Недосказано и недослушано

— Нами командует мужик без яиц, и вам пох? — Ебало на ноль, Черный. Если у тебя есть претензии к командиру, выскажи их ему в лицо. А то пока что кажется, что без яиц здесь ты. — Да блять, я серьезно. Это ж пиздец. — Тибет вывел нас из окружения, говно ты ебаное, неблагодарное. — Да, а кто нас в их тылы затащил? — Генерал приказал. Мы выполняли боевое задание, если ты не забыл. Это не прихоть командира. Кай не двигается, продолжая делать вид, что спит. Хотя уснуть в трясущейся на ухабах машине даже после сорока восьми часового ожесточенного боя невозможно. Но он все равно не открывает глаза, не вмешивается, лежит себе, подогнув колени и скрестив руки на груди. Он уже не пытается ни с кем спорить, лезть в драку, объяснять солдатам их место. Этот этап был пройден на моменте принятия его нового положения. Каким бы классным командиром он ни был, все в первую очередь видели в нем мужика без яиц. Он даже как-то услышал, что бойцы другого подразделения говорили о нем «Кто? Тот кастрат?» Это было больно слышать. Очень. Пиздец как больно и несправедливо. Потому что к бойцам, потерявшим руки и ноги, обычно относятся с уважением. Подавляющее большинство и его уважают безмерно, но находились и те, кто пытался хоть как-то поддержать свой авторитет, прибегнув к таким грязным и совершенно точно не практичным методам. Связь появляется спустя пару десятков километров, когда они наконец-то выезжают из зоны действия глушилок. На телефон тут же приходит несколько сообщений, и он торопливо, разрушая легенду о своем якобы сне, лезет в нагрудный карман. Кир: «Как ты?» «Ты живой?» «Пожалуйста, отпишись как сможешь. Мы волнуемся пиздецки.» Улыбнувшись, Кай печатает все еще дрожащими пальцами: «Жив, здоров. Немного бедро осколками задело, но все ок. Едем в точку эвакуации.» Впереди его ждет неделя отдыха, а потом снова в пекло, выполнять боевые задания. Кира и Руслана он сможет увидеть только через месяц.

***

Кай осторожно поворачивает ключ в замке и на цыпочках входит в квартиру. Бесшумно ставит дорожную сумку у входа, снимает обувь, куртку и шагает в спальню. Любовники ожидаемо спят, все-таки на часах четыре утра, и так его эта картина умиляет, что он застывает на минуту, рассматривая их. Руслан как обычно на спине, подложив руку под голову. Заросся уже как моджахед! Кирилл на животе, высунув ногу из-под одеяла. Захотелось пощекотать торчащую розовую пятку, но вместо этого Кай раздевается до трусов, крадется между мужчинами и ложится на край подушки, наконец-то выдыхая от облегчения. — М-м, Рус, откатись нем… стоп, что? Кир резко открывает глаза, Руслан тоже дергается, и они оба шокировано взирают на него. — Сюрприз! — улыбается Кай, залезая под одеяло. — Боже, кроватка… — Почему ты нам не сказал?! Мы бы встретили! Мы ждали тебя только завтра! — Самолет вылетел раньше, потому что на следующий день весь город накрыла бы песчаная буря, — поясняет мужчина, коротко целуя сначала одного, а потом другого. — Все, спите, утром попиздим. Кирилл подползает к нему под бок, обнимая поперек живота, Руслан с другой стороны, крепко сжимая его ладонь. Только вот так, между ними Кай может спать спокойно, не боясь, что опять упадет с кровати или словит сонный паралич. Теперь рядом всегда две пары рук, которые готовы подхватить его, если он снова сорвется вниз.

***

— Давай мне рецепт, иди домой и отдыхай, а я поезжу по аптекам поищу, — командует Руслан, требовательно протягивая руку. — Эй, я в состоянии сам поехать, — фыркает Кай, не спеша вытягивать сложенный вдвое листок бумаги, который ему выписал андролог. — Не упрямься. Ты только с самолета. Это тоже его не переубедило, и тогда Руслан переходит к тяжелой артиллерии: — Ладно. Кир хочет заебать тебя до потери сознания. — О, так бы и сказал! — восклицает Кай, отдавая ему рецепт. — Но мы все равно будем ждать тебя. Мне, тем более, надо промыться и уколоться. А еще побриться. Тебе тоже, кстати, будет не лишним. А то я тебя сегодня поцеловал, а потом отплевывался. — Типа ты не бородатый, — скалится Рус, дожидаясь, пока любовник выйдет из машины. — Я недолго. Не шалите. Кирилл его действительно ждет. — Что сказал врач? — спрашивает он, выходя в коридор. В глазах светится неподдельная тревога, и Кай не может сдержать улыбку. — Да нормально все, чего ты! Результаты анализов придут только послезавтра, потому он дал стандартный рецепт. Потом съезжу откорректирую на следующий раз. — Ты не спрашивал про какие-нибудь новые препараты? — Кир, это не препараты. Это заместительная терапия тестостероном. Ничего лучше того, что мне выписали, чтобы я мог работать, они не изобретут. По крайней мере, новые яйца у меня не отрастут. Парень на это только морщится. Такие шутки он не любит, а вот Кай не знает, как жить без юмора. Постоянно тянуть прикол со своего увечья он тоже, наверное, не может, но и рыдать и жаловаться на жизнь не собирается. Но Кирилл действительно переживает. — Прости, — шепчет Кай, подойдя ближе и заковывая его в крепкие объятия. — Я знаю, что ты волнуешься. — А если бы тебе не хватило ампул? Что тогда? — бубнит он ему в плечо. — Ты и так сделал большой перерыв. — Считал? — скалится мужчина, еще сильнее его обнимая, прижимаясь щекой к виску. — Длительные перерывы нельзя делать, это да. Но две недели — это не критично. Они молчат какое-то время, и только через пару минут до Кая доходит. Он отстраняет от себя Кира и серьезно произносит, глядя ему в глаза твердым взглядом: — Нет, я не брошу работу. — Почему? Так нравится лезть в самое пекло? — роняет Кирилл, глядя куда-то сквозь него. — Ты можешь найти любую работу здесь. Все что угодно, но… — Там я чувствую себя собой, — безапелляционно обрывает его Кай. — Можешь называть это компенсацией, но я хочу держать в руках автомат. Хочу убивать террористов, которые сделали это со мной. Хочу жить надеждой, что однажды я… — он морщится, прежде чем закончить: — застрелю того, кто держал топор. Губы Кирилла кривятся, будто он хочет сказать что-то, но говорить не о чем. Кай стоит на своем. Вот уже год их отношений он стоит на своем, и с этим приходится считаться.

***

— Ты уверен, что хочешь этого? — шепот Кирилла над ухом вытягивает в реальность. Кай открывает глаза, натыкаясь взглядом на внимательный, сосредоточенный взгляд Руслана, на котором он лежит плашмя. Его член глубоко в дырке, движется медленно, раскачиваясь, и по телу бегут мурашки. — Да, — произносит в ответ Кай и тянется к Руслану за поцелуем. Он даже не спрашивал, он знал. Все с самого начала знал. Кир за спиной возится, потом скользкими пальцами еще раз смазывает перерастянутую дырку, вставляя то один, то два, а потом и три пальца. Кай замирает, утыкаясь взмокшим лбом в плечо Руса. Тот успокаивающе гладит его по плечам. Держит крепко. — Я осторожно, — предупреждает Кирилл и наконец-то приставляет головку своего члена к покрасневшей дырке. И начинает входить. У Кая едва искры из глаз не сыпятся. Он пытается держать себя в руках, хватается за Руслана и мычит, проваливаясь во тьму. В свой кошмар. Боль. Он зажат с двух сторон. Обездвижен. И два члена будто поршни ходят в его заднице. Кай жмурится так сильно, что под закрытыми веками взрываются фейерверки. Кусает губу, представляя, что сейчас он где-то не здесь. Он далеко. Так далеко… Мускусный запах свежего мужского пота, легкий флер шампуня, аромат кондиционера для белья от свежевыстиранных простыней — все это исчезает. Каю кажется, что его снова утыкают в мокрую землю мордой. На зубах скрипит песок, грязь забивается в нос и рот, попадает в глаза. Он пытается сделать вдох, но только беспомощно скулит. Боль в промежности так похожа. И когда-то тогда у него еще были гениталии. Чертовы террористы любили давить их сапогами. Сейчас ему кажется, что он ощущает те самые фантомные боли. Кай что-то говорит. Кажется, на урду. Просит остановиться, прекратить издеваться. Плачет. И все вдруг действительно прекращается. Кир выходит из него, а потом и Руслан. Его переворачивают на спину, открывая мокрое от слез лицо, а он не может открыть глаза. Почему все прекратилось? Он только слышит голос Кирилла: — Руслан… Что мы делаем? — Трахаем его. — А почему мне кажется, что мы его насилуем? Кай открывает глаза, зло вытирает слезы. Дырка пульсирует и не хочет закрываться, все тело еще дрожит, сердце стучит в груди, но он начинает приходить в себя. — Он не здесь. Ты что, блять, не видишь, что он не понимает, с кем вообще в постели! Кай хочет запротестовать, но тогда придется соврать. А это чистая правда. Руслан смотрит на парня нечитаемым взглядом. Вернее, в нем столько намешано, что и не разберешь. Но главенствует сожаление. А Кирилл в ужасе. Он смотрит на лежащего на кровати дезориентированного любовника и наконец произносит: — Я себя насильником чувствую. — Это не так! — хрипло выдыхает Кай, поморщившись, садится на постель и тянет к нему руку. Но Кир его игнорирует. Он начинает понимать, и приятным этот момент назвать язык не повернется. — Тебе хоть когда-нибудь было с нами хорошо? — горько спрашивает он, уныло ссутулив плечи. — Мне всегда с вами хорошо! — уверенно произносит Кай, все же хватая его за запястье и подтягивая ближе. — Просто я утратил чувствительность и либидо. Таковы последствия… кастрации. Это не твоя вина. Я хочу секса с вами головой, сердцем. Понимаешь? Руслан тоже подползает ближе к ним, успокаивающе поглаживает по спине. Кирилл молчит какое-то время, а потом набрасывается на него. — Ты знал! Ты знал и не сказал мне, что он представляет то, что было в плену! Ты молчал! — Я просто не могу физически, я не… — пытается объяснить Кай, но Кирилл и ему бросает обвинения: — Ты врал! Ты заставлял меня тебя мучить! Вы оба! — Я получал от этого удовольствие… — Нет! Ты пытался переиграть то, что было в плену. Но это ошибка! Сколько б раз ты не разыгрывал этот сценарий, прошлое не изменить. Ты был беспомощным там, но делал максимум, чтобы выжить. Пойми, ты не смог бы лучше! Не надо пытаться! Кира откровенно несет. Он едва в истерику не впадает. Видно, что держится из последних сил. Схватив свои штаны, он быстро надевает их и выскакивает из спальни, громко хлопнув дверью. Кай в отчаянье смотрит на молчащего Руслана и горько выдыхает: — Никогда уже не будет как раньше, да? — Да. Сожалею, — бормочет Рус, тоже поднимаясь и одевась. — Он не поймет сам. Но я поговорю с ним.

***

Кир обидчив. Это Кай понял почти сразу, в самом начале их отношений на троих. Он обижался не часто, не без повода, но, если уж таил на кого-то обиду, то это надолго. Кай не знал на какой кобыле к нему подъехать. Парень был холоден, на контакт не шел, отвечал односложно, а в постели отворачивался от них обоих и засыпал. И так всю чертову неделю! — Я не знаю, что делать, — произносит Кай, прижимаясь к боку Руслана и тоже закуривая. — Я не хочу уезжать, не помирившись. — Когда у тебя самолет? — Пятого. Еще есть немного времени, — мужчина выдыхает дым, опирается о перила и горестно вздыхает: — Я и подумать не мог, что для него так важно мое удовольствие. — Он тебя любит. Мы тебя любим. — Но я… — он морщится, затягивается до покалывающей боли в легких и, выпустив дым, шепчет: — Но я не могу физически. Блять, как бы я ни пытался, я не могу! Боль я хотя бы чувствую, а удовольствие — почти нихуя. Не можем же мы только пальцами в заднице играться да язык в дырку засовывать! Я хочу ваши члены, я хочу, но… Руслан его притягивает к себе, обнимая за плечи, целует в висок и твердо произносит: — Он понимает это. Но он не понимает, что боль тоже можно желать. — Я знаю, что это нездоровая хуйня, — отзывается Кай, льнет к нему, желая стать еще ближе. Сказывается тактильный голод. Он-то думал, что успеет всласть натрахаться, прежде чем снова улетит в мясорубку, а тут такая лажа! — Это абсолютно точно ненормально, получать удовольствие от воспоминаний, как тебя мучали, но это именно то, что происходит! Наверное, я вконец поехавший. Вздохнув, Руслан разворачивает его к себе, отводя руку с сигаретой в сторону, смотрит в карие глаза и произносит убежденно: — А ты думал, можно остаться нормальным после того, что ты пережил? Ты романтизировал военщину, я знаю, но в первый же месяц понял, куда попал. Разве не так? И ты должен был знать, что никогда не станешь прежним. Даже если бы не тот плен, ты бы изменился. Я там тоже изменился. Думаешь, мне приятно осознавать, что я получаю удовольствие, когда делаю это с тобой? Кай смотрит на него, слушает, вспоминая, как почти то же самое они уже говорили друг другу несколько лет назад. Еще до плена. — Ты стал мазохистом, — продолжает Руслан, крепко удерживая его в своих объятиях. — Ты и раньше им был, но теперь уже все, бесповоротно. А я стал садистом. И тоже ничего не смогу с этим поделать. Мы с тобой созданы друг для друга. И Кир тоже. Он разбавляет это безумие, вносит в него адекватность. Он правильный, нормальный, заботливый человечек, который следит, чтобы мы друг друга не убили. И сейчас ему очень больно и обидно. — Я не знаю, как с ним помириться, — с сожалением шепчет Кай, прижимаясь к его груди. — Ты знаешь. Ты всегда знал.

***

Кай замирает на пороге кухни, рассматривая Кирилла, колдующего над кофемашиной. За год парень сильно возмужал, раздался в плечах, да и черты лица стали мужественнее. То ли занятия спортом так на него влияют, то ли действительно возраст. Двадцать восемь уже не шутки. Он рассматривает его так долго, что подвисает и, когда Кир оборачивается, держа в руках излюбленную кружку с кофе, вздрагивает. — Сделаешь и мне? Кирилл приподнимает бровь, но принимается готовить, а Кай присаживается на край подоконника и закуривает. — Я уезжаю пятого, — сообщает он, выдыхая дым. Нервничает. Пальцы подрагивают, курит быстро, в несколько затяжек и до самого фильтра. — Когда вернешься? — голос у Кира ровный, глубокий и совершенно отстраненный. На контакт идти не хочет. — В октябре. Точно пока не знаю. Кирилл кивает, гипнотизируя взглядом чашку, в которую тонкой струйкой льется ароматный кофе. А потом ставит чашку перед любовником и спрашивает твердым голосом: — А если тебя снова захватят в плен? Кай чувствует, как у него дергается уголок губ, но не потому что ему пиздец как весело. Сказать, что он не думал об этом — вранье. Это его главный ночной кошмар. — На этот случай у меня есть пистолет, — признается он, потому что как раз вот это правда. Живым он больше не сдастся. Он видит, как кривится Кир, отворачиваясь, чтобы уйти, а потом кидает вдогонку. — Я хочу тебя. Парень замирает. Его плечи напрягаются. Кажется, он сейчас заорет на него, выматерится, а потом еще и врежет. — Я скучаю, Кирилл. Ты нужен мне. — Я, или насильник, роль которого я играю? В его голосе столько боли и горечи, что в ней можно искупаться. — Пожалуйста, Кир. Не вини меня в том, что я не такой, как ты ожидал. — Что?! — шипит парень, резко развернувшись. — Я? Виню тебя в том, что ты такой?! Нет, мой милый, я обижен на то, что ты не рассказал, какой ты на самом деле! Ты разыгрывал спектакль каждый раз, притворялся, имитировал. Зачем? Он подходит ближе, ставит свою чашку на стол с грохотом, так что кофе выплескивается через край. — Я был убежден, что тебе приятно, и потому делал все, как ты хотел! А ты ни разу не останавливал меня! Боже, Кай, зачем ты так?.. Кирилл дрожит, сжимает кулаки и смотрит на него с непониманием. Он действительно не может понять. — Я всю эту неделю прокручиваю в голове наш первый секс. Я думал, что, если ты меня не останавливаешь, значит, все окей. А ты… — Все было хорошо, — мотает головой Кай, обрывая его на полуслове. Он тоже помнит тот раз, когда Кир показал зверя внутри себя. Позже он часто фантазировал об этом, но, к сожалению, больше Кирилл его не спускал с цепи. Держал себя в руках. — Нет, не было хорошо! Я думал, тебе приятно. Кай чувствует, что начинает злиться, потому тоже повышает голос, раздраженно бросая: — Боже, не будь ребенком! Как кастрированный ублюдок мог получить два оргазма подряд? Как я вообще мог получить то, что в твоем понимании оргазм? — Тогда зачем ты это делаешь?! — кричит на него в ответ парень, толкая в плечо. Они почти одного роста, но Кай почему-то чувствует себя и меньше, и младше. Он трет лицо ладонями, не зная, как объяснить. Руслан понимал его без слов, но не мог дать ему то, что давал Кир. А донести до Кира словами… как? — Я не знаю, — начинает он уже спокойнее. Снова закуривает, нервно комкая пальцами фильтр. — Адреналин, видимо. Страх вызывает томление в животе. Где-то под солнечным сплетением. Мне нравится это ощущение. Оно схоже с возбуждением. А когда и возбуждение присутствует, то вообще… отлично. Наверное, мозг так компенсирует недостаток чего-то там. Кир слушает его внимательно, но смотрит с недоверием. И Кай продолжает, глядя куда-то сквозь него. — Когда вы с Русланом доставляете мне какие-то яркие ощущения, будь то боль или удовольствие, или щекотка, или что там еще кожа способна ощущать, я… в общем я хочу этого. — А… — А что на счет фантазий, то тут уже сложнее. Он хмурится, подбирая слова, и наконец выдает. — Ты можешь считать меня конченым психом, но, вспоминая все те моменты, которые я пережил в плену, я возбуждаюсь еще сильнее. И это необъяснимое говно. Раньше, — ты прав! — я пытался их переиграть, осознать, где совершил ошибку, где должен был стараться лучше, чтобы всего этого избежать. И в какой-то момент… — он хмыкает, затягивается, давая себе пару секунд на осмысление. Признаваться в этом больно и тяжело. Тем более Киру. Но Кир понимает. Берет его руку и крепко сжимает, поглаживая ладонь большим пальцем. Смотрит ему в глаза осознанным взглядом, наконец-то готовый услышать. — Поверь, для меня это было шоком, — кривит губы в улыбке Кай. — Я жить после не хотел. Всегда хотел, всегда боролся, а когда понял, что возбуждаюсь, вспоминая, как меня… ну, насиловали. Или пытали. Или даже кастрировали, хотя тогда я уже шальной был и плохо помню. Кирилл болезненно выдыхает, порывисто обнимая его, притягивая к себе за шею. Они молчат очень долго. Кай чувствует, как бешено бьется сердце в груди любимого человека, и сожалеет, что рассказывает ему это все. Но он должен. Потому продолжает бубнить ему в плечо: — Когда немного отошел от шока, решил проверить. Вибропуля в задницу, максимальная интенсивность, и понеслась! Я вспоминаю их голоса, комментарии, действия. Я себя тогда таким гандоном ощутил, ты бы знал. При том что в реальности, тогда, в плену, это было нихера не сексуально! Ни капли, ни на секундочку! Это было пиздец как страшно и больно. Я был в отчаянье и прощался с жизнью много-много раз. Он отстраняется, украдкой вытирая мокрые глаза. Черт, да что же это он?! — Я первый год вообще людей сторонился, как понял это о себе. Ощущал себя грязным, жалким и порочным. А потом и на этот «товар» нашелся свой «покупатель». Я встретился с извращенцем, для которого мои увечья казались самой сексуальной хуйней, которую он когда-либо вообще видел вживую. И я понял, что секс может приносить удовольствия не только благодаря физическому воздействию. Фантазии добавляли остроты. Кир вдруг поднимает голову и смотрит на него своими большими неподвижными глазами. Молчит какое-то время и наконец упрямо произносит: — Твоя психика защищается, чтобы ты с ума не сошел. Я не знаю, стоит ли подыгрывать ей. Я правда не уверен, что для тебя это единственный выход. Говорил с психиатром или психотерапевтом, или сексологом? Умилившись, какой он все-таки милый и невинный еще мальчик, Кай отвечает: — Ходил на групповые занятия для ветеранов в самом начале. Никаких положительных сдвигов. Зато, если меня отодрать хорошенько, я потом сплю крепче… Он откровенно скалится своей белозубой акульей улыбкой, и Кирилл замирает, глядя на его рот. — Обожаю твои губы, — завороженно шепчет он. — Эти губы хотят сделать тебе приятное, — произносит в ответ Кай, одаривая его легким поцелуем. Кир сжимает руки сильнее, обнимает его крепче и, кажется, что на мгновение даже забывается. А потом отстраняется и твердо произносит: — Нет. Я не буду потакать твоим желаниям, пока мы не проконсультируемся с психиатром. — Психиатром! — фыркает в ответ Кай, отведя глаза в сторону. Но потом находит решение. Правильно говорил Руслан. Он всегда знал, как с ним помириться. — Покажи мне, как ты считаешь правильно? Займись со мной сексом, который вылечит меня. У Кирилла глаза темнеют. Он душит в себе зачатки потрясающего доминанта, и его чрезмерная забота теперь кажется неуместной. Но Кай подыгрывает ему. Позволяет отвести себя в спальню, уложить на кровать, раздеть. — Одним языком не отделаешься! — заявляет мужчина, все еще не решаясь развести колени, демонстрируя промежность. Хотя ничего там такого нет. Там вообще ничего нет. Вместо мошонки аккуратный шрам. Вместо члена — дырка. Но стеснение не проходит. — Лежи, — шипит на него Кир, доставая смазку из ящика тумбочки. Льет на пальцы, согревает. — Будешь говорить со мной, понял? — Да, капитан, — весело отзывается Кай и позволяет развести себе ноги. Кирилл вообще приподнимает его задницу, укладывая на подушку, и только тогда касается пульсирующего сфинктера. Один палец на две фаланги, потом сразу же второй. Особая растяжка не требуется, неделю назад они с Русланом трахали его вдвоем. — Что чувствуешь? — Ты массируешь мне простату, — сообщает Кай, прикрывая глаза. — Когда тебе делают приятное, фантазии не появляются? — Нет. Это даже близко не похоже. Кир вдавливает еще не разбухшую простату в стенку, добавляет третий палец. — А что похоже? Кроме как когда в тебе член. Помолчав немного, Кай решает, что признаться все же стоит. Хотя это и способно сломать их сексуальную жизнь. — Когда я сосу. Особенно, если глубоко. Особенно, если кто-то держит за волосы. — Они делали это с тобой? — Да… Кай вздрагивает, когда его губ касаются кончики пальцев. Не прекращая его трахать одной рукой, вторую Кир пристраивает к его рту. Он открывает глаза, ловит губами пальцы, обводит каждый языком, но в глотку их ему никто совать, кажется, не планирует. Кирилл нависает сверху, всматриваясь в его лицо. Возбуждение заметно, но взгляд осознанный. И дыхание прерывистое, и щеки покраснели… Отлично. Парень продолжает свои действия, а потом спрашивает прямо: — Ты можешь кончить хоть от чего-нибудь? — Уже нет, — отзывается Кай, выпустив его пальцы изо рта. В голосе звенит отчаянье, на ресницах дрожат слезы. — Прости меня. — Тш-ш, ты не должен извиняться. Я просто выясняю границы, понимаешь? — Да… Кирилл возвращается к его заднице, склоняется ниже, обводя языком сморщенную дырку. Запускает кончик, вырывая из горла Кая вскрик. А потом поцелуями касается чувствительного шрама на месте мошонки. Удерживает его колени, когда тот пытается их свести, спрятаться, и делает то, чего Кай еще никому не позволял делать. Поднимается выше и ныряет языком в оставленную щелку уретры. — Ах, Кирилл, пожалуйста! — Тебе приятно или не приятно? — Это не…! Это не нормально! — Приятно или нет? Кай тяжело дышит, трет красное от стыда лицо, а потом все же закрывает руками пах. Для него это что-то невероятно личное. С задницей он позволяет делать что угодно, а вот с тем, что осталось от его половых органов… — Кир, пожалуйста, просто трахни меня, — шепчет он обессиленно, и Кирилл кивает. Надевает презерватив, смазывает свой член и приставляет к скользкой дырке. Идет почти свободно, как по маслу, но быстрый перепихон не входит в его планы. Он снова сжимает его колени и принимается подбирать темп и угол, всматриваясь в лицо любовника. Наконец-то находит точку удовольствия и удерживает нужную скорость, не отрывая взгляда от Кая, который хватается руками за подушку, на которой лежит, и кусает губы. — Открой глаза, — просит Кирилл, полностью забив на собственные ощущения. Он слишком сконцентрирован. — Я н-не могу… — Ты здесь? Ты со мной? — Да-а! Он сам чувствует, как подводит его к краю, знает, что не доставляет боли. Хорошая растяжка, смазка, не слишком большой член, возбуждение. Ничего такого, что бы с ним делали в плену. Горькое сожаление, что он не может довести Кая до оргазма, бьет по мозгам, но он продолжает работать тазом, пока сам не эякулирует. Без особого удовольствия, потому что его не с кем разделить. Но Кай в прострации. Он тяжело дышит, сжимает пальцами свои волосы, и выглядит удовлетворенным. По-хорошему удовлетворенным, а не как обычно, когда он будто теряет связь с реальностью. Кирилл осторожно выходит из него, завязывает презерватив узлом и только потом ложится рядом, обнимая поперек живота. — Мне так жаль, — шепчет он, утыкаясь носом в плечо. — Так чертовски жаль, что это случилось с тобой.

***

Самолет приземляется на военном аэродроме в 03:16. Кай закидывает на плечо рюкзак и вместе с другими ребятами выходит на твердую землю. Ночь ясная, лунный свет заливает пустынные пейзажи серебром. Спать хочется пиздец как сильно, а ночь впереди тяжелая. Придется спать в машине, повалившись друг на друга, потому что места, как обычно, для всех не хватает. Координатор проводит их на парковку, выдает документы и желает удачи. В 05:57 появляется связь, когда они проезжают какой-то крупный населенный пункт. Только тогда Кай закидывает в их общий чат фотку своей уставшей физиономии и короткое сообщение «долетел, едем получать оружие». Только в 08:28 они приезжают на точку. Привычная тяжесть автомата успокаивает, а плошка каши и сухого хлеба хоть как-то набивает голодный желудок. На плечо вдруг ложится тяжелая рука. Кай хмурится, оборачивается и тут же растягивает губы в улыбке. — Здорово, Тибет! — приветствует его старый знакомый. — Привет, Мохнатый. Давно не виделись! Они жмут друг другу руки, садятся рядом и затевают разговор. — Моя мне такой шум подняла, мол, больше не отпущу! А я ей: вот родишь третьего, тогда брошу войнушки. И знаешь что? Присылает мне вчера тест с двумя полосками! — Ого-о! Поздравляю, Володь, в третий раз отцом будешь! — Надеюсь, на этот раз дочь. А то два сына из меня всю кровь высосут! Они разговаривают до самого обеда, и на курилке, и в душе, и в казарме, где им благосклонно выделяют койки рядом. — Хочешь возле стены? — предлагает ему Мохнатый, кивая на выделенную ему кровать. — Можем пойти попросить поменяться. — Не надо, спасибо, — дергает плечом Кай, устраивая на полу свой пока что сложенный спальный мешок. Кровать ему не нужна. Он уже смирился с тем, что на мягком матрасе и вкусно пахнущей подушке сможет спать только между Кириллом и Русланом. Да и с тем, что на него все косо будут смотреть, тоже смирился. Вот дурак, в спальном мешке на бетонном полу, вместо того, чтобы на относительно мягкой кровати! Ничего, это на пару дней. А потом все они будут спать или в палатках, или в окопах. — Уже получил распределение? — интересуется Мохнатый, устанавливая автомат у стены. — Та я как обычно со своими. А ты? — Нет еще. Моих же расформировали. Слышал, не?.. Они говорят и не могут наговориться. Так давно не виделись, так много всего произошло… Они шепотом переговариваются даже после отбоя. Один на кровати, укрывшись шерстяным одеялом, другой на полу в спальнике. А через два дня их раскидывает в разные концы страны.

***

— Мордой на землю, руки за голову! — кричит над ухом на ломаном английском террорист. Кай тянется к кобуре, но его руку заламываю за спину. В затылок тычется дуло автомата. «Нет» — проносится в голове паническая мысль, — «только не опять!» Его обезоруживают, забирают даже нож и переворачивают на спину. Беспощадное солнце слепит глаза. Хочется пить, от удара об землю в голове мутно. — Штаны с него снимите! — рычит кто-то, и Кай дергается всем телом. Штаны? Блять, что за хуйня? Никто не раздевает пленных прямо в месте захвата! — Не надо! — кричит он, отбрыкиваясь. Штаны уже где-то в районе щиколоток, зацепились за берцы. — Отпустите! Прекратите! Мольба на языке урду дается ему легко. Сколько раз он повторял одно и тоже? Не надо. Пожалуйста. Хватит. Прекратите. Отпустите меня. Больно. Зачем все это? Один из боевиков склоняется к нему, трепыхающемуся как рыба, выкинутая на берег волнами. Все вокруг меркнет. Он закрывает солнце. Его плечи крепко прижимают к полу, ноги удерживает еще кто-то. Чертовы штаны не дают возможности отбиваться. Да пристрелите же его уже кто-нибудь! Хватит! Боевик наклоняется еще ниже. Кай отчаянно моргает, пытаясь высушить слезы, и вдруг понимает, что у боевика лицо Руслана… — Тише, родной, тише! — спокойным тоном произносит боевик, придавливая его плечи к земле. Кая будто пинком вышвыривает в реальность, и он обнаруживает себя дома, в кровати. Простыня скомкалась и опутала ноги, Рус держит его руки, Кир успокаивающе гладит по голове. — Тш-ш, — шепчет Кирилл, целуя его взмокший лоб. — Это сон. Это просто сон… — Мохнатый погиб, — хрипит Кай, рывком садясь на постели и закрывая лицо ладонями. — Вечером написал сослуживец. У него жена третьего ребенка ждет. Это должна была быть его последняя командировка. А он… Глухие рыдания рвутся из груди. С двух сторон к нему прижимаются горячие тела, поддерживая, утешая. Но Кай не знает утешения. Он понимает, что это навсегда. И его кошмары, и потери, и постоянное чувство вины перед любовниками за то, что он такой… ущербный. Однако они все еще рядом, а значит, наверное, не все так плохо. Только Володю жалко. Хороший был мужик.