Тайна, сплочённая кровью

Балы. Эти мероприятия, казалось бы, остались в далеком прошлом, до сих пор восхищая своим величием и жестокостью. Пышные платья, разбивающие вдрызг ребра, бодрая мазурка, что танцевалась на протяжении нескольких часов подряд, заставляя изнеможенные тела падать без сознания, великолепные залы, что под конец душили запахом пота и продуктов человеческой жизнедеятельности, превращая убранство в труху, а роскошные фрески — в свидетелей самой настоящей пытки. Балы давно вышли из моды. Но Нокфэлл это не остановило В огромной, украшенной фресками церкви сейчас проводился самый настоящий бал, который легко мог бы потягаться в роскошности с теми, что проводились пару веков назад. Шикарный буфет с дорогим вином, закуски, светские разговоры и красивые платья. Как раз у столика с бокалами стоял не понимающий причину своего нахождения здесь Джонсон, в тщательно отглаженном костюме и маске, закрывающей половину лица. С выпуска из школы прошло около пяти лет. За это время юноша успел переехать, успешно закончить четыре курса университета искусств и продать не один десяток картин. Он стал довольно известным нишевым художником в месте своего проживания и естественно мимо Нокфелла, его места рождения, это пройти не могло. Кажись весь город поздравлял его, расхваливая и восхищаясь как его родная мать в далеком детстве. Ларри отвечал лишь нервной улыбкой, с непривычки и глотал вино, чтоб успокоить тело и нервы. Когда еще на него было направлено такое количество чужого внимания? Некоторых парень ни разу и в лицо не видел, некоторых уже забыл, а третьи были новенькими в городе и просто с восхищением поглядывали на местную «звезду». Раздраженно выдыхая после очередного подобного диалога он опустошал очередной бокал кроваво-красного вина. Сегодня оно, почему-то, было особенно вкусным — Не советую налегать, Джонсон В нос ударил терпкий, до боли знакомый запах ладана и мяты. Ларри поднял глаза и быстро разочаровался, увидев перед собой блондина, с отросшими почти по грудь кудрями. Он был одет неописуемо изысканно. Черная, словно ночь рубашка с рукавами-фонариками, что были аккуратно и явно вручную обшиты алеющими маками, прилегающая словно корсет в талии, строгие брюки, дорогой кожаный ремень и скромный крестик на груди. Лицо разглядеть не удалось, но почему-то взгляд из-под нее был пропитан болью и виной. Это был не тот, кого Ларри ожидал увидеть — А вы еще кто? ‐ спросил он раздраженно, пальцами вылавливая очередной бокал — на этот раз с подноса, что несла приятная на вид девушка Незнакомец отпрянул, словно от удара в грудь. Он глазами, ядовито-черными, пробежался по лицу Ларри, на секунду пересекаясь с ним взглядом. — Простите, не могу разглашать имя до окончания вечера — из-под маски послышался вымученный и сиплый смешок — Таковы правила. Но вас я узнал сразу.вы ведь местная знаменитость, Ларри — Я не настроен на пустые диалоги сейчас, хорошо? Давайте как-нибудь в другой раз. Вы хотели вина? Берите, я отойду. — он, последовав своим словам, отошел на шаг, открывая юноше путь к бокалам. В груди саднило, шестое чувство, пробудившись, кричало о том, что нужно бежать, но не говорило конкретно — к нему или от него. Незнакомец был столь родным, но настолько чужим, эти противоречия вызывали целый коллапс из самых разнообразных эмоций. Ларри сжал ножку бокала сильнее, пытаясь угомониться. Нужно покурить. — Ох нет, я не пью.я лишь. — парень вытянул руку, столь изящную, спрятанную за черной тканью тонкой перчатки. Вторая расположилась на груди, в области сердца, словно показывая чистоту намерений — не окажете ли мне честь, станцевав со мной вальс? Лишь один танец, обещаю — голос его дрогнул, а глаза расширились, словно без слов моля о согласии Ступор накрыл тело Джонсона тяжелой волной. Какой к черту танец? Последнее, чего он хотел сейчас — отплясывать вальс с каким-то незнакомцем. С недавних пор чужие касания вызывали лишь искреннее отвращение. — Слушай, я не знаю кто ты такой, но. — его перебили, нагло хватая его за руку — Пожалуйста. Неприлично отказывать организатору мероприятия, Ларри Было не совсем ясно чего во фразе было больше — отчаяния или раздражения. Но то, насколько он был напористый почему-то пугало. От него исходила опасность, об этом кричало все нутро, в дуэте с инстинктом самосохранения. Ларри ошарашено отдернул руку, желая было послать этого чокнутого к черту, но в его глазах было столько мольбы, что Ларри стало не по себе. По спине пробежали мурашки. Бог с ним — Один танец, вам ясно? И не смейте трогать меня без позволения, иначе я сломаю вам нос даже через эту ебаную маску — видит Господь, он сдерживался как мог На угрозу юноша ответил смешком. Ларри же вскипал с каждой секундой все больше. — Не стоит сквернословить в стенах церкви. Хор прекрасно сочетался с арфами, флейтами и властно стоящим во главе залы органом. Пары двигались словно лебеди на воде, как под наваждением, наполняя воздух изысканной привязанностью, что искрилась меж двух связанных между собой танцем тел. Магия балов подействовала и на Джонсона, который, опровергнув свои же слова, самовольно дарил уже второй танец до одури наглому незнакомцу. В груди саднило от того насколько он был похож на того, о ком Ларри вспоминать не хотел более никогда. Того, кто пошатнул его веру в искренность, любовь и себя самого. Того, кто пропал много лет назад, не оставив за собой ничего. Ничего, кроме режущих сердце и душу воспоминаний, столь теплых и трепетных, столь искренних и нежных, что до сих пор не хотелось верить в то, что все это было искусной ложью. Ларри старался не поднимать взгляда на партнёра по танцам, вслушиваясь в музыку и позволяя ему вести. Руки этого юноши-загадки были холодны, прямо как его, того, чей голос до сих пор преследовал несчастного Джонсона, ибо только так он мог наконец заснуть, только вот они в свою очередь не согревали. Ничьи руки больше не согревали. В раздумьях юноша не заметил, как музыка стало явно тише, а они оказались в небольшой келье. Изящно отдалившись, его партнёр по танцу закрыл за собой дверь, тут же отстраняясь. Все его тело содрогнулось от напряжения. Сквозь маску послышался исполненный тревогой вздох — Ларри.ты должен меня выслушать На секунду его голос стал подозрительно знакомым. Настолько, что одним лишь «Ларри», он словно скальпелем, что заржавел и затупился вскрыл все те швы, что Джонсон годами накладывал на изодранную душу. Парня начало трясти. Он лишь мотал головой, не понимая абсолютно ничего — Ты?.. — выдал он в накатывающей панике. Нет, быть такого не может, он бы не стал. — Свет мой.тише Ярость в секунду залила глаза, затуманила сознание и обрела полный контроль. Так его называл только он. Он, который заставил пройти через все круги ада, он, который был единственным, кто знал что и когда говорить, он, которого Ларри любил и ненавидел до тряски во всем теле. — Трэвис… Ларри, словно сорвавшись с цепи, приложил его головой о дверь. Глухой удар выбил из парня весь воздух, а в глазах блеснул страх. Он старался успокоить Ларри, с глаз которого брызнули слезы, промямлив что-то, но Джонсон не слушал, сцепив пальцы у него на шее. Он душил парня с искренним, маниакальным удовольствием, стараясь вложить в свои действия всю ту боль, что он хранил в себе годами — Я убью тебя, ублюдок!!! Как ты мог, блять, как ты. — он снова приложил парня о дверь, заставляя его неслабо удариться головой. Джонсон шипел сквозь зубы и истерику — Как ты посмел появиться тут после всего что ты сделал, сука, как ты посмел меня бросить?! — в маску прилетел тяжёлый удар, от которого из груди Фелпса вырвался самый настоящий рык. Нечеловеческий, животный рык. Внезапно, руки Ларри сцепили с невероятной силой. Маска валялась в углу комнаты, облачая осунувшееся, болезненно бледное лицо и глубокую царапину от отломившегося куска пластика. Почему же нет крови?.. — Посмотри мне в глаза, Джонсон — второй рукой грубо схватив парня за щеку, он заставил парня повиноваться ‐, пожалуйста, смотри в глаза. *** Темный подвал освещала лишь стрекочущая лампа. Руки скованы кандалами, Фелпс кричит, кричит от боли и агонии, скрючиваясь на полу от беспомощности и жгучей боли. По ту сторону он видит его. Своего отца, что обрек его на вечные страдания. Его стареющее, морщинистое лицо, что выражало перманентное отвращение и разочарование. Душа болела, пульсируя от осознания того, что с ним сделали. Над ним надругались, осквернили, очернили, не давая даже права на смерть. Уши прорезала холодная, окатывающая ледяной водой фраза — Это ради твоего же блага, Трэвис — Заткнись! Заткнись, ублюдок, иначе я вырву тебе глотку к хуям, ясно? — он истерически вопил, стараясь вырваться, не ясно только из кандалов или собственной физической оболочки Тело словно пронзало тысячами кинжалов одновременно. Горло рвало от криков, руки выворачивало, а шею жгло адским огнём. Сам ад не сравнится с этими мучениями, с этой жгучей, пронзающей каждую секунду болью и отчаянием, отчаянием, что криком и слезами вырывались из груди, превращая легкие в труху. Он снова свернулся, стараясь воплем заглушить страдания, облегчить задачу для бренного тела. Мысли роились, все чаще вытаскивая на свет того, кого Фелпс любил. Только мысли о нем помогали пережить этот ад на земле, что циркулирующая кровь, проходил на мгновение и снова накрывал с новой силой Он увидел все. Все годы мучений, жажды, боли, кипы исписанных стихами бумаг, истерики, разодранные стены и разбитую в порывах ярости мебель. Все то, что было рутиной блондина. Годы поисков, попыток сбежать из тюрьмы собственного тела. Годы, проведенные в сжигающем одиночестве. Ларри пытался перевести дыхание, сидя на кресле напротив. Фелпс расположился у его ног, хватаясь за ткань брюк Ларри. Он стоял на коленях, бормоча тысячи и тысячи извинений. Ему не хватало смелости поднимать взгляда. — Прости меня.прости, я ничего не мог.– дышать с каждым разом становилось все труднее. Глаза были суше обычного и если вампиры и плачут — то именно так. Задыхаясь, спотыкаясь о свои же слова, пытаясь сморгнуть всю ту боль, что так долго копилась. Ларри не знал что думать. Слезы застилали глаза, страх неизвестного и шок не давали думать трезво, он никогда не видел когда-то своего избранника таким. Сердце болезненно ныло. Руки рефлекторно потянулись к лицу сидящего напротив в самой настоящей истерике парня. Он мягко, с такой нежностью, словно ничего вовсе не произошло, провел пальцами по щеке Трэвиса — Заткнись уже, ради бога. И он покорно замолчал, поднимая испуганный взгляд. Если бы сердце Фелпса все еще билось, оно бы точно пропустило удар, почувствовав на мраморной коже чужие касания. Ларри улыбался. Болезненно, измученно, но облегченно улыбался. По его щекам, все таким же нежно алеющим, потоком стекали слезы, не останавливаясь ни на секунду. Мгновение и Джонсон опустился к своему мучителю, заключая того в объятия. Он рыдал навзрыд Трэвису в плечо, бормоча, что ненавидит его, что безумно скучал, что готов убить его прямо здесь за все, что он сделал, а Фелпс лишь прижимал его, с трепетом и облегчением поглаживая шелковистые волосы, что неизменно пахли цветочным шампунем — Я никуда не денусь больше, клянусь. Он больше меня не сдержит, слышишь? Его больше нет, меня ничего больше не сможет сдержать, Ларри, клянусь, я клянусь тебе, прости меня, свет мой, прости… — Зактнись, Фелпс. Просто заткнись.