Только моя воля

В деятельности организации «Смерть небожителей» работа была приостановлена. Враги могли посчитать это затишьем перед бурей, и оказались бы абсолютно правы. Требовалась пауза, чтобы обдумать последующие шаги. Лидер организации сидел на привычном месте напротив широких мониторов, раздумывая о своём. Тёплая накидка давно была оставлена вне границ кабинета, в покоях брюнета, оттого было немного прохладно. В очередной раз вздохнув, парень откинулся на кресло и скучающим взглядом оглядел помещение вокруг себя. После долгих часов работы ощущалось некоторое опустошение, неумолимо клонило в сон. Чтобы хоть как-то сбавить дискомфорт, он накрыл пальцами висок и стал массирующими движениями передвигать кожу, создавая и расправляя образующиеся морщинки. Далеко за объяснением такого состояния ходить не нужно. Требовался отдых, как моральный, так и физический. Быть может, следует просто завалиться спать на пару десятков часов, чтобы восстановить силы… Вдруг с другой стороны двери послышались едва уловимые шаги, сразу обращая на себя внимание. Судя по темпу, источником этих звуков был один из его подчинённых — Николай. Спустя пару секунд в дверь несколько раз постучали в хаотичном порядке. — Войди, — сложил ногу на ногу и развернулся на кресле в сторону скоро появившегося на пороге гостя. — Здравствуй~ Гоголь помахал в дружеской манере и прошёл вглубь помещения. Мрачная атмосфера казалась загадочной и даже притягательной, заставляя глаза сильнее напрягаться, чтобы разглядеть находящиеся в полумраке предметы. Встретившись с вопросительным взглядом аметистовых глаз, слабо улыбнулся. — Я соскучился. — Что за чушь? — закатил глаза и сложил руки на груди. Выслушивать реплики слишком артистичного человека желания, прямо говоря, не было, так что Фёдор решил сразу отмести все попытки отвлечь его от работы. — У тебя есть поручения. Если бы ты делал то, что я приказываю, то для «скучать» у тебя не было бы времени. — Плевать я на них хотел, — фыркнул парень, отмахнувшись, по дороге к нему. Однако он быстро переменился и теперь оказался совсем близко. Поставил руки на подлокотники кресла по обе стороны от руководителя и с интересом прошёлся глазами по фигуре перед собой. Самоуверенность так и читалась в его позе и во взгляде, несомненно, доминируя над подошедшим. Но Гоголь очень хорошо знал, что это ненадолго. — Ты забываешься, — сжал губы в одну линию. Раздражения по поводу несоблюдения дистанции со стороны этого заурядного подчинённого младший и скрывать не собирался. В отличие от него, выглядит тот намного свежее и энергичнее. Правда, обычно он не заваливается к нему в такой час. Достоевский тут находится уже достаточно давно, а значит, процент занятости его велик. Парень должен был догадаться, что входить сюда без всякого повода — сама по себе идея не из лучших. — Чшш, не нужно, — улыбнулся, дотронулся до талии и тут же проскользнул пальцами под рубашку парня. Из-за перчаток пальцы не были холодными, но всё равно от прикосновения к оголённой коже Достоевский вздрогнул и поспешил отбросить от себя руку. Похоже, от скуки совсем страх потерял, столь бесцеремонно лезть к нему. Неужели так уверен, что он не сможет навредить ему? Сам ведь даже не знает ничего о его способности, но при этом действует столь опрометчиво… С ним точно что-то не так. — Стоит мне щёлкнуть пальцем — ты исчезнешь с лица земли. Выражение лица было хмурым, будто предсказывая дальнейшую судьбу нарушающего правила субординации. Тем временем в глазах напротив так и читалось желание поистязать нервную систему оппонента. Сам Фёдор не был настроен на это никоим образом. Только и думает, как бы просто вышвырнуть его отсюда, автоматически избавив себя от всех проблем. — Вот этими? Николай взял в руку тонкую кисть правой руки брюнета и припал к костяшкам губами, высматривая реакцию любопытными глазами. Он постоянно позволяет себе слишком много, что очень не нравилось далеко не тактильному главе организации. Тяжело вздохнув, Достоевский попытался вырвать руку из хватки блондина. — Н-не трогай ты меня. Отпустив чужие пальцы, гость усмехнулся. Только Фёдор подумал, что тот всё-таки повёлся на поводу у едва существующей порядочности и угомонился, как проворные пальцы добрались теперь до брюк под рубашкой и чуть поддели ремень. — Так всё, ты доигрался… — сжал челюсти и собрался протянуть руку к шкафчику справа, где скрывался его нож. Может, он и не ранит его, но эффект от подобной вещицы какой-то да будет. Едва она приблизилась к цели, как её перехватили и больно сжали кожу запястья, а после с шёпотом приблизились к уху, отчего тот вздрогнул и сжал челюсти. — Сделай же что-нибудь, ты ведь мой босс… Приложил чужую руку к своей шее, будто подсказывая, что с ним, проказником, стоит делать. Привычная всем повязка, закрывающая один из глаз парня, сейчас не присутствовала на лице, открывая обзор на оба ока с разными оттенками цветных радужек. — Ты… — нахмурился Фёдор под напором, сжимая чужую шею тонкими пальцами. Хоть он и не говорил об этом Гоголю, его гетерохромия казалась брюнету весьма эстетичной. Даже обладала некоторой символикой, будто предупреждая людей о его неординарной личности. Но, как можно заметить, открывает он свою особенность только перед единицами, одним из которых и был Фёдор. Под прицелом этих пронизывающих глаз парня стал одолевать жуткий дискомфорт. Нет, в целом, как только Гоголь появляется в метре от него, уже хочется опасаться, мало ли что он выкинет. Редко это попытки навредить, максимум нарушить личные границы, поиграть на нервах. Но это так часто последнее время происходит, что Достоевский не в силах больше терпеть. Пальцы сами по себе сжались на тёплой коже, перекрывая у того доступ к кислороду, но внутри Фёдора начали зарождаться крайне непонятные чувства, призывающие отступить и прекратить эту бессмыслицу. — Сильнее, я так хочу этого, — наигранно прохрипел блондин, даже не пытаясь вздохнуть, утопая в поглощающем разум недостатке воздуха. — Ты хочешь, чтобы я прикончил тебя своими же руками? — надменно сверкнул взглядом и поднял бровь. На лице напротив словно читалось «Разве я многого прошу?». Однако просил он действительно слишком много. На то, чтобы не доводить дело до конца, у брюнета были свои причины, но он не откроет их даже самому себе. Вздохнув, всё же поспешил убрать от него конечность и откинулся на спинку кресла. — Я не собираюсь мараться в твоей грязи. — Но ведь ты так меня ненавидишь, — снова оказавшись непозволительно близко, парень сошёл на шёпот. — Разве не проще избавиться самолично? Тогда давай… Говорил неторопливо и томным голосом тому на ухо, искренне делая вид, будто не замечает проявившиеся мурашки на чужой коже. Он уже так близок к первой трещине на маске безразличия… Тут же на губах расцвела самая что ни на есть добродушная улыбка, но чуть выше в зрачках так и плясали огоньки сумасшествия от трепещущего чувства интриги. — Хватит, — приказным тоном оборвал речь брюнет. Незамедлительно отбросил фаланги пальцев, а после оттолкнул от себя подчинённого. Поспешив встать с кресла, увеличил расстояние между ними и встал возле стола. — Проваливай. — Думаешь, больно? — хмыкнул блондин, не отрывая от него взгляд. Каким бы холодным ни пытался казаться брюнет, волнение и раздражённость всё равно вырывались наружу. С таким Фёдором, впрочем, он уже более-менее согласен контактировать. Однако перед ним был всё ещё образ. Образ недосягаемого холодного мужчины, который не жалует ласку и обрывает все связи с окружающими его людьми. Разрывает, даже не смотря на то, как трепетно и старательно они их настраивали. — Ты делаешь намного больнее, отталкивая меня при каждой моей попытке с тобой сблизи… — Ты здесь лишь потому, что я считаю это нужным, — нахмурился, наблюдая за чужим притворством, в чём он не сомневался. — Как только нужда опустится до нуля, я выброшу тебя, как вшивую псину. Обычно он не бывает таким грубым, обходясь нейтральными словами, но происходящее его уже изрядно выбесило. Чушь, которая слетает с губ этого клоуна, тоже оказывала действие. Его харизма и способность были весьма полезны, но при разговоре Достоевский уставал от его попыток строить из себя того или иного человека. Можно было подумать, что слова как-то повлияли на Гоголя, потому что после них он сложил руки на груди и уткнулся в точку на полу, раздумывая о чём-то своём, с безразличием на лице. Убедившись в спокойствии парня, спустя несколько секунд Фёдор решил для себя покинуть помещение, оставив подчинённого здесь одного. Однако стоило оказаться у выхода, как его снова схватили за руку и толкнули к рельефной поверхности двери. Почувствовав в спине резкую боль, Фёдор выдохнул и по-настоящему насторожился поведению парня перед собой. Столько попыток было приставать к нему по разному поводу, но при всём этом Николай никогда не причинял ему боли. Теперь же его не собираются просто помучить глупыми вопросами и оставить в покое. От осознания этого паника начала поглощать разум, а намерения Гоголя становились более ясными и твёрдыми. — Если не прекратишь, я… — начал говорить Достоевский, возвращая лицу вид спокойствия и хладнокровия, однако голос дрогнул, заставив его владельца мысленно выругаться. — Закричишь? — хищная улыбка не предвещала ничего хорошего, а запястья, которые нещадно сжимали, начали уже неплохо так болеть. — Ты же понимаешь, что отсюда живым не выйдешь? — сощурил глаза Достоевский, одновременно раздумывая над путями побега от цепких лап этого человека. — Если это моя последняя возможность коснуться тебя, то я к этому более чем готов, — приблизился к лицу брюнета, щекоча щёку растрепавшимися белыми волосами. С виду казалось, что рост у них примерно одинаковый, однако телосложение Николая давало несколько другое ощущение ситуации. Неужели у того действительно что-то случилось с головой, раз он так изменился с их последней встречи? Никогда не скрывал недовольства и всегда высказывался ему в случае чего, отчего же сейчас в глазах виднелись непонятные брюнету нотки? Будто злость, но при этом некоторая взволнованность… — Прекрати это, — отвернулся и вздохнул от прикосновений губ к коже в районе шеи. — Идиот… — Влюблённый идиот, — прикрыл глаза Николай, вдыхая запах так близко находящегося к нему руководителя. — Ты… Агрх, что тебе нужно? — прозвучавшая фраза ввела в нервозность, а болезненный укус на чувствительной поверхности кожи только подлил масла в огонь. — От тебя? — отстранился и искренне улыбнулся. — Ничего. — Тогда что тобой движет? — Я сумасшедший, Федь, откуда у меня мотивы, — помотал головой, погладив пальцем бледную щеку темноволосого. — Уйди, и я тебя пощажу. Произнёс, чтобы наконец завершить этот спектакль, и серьёзно взглянул в его глаза. Может, он вовсе невменяем? Хотя зрачки не расширены, манеры и движения вполне естественные, не считая хватки на запястьях, а прикосновения плавные и аккуратные. Их он всеми силами пытался игнорировать, однако давалось это крайне тяжело. — Мне не нужно это, — огладил хрупкую на вид талию и часто вздымающуюся грудь через рубашку и наклонился к уху. — При всем моем желании, ты один из важных подчинённых, — как бы указывая на причину, почему этот слишком смелый человек ещё может дышать, озвучил мысль Достоевский. — У меня всё продумано, я не могу раньше времени от тебя избавиться. — Я важен тебе? После сказанного загадочно улыбнулся и прополз ладонью под ткань рубашки, встретившись с разгорячённой кожей. Достоевский понял, что упустил момент, когда тот снял перчатки, теперь чувствуя на животе тепло его пальцев, а не бархатистость красных перчаток. — Не мне, делу. Хоть плавные прикосновения и были приятны, сам факт того, что он позволяет такое Николаю, заставлял буквально всем телом источать желание выбраться из этой ужасной ситуации как можно скорее. Позже он забудет о случившемся, уйдет в свои планы, оставит в прошлом. Но пока нельзя бросать попыток выбраться. — Пусть так, — будто получив желанный ответ, кивнул разноглазый и снова припал губами к белоснежной шее. — Что значит «пусть»? Не нужно делать из моих слов какие-нибудь выводы. Реакция не была той, которой Фёдор хотел добиться, будто наоборот погружая его в эти болота глубже. На его слова ничего не ответили, прикусив кожу, отчего он прикрыл глаза и дёрнул руками, что прижимали к двери за спиной. — Тебе никогда не услышать от меня что-то, кроме «Мне на тебя плевать» и «Ты мне отвратителен». — Дос-кун так испугался? — с насмешливым тоном пропустил между пальцев прядь тёмных волос. — Пытается сделать мне больно столь жалкими и лживыми словами… Фёдор уже не мог видеть его так близко, а потому отвернулся. Идиотизм, ей-богу. На какую эмоцию он пытается его вывести? Думает, что достаточно пару раз коснуться губами, и он раскраснеется перед ним? До чего самоуверенный, это стало по-настоящему раздражать. Однако тот практически сразу повернул сопротивляющееся лицо обратно к себе и крепко сжал пальцами челюсть, не скрывая желания в изучающем взгляде. — Как же я хочу подчинить твой нрав… — Много хочешь, — отрезал брюнет и сердито взглянул ему в глаза. Тот был весьма расслаблен на вид, но хватка руки, что сжимала его тонкие запястья над головой, ни на единицу не изменилась. Николай вдруг усмехнулся и весьма ловко юркнул рукой под ткань чужих брюк. — Хочу и могу. Несмотря на слова Фёдора, тело его отзывалось на каждое прикосновение. Стоило тому сжать сквозь ткань трусов его член в руке, он тяжело вздохнул и закрыл глаза. Приготовившись к неприятным и грубым действиям в свою сторону, ощутил аккуратные поглаживания, сопровождающиеся такими же поцелуями рядом с ухом, и тихо вздохнул — то ли от облегчения, то ли от приятности прикосновений. Наверное, просто нужно дождаться, пока этот человек сделает то, что ему угодно, и уйдёт. Уставшее тело едва могло вырваться из хватки, даже наоборот — предательски поддавалось ласкам. — Какой чувствительный… — прокомментировал быстро нарастающее у него возбуждение ниже пояса. — То, что я позволяю тебе касаться меня, не значит, что полностью одобряю это, — лицо горело, пока чужая рука, пробравшись уже в трусы, бесстыдно касалась его и не унимала свой пыл. — Да-да, — закатил глаза блондин и спустя несколько секунд отстранился, разглядывая слегка возбуждённое тело перед собой. — Слышал я это. Стоило словам донестись до ушей, со стройных ног стремительно упали брюки, и звякнула пряжка ремня, ударившись о пол. Изнывающие руки наконец обрели свободу, так что Фёдор прижал к себе и потёр краснеющие запястья. Смотреть вниз не решался, но чувствовал, как пальцы поддели резинку его белья и неторопливо стянули, так что и этот элемент одежды упал сверху на брюки. Как только перед ним опустились на колени, а обнаженного органа коснулись губами, невольно выдохнул и опустил удивленный взгляд. Теперь блондин со знакомой игривостью в глазах наблюдал за реакцией Федора, рукой распределяя выделившуюся смазку по всей длине затвердевшего члена. Значит, это всё ещё прежний Гоголь, искренне пытающийся его вывести, однако на этот раз весьма эксцентричным способом. — Ты же не собираешься… — стоило открыть рот, как тот хмыкнул и впустил в себя половину. Стараясь не касаться зубами поверхности возбуждённого члена, опустился ниже практически до основания и простонал. Теперь оторвать глаз было невозможно, а Фёдору оставалось только наблюдать за трепетно ласкающим его парнем. Не сомневаясь в том, что ему нравится, Николай расположил руки на бёдрах, блаженно закрыл глаза и снова пропустил головку до упора к горлу. Подержал так пару секунд, сдерживая рвотные позывы, и с тяжёлым дыханием отстранился. Тут же поднял глаза наверх и усмехнулся из-за в ту же секунду отвернувшегося Достоевского. — Так плохо? — играючи улыбнулся, обводя большим пальцем головку. В ответе на свои слова вовсе не было нужды, поэтому он снова погрузился вперед, не заглатывая уже так глубоко, и стал постепенно задавать размеренный темп. Глаза закрылись, и светловолосый полностью отдался процессу, лишь иногда отстраняясь в целях отдышаться. Фёдор, ощущая влажные губы и язык на себе, что старательно ублажали его, разрывался в противоречиях между искренним удовольствием и непонятным желанием это прекратить. Однако первое куда сильнее воздействовало на него, и в голову стали закрадываться мысли, что ему это безумно нравится. Действовать так открыто, прижать к двери и самостоятельно взять у него в рот… До чего несуразно и при этом очень похоже на Гоголя. Закусив губу, откинул голову назад и расслабился. Темп был неплох, но что-то будто не давало ощутить полную удовлетворённость, отчего он позволил себе запустить руку в белые волосы парня на макушке и подался вперёд тазом. Тот опешил от грубо проникшей к горлу головки, промычал и сжал пальцы на коже, впуская ногти. Но после спокойно позволил раз за разом вторгаться в себя, лишь придерживаясь за ноги брюнета. В какой-то момент Фёдор почувствовал дрожь в ногах и облизнул потрескавшиеся губы. Он точно кончит, если Гоголь и дальше продолжит так активно использовать язык, иногда посасывая находящийся и так на грани орган. — Я с-скоро… Вдруг поспешил отодвинуть от себя Николая, но тот только прижался ближе, автоматически вводя парня в замешательство. Выругавшись, темноволосый сильнее сжал белые волосы на затылке. Тут же вздрогнул от накрывающей волны, сжал челюсти и тяжело выдохнул, изливаясь внутрь стенок. Гоголь лишь смиренно глотал всю хоть и не слишком приятную на вкус вязкость с собственной слюной. Его безумно возбудило то, как грубо и страстно брюнет толкался внутрь него, но даже тогда парень ни на секунду не забывал свою истинную цель — довести милого Фёдора до конца. Теперь он напоследок провёл языком по ослабшему после разрядки члену, уже выпустив его изо рта, прочистил горло и взглянул наверх. Тот тяжело дышал после оргазма, не смея отвернуться от чужих глаз. — Что ж, это было необычно… — голос был хриплым, но вскоре снова пришёл в норму. — У тебя неплохой размер, и на вкус ничего. Поднявшись на ноги, блондин поравнялся с парнем и прошёлся языком по нижней губе. Федор ничего не отвечал, чужие слова его несколько обескуражили. Признаться честно, взглянул бы на себя в таком состоянии со стороны — отвернулся бы с отвращением. Блондин прекрасно видел чужие терзания, однако они волновали его мало, если вообще волновали. Он лишь усмехнулся, притянул его за шею к себе и впился в губы. Фёдору впускать его сразу не хотелось, да и мысль о том, что сейчас вытворяли эти губы, не позволяла раскрыть уст. Однако напор в виде давления пальцев на затылке был куда сильнее. Именно под ним Достоевский тихо простонал, раскрыл губы и почувствовал тут же ворвавшийся внутрь язык. Позволяя изучать свой рот, в какой-то момент закинул конечности на плечи парня и выдохнул в поцелуй. Его лишь интересовало то, что ему подарили прекрасный оргазм, но при этом сам Гоголь ни разу не коснулся себя за это время. Хотелось как-то посодействовать и чужому удовольствию. Движимый этим мотивом он спокойно позволил спустившимся с талии к бёдрам рукам Николая подхватить тело и прижать его к себе. Был уверен, что этого достаточно, чтобы без слов дать своё разрешение на продолжение. Страстно сжимая ягодицы, не скрытые сейчас ничем, Николай прошёл к столу, на котором стопками лежали принесённые подчинёнными отчёты. Торопливо усадил парня на свободный край мебели и смахнул бумаги вниз. Так он в разы увеличил площадь свободной поверхности, ведь искренне желает, чтобы его Фёдору было удобно раздвигать эти прелестные ноги перед ним, без жалоб на дискомфорт. — Придурок, ты мне их… Вспомнив, как старательно их раскладывал, Достоевский сердито оглядел кучу исписанных бумаг, а потом Гоголя, которому, в свою очередь, совершенно не было до них дела. У него были явные планы перейти к чему-то более интересному, так что он приблизился к его лицу и опустил взгляд на губы парня. — Делать мне нечего, — одарил тёплом собственного дыхания и тут же примкнул к ним. Закрыв глаза, Фёдор почувствовал, как его ноги раздвинули и прижали ближе, после чего он сжал парня между бёдрами. Тяжело представить, как в последующие дни он будет работать за этим столом, если сейчас его на этом же месте и возьмут. Тем временем Гоголь целовал его с особой страстью, не давая даже набрать воздуха в лёгкие, пока расстёгивал на нём рубашку на защелкивающихся пуговицах, жадно смакуя припухшие губы. Наконец с ней было покончено, и он откинул её в сторону, как и шинель со своих плеч, чтобы та не сковывала движений. Фёдор почувствовал, как по коже пробежали мурашки, стоило лишиться одежды. Она была единственным, что спасало от прохлады. Чтобы снять и с себя рубашку, Гоголю пришлось ненадолго отстраниться и торопливо расстегнуть пуговицы. Спустя секунд десять та присоединилась к другой одежде на полу, а раздетый по пояс парень снова приблизился. — Какой обнажённый и прекрасный… — коснулся губами шеи и втянул в грудь запах чужих волос, касавшихся его щеки. Пока язык ласкал чувствительную шею, руки оглаживали грудь, талию и бёдра, периодически сжимая нежную кожу. Из-за худобы это тело казалось несколько хрупким, словно при небрежном обращении тут же рассыплется, но так было только с первого взгляда. На деле Николай прекрасно чувствовал, как крепко сжимали его стройные ноги, притягивая ближе. Эти длинные и изящные руки, которых он касался совсем недавно, при одном желании Фёдора легко могли перекрыть ему дыхание. — К чему это всё? — прохрипел тот, закинув голову назад и открываясь поцелуям Гоголя. На несколько секунд Гоголь прикусил его губу, не в силах сопротивляться снова появляющемуся возбуждению. Слишком давно Фёдор не чувствовал себя столь желанным, и теперь расплывался от болезненных ласк и страсти в чужих прикосновениях. Однако, не получив ответа, отстранил от себя парня, вглядываясь в мягкие черты лица. — Твои слова, что они значат? — Люблю, поэтому и говорю. Искренне не хотелось растрачивать столь ценные минуты на разговоры, поэтому его ответ был коротким, как и прошлые. Светловолосый снова примкнул губами к чужой коже, однако почувствовал руки на своих плечах, а после его грубовато оттолкнули от себя и впились суровым взглядом. К словам подобного характера Достоевский по натуре своей был слишком придирчив и не хотел, чтобы этот человек так бессовестно бросался ими. — Что-то случилось? — улыбнулся Николай и огладил сжимавшиеся на его плечах пальцы. — Делаешь вид, будто про погоду сказал. — Я разве просил ответа на сказанное? — Да что сегодня с тобой… — вздохнул и невольно простонал Гоголь, когда тот приблизился и больно прикусил кожу на ключице, оставив след. Тут же проворные руки огладили стройные ноги и резковато раздвинули их. Только брюнет хотел было сказать что-то возмущённое, как его оттолкнули на стол. Он едва успел упереться руками, дабы не столкнуться головой с твёрдой поверхностью. Такое отношение казалось возмутительным, с каждым движением вызывая еще больше негативной реакции. — Не веди себя так, будто с куском тряпки обращаешься, — процедил Фёдор и тут же закусил губу от прикосновения чужих пальцев к самому сокровенному. — Дос-куну больно? — с насмешкой во взгляде огладил сжавшееся колечко мышц Николай. Другой на это лишь строптиво отвернулся, не желая продолжать этот разговор. Гоголь же хмыкнул и вернулся к начатому. Ему безумно нравилось касаться губами и прижимать того к столу, пока тот, без возможности снова его оттолкнуть или вовсе уйти, лишь прикусывал губы и хмурил брови. Прикрыв глаза, он несколько собственнически сжал ягодицы, отодвигая кожу в сторону. Та была довольно упругой и приятной на ощупь, любому будет сложно удержаться и не коснуться её. — Если собрался на сухую, то я сейчас же швырну в тебя, что в руку попадётся, — пробурчал, не спеша к нему поворачиваться, но снова не получил какой-либо реакции. — Ты слышишь меня? Зная ветреную личность подчинённого, хотелось бы убедиться в минимальном удобстве. В конце концов, он ещё ни разу не был под кем-то. Кто бы мог подумать, что этот опыт он получит не с кем иным, как с Николаем. — Не считаешь это забавным? — не принимая всерьёз вопрос, будто его не было, улыбнулся Гоголь. — Босс сильной организации лежит весь обнажённый на отчётах собственных подчинённых, раздвигая ножки, будто девица из борд… — Ты напросился, — процедил Фёдор и повернулся назад. Как назло, сзади не лежало ничего острого. Однако пару листов были обращены в комки и полетели в лицо блондина, от которых тот впоследствии увернулся и наклонился к уху брюнета. — А что самое трогательное… — проведя рукой по животу, груди и шее, сцепил её на горле, слабо сжал и понизил голос. — Он настолько беззащитен, что слёзы так и наворачиваются. Сменившийся тон снова заставил Достоевского почувствовать напряжённость, и он сглотнул накопившуюся слюну. Настроение у этого человека меняется по щелчку пальцев, только успевай замечать. — Но я же не монстр, чтобы без всякой подготовки врываться в своего любимого Фёдора… Убрав руку с шеи, перешёл на лицо, ласково сжимая чужой подбородок. В отличие от брюнета, тот не спешил снимать с себя одежду. Пульс так и бил по вискам Достоевского, а сложившаяся неоднозначная ситуация щекотала нервы. Теперь брюнет сомневался во всём, не говоря уже о том, как с ним поступят в дальнейшем. Глазами проследил за чужими руками, опустившимися к карманам своих брюк, и следом под светом мониторов блеснул тюбик, заставив Фёдора выдохнуть. Отстранившись, Николай показательно выдавил небольшое количество содержимого на ладонь. Тут же одним мазком на разгорячённую кожу между ног легла прохладная смазка. Заботливо массируя вход, блондин наклонился к губам и завлёк того в поцелуй. Другой рукой он спустился к брюкам, освобождая от низа и себя. Расслабившись, Достоевский наклонил голову набок и поддался вперёд, развязно двигая языком. В конце концов, он уже хорошо возбудился и собирался взять от этого раза всё, обеспечив себя комфортом. Почему-то сомнений, что блондин доставит ему удовольствие, не было. Однако и быть уверенным, будут ли с ним аккуратными или нет, он не мог. Наконец длинные пальцы исчезли со сжимающегося колечка мышц, а вместо них почувствовалась округлая головка, заставив брюнета широко распахнуть глаза. В тот же момент она ворвалась внутрь, а Достоевский резко прикусил чужие губы, чтобы боль была взаимна. Вот только разорвать болезненный поцелуй и отстраниться тому было легче, чем темноволосому вытолкнуть из себя чужой член, буквально разрывавший его изнутри. Размер был приличный, отчего из глаз резко выплеснулись слезы, а мышцы всего тела сжались. — Видимо, я солгал, — горько усмехнулся Николай. С треснувшей губы после укуса выделилась кровь, которую он тут же стёр языком. После притянул содрогающееся тело ближе к себе, ненадолго вышел и добавил смазки, чтобы было не так туго. Распределив её по всей длине, подвёл головку к нервно сжимающемуся входу и снова попытался протолкнуться сквозь пульсирующие стенки. Как только достиг середины, тихо простонал и прикусил губу от удовольствия. Достоевский не думал, что ему будет настолько тяжело принять его внутрь, отчего тут же упёрся руками в плечи в попытке хотя бы немного отстранить от себя. — Выйди. Тяжёлые и судорожные вздохи срывались с губ, пока отросшие ногти сильно впивались в крепкое плечо. Однако его слова никак не повлияли на любовника, что просто замер на месте, любезно предоставляя привыкнуть к своему размеру. Неприятные ощущения от впивающихся ногтей вынудили его убрать с себя руки, а после он проник глубже, растягивая сильнее, и по-хозяйски огладил сжимающие его бёдра. — Расслабься, иначе будет сложнее… Открывшаяся картина невероятно баловала глаз. Таким он и хотел увидеть под собой всегда непоколебимого и холодного Фёдора: сжимающимся, содрогающимся от боли и с учащённым дыханием, зато наконец-то настоящим. Больше он не скрывает истинных чувств и эмоций перед ним. — Я сказал, мне больно, отвали! — повысив голос, приказал брюнет и ударил его в грудь. — Прости, — аккуратно примкнул к уголку губ Гоголь, однако тот сразу отвернулся. Вздохнув, Гоголь вышел из тела, чтобы дать немного передохнуть. После прильнул губами к чужому плечу и прикрыл глаза в ожидании перед следующим проникновением. Когда тот успокоился и отвёл взгляд, развёл шире бёдра и снова вошёл внутрь, лаская уши болезненным стоном. Проталкивался внутрь уже не так резко, с каждым сантиметром всё замедляясь, но на этот раз сумел оказаться куда глубже, давая почувствовать себя полностью. Как только оказался в нём до основания, томно простонал и огладил талию. Было невероятно хорошо от того, как сильно его сжимали, отчего парень всеми силами удерживал себя, чтобы не начать вбиваться в него сразу. — Ненавижу… — притянув к себе за заплетённые в косу волосы, прошептал в чужое ухо Фёдор. Не скрывая враждебности в глазах, сомкнул руку на шее, перекрывая ему дыхание. Блондин только улыбнулся, накрыл его запястье рукой и чуть толкнулся. Ощущение нехватки кислорода так резко контрастировало с удовольствием от сжимающих его мышц… Да, только Фёдор подарит ему такие эмоции, никто другой. — С-сделай же это, — говорить почти не получалось, звуки еле-еле срывались с закрепившихся в ухмылке губ. Однако хватка исчезла в момент, когда Николай немного вышел и резко ворвался внутрь, задев простату. Фёдор рвано простонал и схватился за его плечи, чтобы не упасть назад от толчка. Последующее движение вызвало такую же реакцию, заставив содрогнуться от нахлынувшей волны удовольствия, что вдруг сменила и так отступающую боль. Вздохнув, Достоевский откинул голову назад, пока ему дали попривыкнуть пару секунд к ощущениям. — Мне искренне жаль, — сказал блондин и впился в его губы. После чего шире раздвинул и поднял ноги перед собой, крепко сжав их со внутренней стороны. Пожалуй, пора забрать то, зачем он сюда пришёл. Потеряв равновесие, тот сорвался вниз, оказавшись теперь лежа спиной к поверхности стола, а резкие движения крупного по своим размерам органа снова начались. — Постой… — пробурчал Фёдор, и с его губ, влажных после поцелуя, сорвался прерывистый стон. Поза крайне неудобная, опоры не чувствовалось никоим образом, оставляя выбор только извиваться под неистовыми толчками, иногда подаваясь навстречу. Чтобы не сгореть под изучающим взором, он закрыл рукой глаза, тяжело и часто дыша. Самое странное, что отсутствие всякой бережности по отношению к себе только сильнее возбуждало. Будто ему действительно нравилось чувствовать сильную и немного болезненную хватку на бёдрах, не останавливающиеся грубые и глубокие проникновения члена, растягивающего податливые стенки всё сильнее. Неужели именно это его тело готово принимать и ничего другого? — Как же… — прохрипел Николай, наклонился вперёд и поставил руки на поверхность стола по обеим сторонам от его талии. — В тебе так хорошо и приятно, знаешь… Тут же примкнул к губам, не давая вырываться чужим стонам, что теперь раздавались томным мычанием сквозь поцелуй, и продолжал двигаться, втискиваясь глубже. Тем временем длинные ноги Фёдора крепко обхватили его талию и скрепились в лодыжках за спиной, будучи снова свободными. На мгновение брюнет отвернулся от лица, чтобы набрать воздуха и ответить. — Ты ужасен, — помотал головой, но тут же почувствовал пальцы на подбородке, которые грубо повернули его голову обратно. Услышав слова в свою сторону, Николай лишь усмехнулся и прошёлся жаждущим взглядом по излюбленным чертам. Мог бы поверить. Однако, в отличие от аметистовых глаз, в которых только и читалось удовольствие и страсть, эти губы напрямую ему лгали. Подумав пару секунд, он примкнул к ним и накрыл ладонью чужой член, проведя по нему пару раз. В промежутке между толчками Достоевский всё же поднялся на руках, чтобы сделать собственное положение удобнее. В его сознании уже не задерживались мысли, что его кабинет, дверь которого, кажется, даже не закрыта, явно не подходящее место для такого. Ему стало абсолютно на всё плевать, лишь бы это не прекращалось. С каждой минутой Гоголя становилось внутри и снаружи слишком много, отчего у Фёдора буквально начала кружиться голова, и в помещении стало по-настоящему душно. Снова появившаяся хватка на бёдрах не давала отстраняться, при этом помогая врываться в его тело снова и снова. В какой-то момент блондин встал под другим углом и теперь точнее толкался в нужную точку, выбивая из парня стоны, которые тот уже совсем не скрывал. — Д-да, Господи, туда… — едва слышно прошептал Достоевский, закусив губу от удовольствия. Хоть нежностью Николай не отличался, его движения, будто импульсами, сносящими разум, отдавались в теле темноволосого и принуждали желать его больше и больше с каждым разом. Забирая всю тяжесть с души, он отдавал лишь слепое удовольствие с горьким привкусом боли. То укус на шее, то впивающиеся в кожу бёдер ногти… Будто таким образом пытался создать контраст в ощущениях, вызывая более яркую реакцию тела под собой. Очередной оргазм казался совсем близко, и только Фёдор нахмурился от поступившего чувства, как светловолосый сжал его член снизу, не давая вырваться сперме наружу. — Извини, но я ещё далеко от конца, — прокомментировал своё действие после услышанного разочарованного выдоха. Остановившись, наклонился к губам парня, вовлекая того в продолжительный поцелуй. Федор отвечал желанно и не отрывался от глаз напротив, наблюдая за пылающими огнями в расширенных зрачках. Они вызывали такие противоречивые чувства… Кажется, он всегда испытывал их, как только тот приближал к нему лицо во время разговоров. За надменность и насмешку во взгляде хотелось убить собственными руками, но вместе с этим и отдаться в неразборчивый, хаотичный ураган, что творился у него в голове, позволив руководить своим телом и мыслями каким только угодным ему образом. Прикусив губу, Фёдор поднял пальцы с поверхности стола и дотронулся до крепких плеч. Хотелось привлечь к себе внимание парня, что примкнул губами к его виску и погрузил их в безмолвие, не прекращая толкаться. Лишь шумные вздохи и краткие стоны Достоевского раздавались последние пару минут. Всё еще претерпевая проникновения, он спустил пальцы к чужим рукам на столе и приблизился к уху. — К-коль, давай сменим… Брюнета тут же услышали и остановились, а после встретились с аметистовыми глазами, одарив нехарактерной для нынешней ситуации нежностью. Похоже, это первый раз, когда он употребил его имя в подобной форме, поэтому встретил такую реакцию. Фёдор вдруг почему-то смутился и отвернулся в сторону двери, разрешая оставлять заявляющие на него о своих правах метки на шее. Каждый укус отдавался болезненными ощущениями, одновременно принося непривычное удовольствие. — Как пожелаешь, — наконец-то выдохнул Гоголь, с удовольствием оглядывая собственные труды в виде бордовых пятен на белой коже. После чего неторопливо вышел из него и аккуратно притянул к себе. Спустив на руках со стола, поставил парня на подкашивающиеся ноги и огладил талию. Недолго думая над позой, темноволосый развернулся и встал спиной к нему, поставив руки на край рабочей мебели. Николай приблизился и не удержался от желания, ударив ладонью по заднице. Раздался тихий стон, а его губы скривились в ухмылке. — Сука, ты смерти ищешь? — прошипев от колющей боли, повернулся к нему Фёдор. В ответ тот только повторил действие, наслаждаясь реакцией парня. Уткнувшись головой в руки, сложенные в локтях, Достоевский прикусил губу и почувствовал, как его возбуждение только усилилось. Сквозь покалывание на коже бёдер и ягодиц ощутил, как тот наклонился и примкнул губами к выпирающей лопатке, рукой проникнув к груди, чтобы сжать между пальцев затвердевший сосок и чуть прокрутить. От этого с губ сорвался стон, а плечи задрожали. Чёрт возьми, это их первый раз, но Николай вёл себя, как будто они занимались этим тысячу и более раз, так точно угадывая, где у него находится та или иная чувствительная зона. Теперь Достоевский просто сгорал от нетерпения, когда же тот закончит пытку и доведёт это предательское тело до грани. Он ведь так ровно и стремительно приближается к тому, чтобы брюнет наконец-то сдался… Теперь ему действительно казалось, что тот таки подчинил его нрав собственной воле, иначе почему он так желает снова слиться с ним воедино и почему испытывает удовольствие при одном его прикосновении… Однако терпение всё же исчерпалось, он приподнялся на руках и выдохнул слова несколько требовательным тоном. — П-перестань и войди в меня уже. — Что я слышу? — с ухмылкой оглядел тот кожу, на которой теперь виднелось покраснение после испытываемого, а затем приставил головку к кольцу мышц, дразняще распределяя смазку. Довольно легко проскользнув внутрь, блаженно прикрыл глаза и сжал пальцы на талии. Фёдор поддался назад, самостоятельно насадился до конца и удовлетворённо промычал. Так приятно было снова чувствовать наполненность между пульсирующими стенками, отчего глаза закрылись сами по себе. Гоголь практически сразу стал совершать толчки и задал размеренный темп. Со временем они начали набирать скорость, а в кабинете теперь раздавались звуки шлепков от столкновений участков кожи друг с другом и томные стоны Фёдора. Он не мог не заметить, как они иногда заставляют член внутри него поддёргиваться, а темп проникновений ускоряться. Иначе говоря, не мог не заметить, как Николаю нравился его голос, оттого нисколько не сдерживал его. Удовольствие незамедлительно овладело телом, но кончить ему так и не давали, время от времени сжимая член у основания. Хотелось уже закончить эту пытку, излившись и получив такую желанную разрядку. На самом деле, он ведь чувствовал, что и другой уже был довольно близок к концу. Искренне не понимал, почему он не даёт им обоим наконец-то кончить. — Н-николай… Второй раз несостоявшегося оргазма истощил Федора, а разум заплыл. В глазах как будто уже темнело, а ноги совсем отказывались держать своего хозяина. Только благодаря крепкой хватке на талии он оставался на плаву. — Что такое? — непринуждённым голосом поинтересовался старший, но отдышка непременно была. Конечно, он знал, о чём попросит Фёдор, однако хотелось услышать эту просьбу вслух. Хотелось, чтобы тот самостоятельно и окончательно отдался ему, забрал назад свои слова о том, что он ему не нужен. Ведь именно блондин сейчас с каждым толчком заставляет того содрогаться, только благодаря ему аметистовые глаза заполнены удовольствием. Он больше не в силах терпеть холод и игнорирование в свою сторону. Ему жизненно необходим Фёдор, а тот ему, нет смысла это скрывать. — Дай мне уже… — дыхание сбивалось, потому что чужие движения тазом не прекращались. — Дай мне кончить. — Я бы с удовольствием… — запустив руку в смолистые волосы, сжал пальцы на корнях и несильно потянул на себя. — Но тогда это тело станет моим, ты ведь понимаешь это? — Может, и так, — повернулся к нему брюнет и сверкнул глазами. Николай с ухмылкой прильнул грудью к спине брюнета и взялся рукой за его член. Чувствуя приближающуюся разрядку, не замедлял темп глубоких проникновений и движений своих пальцев. Фёдор же пытался удержаться на содрогающихся конечностях, так близко прижимаясь к разгорячённому телу. Пусть он забирает всё, что ему вздумается, сейчас ему слишком хорошо, чтобы думать о последствиях. Спустя пару резких и таких же глубоких толчков он вдруг задрожал и ослабел в руках Николая. Рухнув на пол на колени вместе с Достоевским, светловолосый прижался к вспотевшему телу и уткнулся в тёмные волосы на затылке, изливаясь внутрь пульсирующих стенок. Вот и всё, не осталось сил ни у одного, ни у другого. Ощущая внутри себя постепенно ослабевающий член, темноволосый пытался прийти в себя, сидя на парне и томно дыша. Разгорячённая грудь прижималась к его спине, а пальцы теперь просто поглаживали бёдра. Когда сердцебиение более-менее успокоилось, Достоевский аккуратно поднялся и тут же почувствовал стекающую каплю чужого семени по внутренней стороне бедра. — Как это… — начал было Федор, как вдруг его перебили забавляющимся тоном. — Дай угадаю: отвратительно? — улыбнулся светловолосый, успев отойти после бурного оргазма. Долго им тут задерживаться не стоило в таком положении, так что он поднялся и осмотрелся. После недолгих поисков в полумраке надел рядом лежащие трусы и брюки, а потом принялся за рубашку. — Очень смешно, — фыркнул тот, оставаясь сидеть на коленях на полу без сил, чтобы подняться. Спустя минуту он оделся, и Достоевский поднял глаза на осматривающегося в комнате Николая. Блондин тоже взглянул на него сверху вниз, почему-то вновь заставив брюнета почувствовать себя как-то странно. Наверное, он просто слишком привык видеть в его глазах лукавство или усмешку, но никак не нежность и тепло, поэтому и отворачивался каждый раз, чтобы от них скрыться. Улыбнувшись, Гоголь опустился на корточки, дотронулся до лица, а после повернул в свою сторону и провёл большим пальцем по нижней губе, заодно выискивая в горячо любимых глазах хоть долю благосклонности к себе. О, как он боялся снова быть отвергнутым, когда ещё пять-шесть минут назад они находили друг в друге самое настоящее удовольствие. Вопреки опасениям парня, Достоевский расслабленно подался вперёд и прильнул к искусителю, перехватывая чужое дыхание. Наверное, душа просто требовала ласки, отчего темноволосый не спеша смаковал их поцелуй, отличавшийся от прежних особенной нежностью и неторопливостью. Второй отвечал охотно, однако отобрать право на доминирование даже не пытался. Это ведь первый раз, когда любимый Фёдор сам решил поцеловать его. По своей воле сейчас коснулся правой рукой белых волос на затылке и точно так же притянул к себе, чтобы углубить поцелуй. Такой на удивление приятной слабости в теле Фёдор не чувствовал уже давно, даже самый длинный сон не подарил бы такого расслабления. В голову не лезли мысли, сменяясь понятным желанием быть поближе к чему-то тёплому и комфортному, вроде Николая. Ведь он всё ещё был абсолютно обнажённым, а кожа вновь покрылась мурашками от прохлады воздуха в комнате. — Не жалеешь, что сделал это? — подал голос Николай, когда они отстранились друг от друга. — Я… — напоминая и себе, и ему, нахмурился брюнет. — Чётко выразился, сказав, что просто дам тебе, что нужно, а после прибью? Однако долго на его лице не задержалась ни одна эмоция, оставляя после себя лишь умиротворенное выражение. В аметистовых глазах, что на секунду попытались казаться недовольными, тоже теперь читалось только удовлетворение и покой. Похоже, он настолько устал, что не способен на базовую эмоцию в виде злости. По крайней мере, парень аргументировал это для себя так, а не вовсе потому, что он не испытывает к Николаю негативных чувств. Более того, именно сейчас в душе почему-то преобладали тёплые. Похоже, Фёдор всё это время держал их глубоко в себе, но сейчас они освободились и разлились по всему телу. — Дать-то ты мне дал, а вот насчёт «прибью» — это нужно подумать, — приложив палец к губам, сделал задумчивый вид Николай. — Идиот, — устало вздохнул тот, положил голову на грудь и прикрыл глаза. Слабость накрыла резкой волной, жутко хотелось спать, и перечить этому желанию было невозможно. Перспектива уснуть прямо в этом положении становилась всё более и более симпатичной. — Влюблённый идиот, — хмыкнул Николай и отстранился от него. Фёдору снова нужно было брать откуда-то силы, чтобы держать голову. Уже подумал, что тут его и бросят, однако спустя несколько секунд почувствовал тёплую ткань чужой шинели на своих плечах. Это, конечно, хорошо, и в ней тепло… Но было бы славно, если бы ему отдали именно его одежду. До своей спальни хотелось бы добраться в подобающем виде. Поправив волосы, старший повернул замок на двери, которая, как оказалось, была заперта. Чуть погодя, опустился на колено к любовнику и аккуратно провёл руками под коленями и спину, чтобы взять того на руки. — Засунь своё «влюблённый» поглубже, — вспомнив, что ничего не ответил на чужие слова, буркнул Достоевский, как только его прижали к себе. Несмотря на произнесённое, сам подался вперёд и сцепил руки у него на плечах, уткнувшись в одно из них. Похоже, Гоголь решил помочь ему добраться до спальни, за что Достоевский был очень благодарен, хоть вслух и не озвучил. Даже на душ сил не было от слова совсем. Всё, что ему сейчас хотелось, — это поскорее оказаться в тёплых объятиях одеяла. Пока ему было достаточно и Николая, но всё же. — Только что с этим закончил, — улыбнулся и поцеловал того в висок. После этого парень распахнул перед собой дверь и зашагал по коридору. Поскольку комната Николая была ближе, чем Фёдора, будет лучше направиться именно в неё, так меньше внимания привлекут. По правде говоря, чисто из собственнических соображений хотелось, чтобы тот пробыл с ним минимум до завтрашнего вечера. Не для этого добивался у него признания, чтобы потом самолично отстранить от себя. К тому же он действительно был нужен брюнету. Кроме него никто не позаботится о нём, не поможет с душем, который они обязательно примут… — Прости, что? — поднял бровь Фёдор, выискивая после услышанного в игривых глазах толику стыда. Запахнув на себе тёплую ткань, одной рукой придерживал края, чтобы та не разболталась, чувствуя безопасность и спокойствие в чужих руках. — Это как человека ненавидеть нужно, чтобы переспать с ним… — не отвечая на вопрос, наигранно раздумывал вслух парень. — Так же, как и любить, при этом изнасиловав, — нахмурился Фёдор, на что тот усмехнулся и прижал его к себе ближе. — Кто же тебя изнасиловал? В ответ ничего не последовало, лишь фырк и отвернувшееся лицо, так что он решил продолжить. — Хотя, соглашусь. Во время минета ты только и делал, что агрессивно сопротивлялся, при этом нещадно толкаясь прямо мне в… — Да закрой ты рот! — перебив блондина, накрыл рукой губы парень, вдруг смутившись. Меньше всего хотелось, чтобы эти речи услышали подчинённые, проходящие где-нибудь по коридору. Почему нельзя вести себя по-человечески хотя бы после их секса? Будто действительно хочет, чтобы Фёдор всё же сожалел о выборе довериться ему, а не вытолкнуть наглеца из кабинета. — Тогда скажи, что я важен тебе, — сквозь пальцы едва понятно пробормотал блондин, а его взгляд на несколько секунд стал серьёзным. Зрачки аметистовых глаз на мгновенье расширились, а сердце пропустило удар. Снова этот человек так резко меняет русло их разговора. Самая что ни на есть манипуляция, провоцирующая на опрометчивые действия, а Фёдор так легко на неё повёлся… Убрав руку с чужих губ, тот чуть нахмурился и невольно ушёл в свои размышления. Стоит ли настолько раскрывать свою душу? Хотя после того, что между ними произошло, уже не сможет снова делать вид, что ему плевать. Нет, собственные чувства больше не позволят вновь запереть себя на замок. Зная, как с этим человеком может быть хорошо, это тело больше не сможет сопротивляться чужим прикосновениям. Кажется, всё в мире встало против него… Впрочем, думал парень о том, что ему следует теперь делать, не дольше минуты, пока его несли. Весомой причиной резко выйти из размышлений стал громкий голос Николая. — Помнится мне, ты едва мог… — начал было парень, как вдруг его стукнули по плечу. — Да люблю я тебя, только замолчи! — несколько раздражённо от полного поражения заявил Достоевский повышенным тоном, чтобы перекричать блондина. — Ты очень нужен мне, и всегда был, ладно? Он и не заметил, как заставил Гоголя на мгновение ощутить помутнение рассудка от его слов, столь резких и пронзающих душу буквально насквозь, но увидел, как в разного цвета глазах проскочила победная искорка. Хотя сам Фёдор после осознания своих слов захотел провалиться на этом же месте. Он не прозвучал сейчас глупо или слишком смазливо? Чёрт, лучше бы вообще ничего не говорил… — Я рад, — тепло улыбнулся Николай спустя пару секунд и остановился возле своей комнаты, а потом перевёл забавляющийся взгляд вдаль коридора. — Как и наш свидетель. — Что? — непонимающе спросил брюнет, а потом его пробила догадка. С гримасой осознания повернулся в сторону, где стоял Гончаров, удивлённо пялясь на этих двоих. В его руках была стопка бумаг, которые он, скорее всего, планировал занести руководителю. Сложно сказать, что было лучше: сгореть от смущения в чужих руках сейчас или в собственном кабинете, будучи голым и придавленным подчинённым ко столу, если бы эти отчёты решили занести хотя бы на десять минут раньше. В любом случае кровь прилила к его лицу, выдавая смущённое состояние босса, а руки бросились к накидке, сильнее закрывая тело, которое итак хорошо было скрыто. — Ты нас не видел, — сказал Николай, подмигнув другому подчинённому, и поскорее скрылся за дверью комнаты.