Повседневная школьная жизнь в конце эпохи Хатсумей

Как и подобает любому гению-стратегу, моя ненаглядная лиса дожидалась нас в штабе, сиречь в занимаемых мною и Кудо апартаментах. С порога отметив на наших лицах печати гнева и отчаяния, а затем внимательно выслушав доклад о проделанных шагах, она безотлагательно принялась восстанавливать наш изрядно потрепанный боевой дух. Сперва-наперво каждому были дарованы короткие объятия и несколько слов утешения и поддержки, столь необходимых во времена кризиса веры в учителей. В ее речах не было чего-то большого или возвышенного, наоборот — прекрасно разбираясь в наших душах, великолепная Томо при помощи незамысловатых фраз, буквально за несколько минут сумела превратить троицу хмурых заговорщиков, обратно во взбалмошных студиозов, посмеивающихся над ее ремарками. Потом она забрала саквояж и, быстро проверив его содержимое, замерла на пороге, дабы дать нам последнее напутствие: — На сегодня с вас хватит и дел, и мыслей. Вы без того изрядно утрудились и сейчас должны отдохнуть, да нервы в порядок привести. Не думайте и не волнуйтесь, теперь черед других головы ломать. А дабы не журили себя, скажу следующее — не верю я, что в тех бумажных горах так уж ничего полезного не найти. В фантазиях оно, конечно, сподручнее отыскать прямые доказательства вины чьей-то, да только в жизни нашей часто самая верная дорога к истине будет и самой извилистой. Поужинайте вот — все теплое еще, потом отдохните, да игрой какой потешьте себя. Господин Шарль — я для Вас постельное справила, на тумбочке лежит, Вы уж не обессудьте, что не подготовлю диван, да только необходимо мне ряд визитов еще сегодня нанести, и дело наше общее закончить ладно. Тот лишь покачал головой, и, поблагодарив за заботу, заверил, что справится и сам. — Повторю — умницы вы, господа. Теперь необходимо думы ваши очистить от треволнений и вскорости будете к новым подвигам готовы. Вот только прошу вас нижайше: будете дымить, так не сочтите за тягость в коридор выйти, а то уж больно долго потом запахи выводятся, все Мантрами приходится изгонять. Несмотря на все мои попытки еще немного обсудить с ней сложившуюся ситуацию, пока провожал до корпуса учителей, Томо была непреклонна и упорно повторяла лишь уже высказанные ею тезисы о необходимости отдыха и разгрузки для наших голов переутомленных интригой. После того как она прибегла к откровенно запрещенному приему, затащив меня под лестницу и буквально впившись мне в губы жарким и страстным поцелуем, я полностью сдался и вскорости распрощавшись, вернулся назад к ребятам, где меня уже ждали приятная компания, множество булочек на пару с разной начинкой и игра в бридж. А дальше наступило внезапное затишье, вызванное, с одной стороны, начавшимися переводными экзаменами, а с другой — старательно навязываемой нам моей милой, паузой в наших тайных делах. Поскольку большинство Наставников занималась проверкой знаний молодого поколения, мы по большей части были предоставлены сами себе, получив на руки задания для самостоятельного изучения. Анабель не выходила с нами на связь, Эмильен более в апартаменты не возвращался, и даже его скромные пожитки куда-то пропали. Не было к нам внимания и со стороны следователей — как тех сатрапов, что занимались делом Шарля, так и куда более опасных, для нашей компании, искателей, чьего интереса я страшился до глубины души. Дабы хоть немного себя развеять каждый из нас ринулся в свою собственную пучину. Я всецело отдался конструированию второго механического чуда по заказу Каталины, благо вся моя инженерная бригада уже имела звания Секретарей да Дворецких, и так же как и я, страдала от вынужденного безделья. Шарль с головой ушел в любовные интриги по кухне, доподлинно стремясь выяснить кто из тамошних прислужниц, проявляли к нему интерес, а поскольку в данный момент на своей жилплощади проживал в гордом одиночестве, у него даже появилось место, куда можно было бы пригласить дам на уютную беседу за чашечкой чаю. А Кудо, внезапно для нас всех, решил взять шефство над нашей маленькой Лори, обнаружив в себе недюжинный талант педагога. Он вызвался помочь той в слабых моментах, на которые обычно у моей ненаглядной не хватало времени в течение дня, поскольку в ее обязанности входило обучение и нас, оболтусов. Как я успел уяснить, ввиду особой специфичности мышления кемоно, что большинством невежд трактуется как недалекость, и врожденной эмпатической близости в первую очередь к женскому языку, несложному грамматически, но обладающему поистине титаническим словарным запасом, у милого котенка самые большие проблемы среди наук возникли именно в лингвистической среде. Подтянуть все и сразу было бы довольно сложно, и потому начинающий репетитор начал с Лоэгрийского и Засенахтского языков. В первом маленькая горничная с завидным упорством путала времена глаголов, во втором ее бичом были падежи и склонения. И если ранее со стороны Лори обычной реакцией на какое-то особо сложное предложение в учебнике был чрезвычайно милый, приглушенный рык-стон-мяуканье и прижимание ушек к голове ладошками, то после того, как за дело взялся мой друг, ситуация понемногу начала исправляться. Верный своей традиции решать проблему полностью, если уж взялся за нее отвечать, Кудо проштудировал множество специальной литературы из запасников и нашел идеально подходящий котенку способ запоминать сложные правила при помощи всевозможных считалок, поговорок и стихов. Эффект был потрясающий! Когда в очередной раз, вместо привычных звуков, наша девочка без запинок ответила на его вопрос, мы с Томо, сидевшие чуть поодаль и погруженные в свои занятия, даже переглянулись и с уважением покивали. Я впервые почувствовал ту радостную гордость, которая переполняет любого родителя, отметившего успехи своего дитя, и судя по выражению личика моей ненаглядной она вполне разделяла подобные чувства. Разумеется, эта идиллия не могла длиться вечно, однако полученную передышку вплоть до конца экзаменов младших классов нам было сложно переоценить. И вскоре нас опять поджидали полные событий будни. В первую очередь здесь стоило бы обозначить внимание со стороны третьей силы, которое я находил крайне нежелательным. Да только оная сила весьма моей особой заинтересовалась. Вскорости я имел честь личной аудиенции, правда, как всегда со мной и случается, при совершенно уникальных обстоятельствах. Дело было так: я собирался отправиться в механическую мастерскую, когда на лестнице общежития столкнулся с человеком, которого никогда доселе не видел в стенах нашего учебного заведения. Высокий и стройный, слегка за тридцать, с лицом того типа, что отличает всех героев дамских романов, вдобавок еще добротно и дорого одетый. Он был настолько непривычным гостем в нашем доме, что я невольно даже насторожился, и отнюдь не сразу смог связать его с поисковой партией, хотя значок с лампой на лацкане — вот он. Единственной представительницей подобного рода занятий, с которой я имел честь общаться ранее, была только уважаемая мною Ламинария, и я совершенно не представлял, чего можно было ожидать от сего господина. Еще более странным было видеть искателя на пороге своего жилища, хотя бы потому как обычно, если они и появляются где-то на территории Школы, то в основном ограничиваются главным корпусом и общежитиями начальных курсов. Да и этот внешний вид — я предполагал, что мужчинам в партии, исходя даже из необходимости сразу произвести ошеломляющее впечатление, может понадобиться облачаться подобно заправским денди, но как же разительно это отличалось от тех неброских и практичных нарядов из гардероба лисы-искательницы. Хотя, чего греха таить — особенно меня впечатлила его шляпа-котелок, на которой поверх ленты покоились большие и крайне сложно устроенные кварцевые очки с множеством дополнительных линз и объективов. — Секретарь Цугихару? — Негромко осведомился незнакомец, глядя на меня. — К Вашим услугам. — Я коротко склонил голову в приветствии, и сразу после этого вернулся к разглядыванию оптического прибора у него на шляпе. — А я предупрежден, что дерзок ты. Где выучка Прислуги? Куда глазами надобно смотреть? — А мы представлены? — Я чуть развел руками. — Я не имею чести Вас знать, уважаемый, так с чего же, простите покорно, мне перед Вами расстилаться? Со значка на отвороте? — Мое имя — не твоего ума дело, Цугихару. А отвечать мне ты будешь исходя из очень простой истины: я — тот, кто должен вами заваренную кашу теперь расхлебывать. Я пришел потолковать о твоем и твоих приятелей поведении. — С радостью. Вам здесь удобнее, или, быть может, чаю изволите — к нам на квартиру пройдем? Или, может, Вам будет угодно прогуляться по парку? Погода хороша… Он поднялся на одну со мной ступеньку, и некоторое время у нас происходила борьба взглядов, словно у заправских боксеров перед боем за чемпионский титул. — Погуляем. Не на лестнице же нам, в самом деле, такие вещи обсуждать. Выйдя на воздух, мы некоторое время шли молча, понемногу удаляясь от корпуса. Надо ли говорить, что это наше незнакомство существенно меня отяготило? Манеры моего собеседника оставляли желать лучшего, однако терзавшие меня подозрения в том, что это может быть как провокация со стороны искателей, так и со стороны наших противников-заговорщиков останавливали меня мыслей перевести нашу конфронтацию в безусловный конфликт. Или мне просто не везет на более старших мужей, если в наблюдаемом большинстве своем предпочитают они обращаться к подрастающему поколению так небрежно? Убедившись, что мы достаточно удалились от любых случайных свидетелей нашего разговора, я позволил себе поинтересоваться: — Так чем я могу быть Вам полезен? — Признанием в разбое, что ты со своими подельниками учинил. — Разбой? — Я усмехнулся. — Скорее хулиганство. Детишки, вон глядите, бегают с криками: «зашибу тебя негодяй». И я так бегал, и Вы, думается. Просто у юношей это «зашибу» более внушительно выходит. — Ты не забывайся и не дерзи! Кто дал тебе право самосуд чинить? — Ваше бездействие. — Я остановился и снова встретился с ним взглядом. — При всем моем бескрайнем уважении к труду Вам подобных, я также и отдаю себе отчет о том, что искатели не могут быть всегда и везде. А ситуация была безотлагательна. Шутка-ли — в стенах Школы ученика травят дурманом по рецептам кланов синоби! И кто? Учителя! Мне кажется, или здесь имеет место прецедент? — А кто вам право дал? Вы — всего лишь шайка студиозов. Ваша задача — уроки зубрить и впитывать мудрость старших поколений! Но судить и карать — на то специально уполномоченные люди есть. Если каждая собака будет устраивать самоуправство, вся Школа сгорит к чертям в анархии. Ты понимаешь, что своими действиями подорвал авторитет не только этих самых учителей, но еще и моих коллег? Или подобный маленький нюанс в твою глупую голову не приходил? — Конечно, я допускал такую вероятность. — Я кивнул. — Вот только теперь Вы, господин, забываетесь. Воспитывают в этом учебном заведении не скотину робкую и бессловесную, которую, кстати, судя по Вашему тону рассчитывали Вы в моем лице увидеть, а Секретарей — будущих послов и управляющих миллионными состояниями. И если потрудитесь немного поразмыслить сами, то поймете, что инициатива, хитрость и хватка — основные качества, которые в нас развивают упомянутые мудрые старшие… — Ой ли? Устраивать расправу? На ровном месте? Не поставив в известность никого? — Решать вопросы чести! Да-да! Меня учили, что за подобные выходки, в старые времена, голову секли без лишних разговоров своим недругам. — И вы решили его уморить! Замечательно, теперь школа еще и убийц производит! — Я решил. — Поправил я его. — Вся идея, тонкости реализации, и вся подготовительная работа — целиком лежит на мне. Друзей пришлось убеждать участвовать в подобном предприятии. Это для протокола, если, конечно, наш разговор на повышенных тонах таковым будет являться. — Сиречь убийца — ты? — Отнюдь. У нас с собой было три пузырька, полученные в санитариуме — с нашатырем, с йодом, буде Эмильен зашибется ненароком, и надо будет рану обработать, и слабым раствором витаминов. B, C, A и D, кажется. Я не слышал, чтобы повредила разбавленная доза, которую вкалывают всем периодически для профилактики здоровья. Здесь, видите ли, маленькая загвоздка — ни шприца, ни жидкости без участия врачей мы достать никак не могли. Я испросил себе для практики первой помощи, да умения инъекции ставить, саквояж, мне его и выдали. Остальное — пустая болтовня, и как я указал — юношеские «прибью», просто в более серьезном исполнении. Заметьте — мы ограничились парочкой затрещин, несмотря на то, что учили нас за такое на дуэли звать. — А Циньский мак? — В глаза не видел. Да и зачем? Он — жертва обстоятельств. Я прежде всего хотел добраться до той сволочи, что его науськала на нас. — И дальше что? — Да то, что и случилось! Собрать его показания, и сунуть Вам и Вашим присным, чтобы теперь уже с полномочиями прижать скотину, обосновавшуюся в нашей Школе. — А отчего не рассказал тем, кто проводили изначальное расследование? — Вы в Школе-то бываете? Они же лучшие друзья, лет сорок вместе почитай. А значит, и сообщники в этой провокации. Но впрочем — это Ваше дело, как было верно подмечено. Вот сами и разгребайте теперь эти Авгиевы конюшни, коли наша помощь не мила. — Да что же ты такой языкастый-то? — Вздохнул мой безымянный собеседник, и достав из кармана портсигар, закурил тонкую черную сигариллу. — Бутылка где? — Не знаю. — Честно пожал плечами я. — Скорее всего — там же где и Эмильен. — А что ты плел про Орден? И что за «Юстициарии», прости, Богиня? — А что, их нет? — Снова искренне удивился я. — Кто тогда приводит приговоры в исполнение, когда Прислуга отказывается Ордену служить? Да Вы послушайте сами за ужином речи в компаниях Дворецких — ахните. Я все никак в толк не возьму: то ли Орден — религиозная секта, то ли мистически-оккультная ложа. Вот только чем более противоречивые и дерзкие слухи — тем лучше любая ахинея на них ложится. — Ты смотри, как складно у тебя все выходит. В своих глазах, наверное, героем себя мнишь? Успех и всеобщее внимание голову вскружили? — Отнюдь. Не лучше большинства, да только чуть ближе к сердцу принимаю интересы Школы, что мне дом заменила. Именно всего Нагато, а не кучки отбросов, которые присосались к ней как пиявки, для реализации своих тайных желаний деспотизма да грабительства. — Вздохнул я, и немного подумав добавил. — Поступок мой был низкий, спорить глупо и отвечать готов, однако лучше варианта и отомстить, и привлечь к ответу настоящего негодяя я не удумал — моя вина. Он легко постучал меня по груди согнутой костяшкой пальца и кивнул. — Вот мы и признались! — Пожалуйте, а я и не таился. Вы только, нижайше прошу, свою работу выполните, будьте так любезны. — Учить меня вздумал, щенок? — Просить. — Я покачал головой. — А то я уж окончательно разуверился хоть бы и в каком правосудии. Больше уповать не на кого. — Выполним, не переживай. — Он убрал окурок в карманную пепельницу. — Еще раз тронете этого Эмильена — с Секретариатом проститесь все трое, доступно излагаю? — Предельно. Да только и недели он у нас не протянет — его заговорщики со свету сживут. Готов на кон голову поставить. Вы уж не сочтите за дерзость, но надо его в другую Школу эвакуировать, а подобное только искателям и под силу. Подальше куда-нибудь — в Келтику. Некоторое время незнакомец изучал меня с видом полного непонимания на лице, а затем уточнил: — Ты сейчас за своего недруга ходатайствуешь, чтоль? — Мой недруг сидит в высшем учебном совете этой Школы, и пока он жив и при делах — лучшее, что я получу в качестве патента — уборку свинарника до конца дней. А Эмильен — глупая и наивная жертва обстоятельств. После чего он совершенно внезапно махнул на меня рукой и, не сказав более ни слова, пошел прочь. Я никак не ожидал подобной реакции, и потому лишь поинтересовался у его удаляющейся спины: — Куда же Вы? Могу ли я быть чем-нибудь еще полезен? — Куда-куда… Конюшни разгребать! И был таков. Я развел руками, поскольку все связанное с этим господином было донельзя спонтанным и каким-то алогичным — его неожиданное появление, хамский допрос и не менее резкое исчезновение, никак не складывалось у меня в единую картину с той неспешностью, основательностью и хитростью, которую видел я в образе искателей, сформировавшемся под впечатлением рассказов, и моих наблюдений. Впрочем, стоило мне обернуться и посмотреть в сторону, откуда мы пришли, как кое-что встало на свои места. В некотором отдалении от нас, очерченная мягким светом фонарей, посреди аллеи виднелась фигура кемоно — три силуэта хвостов и фиолетовые искры глаз явно и недвусмысленно давали понять, кто именно скрывался в тенях.