The Turnaround

      Дезмонд понимает, что, похоже, разозлил Юнону сильнее, чем рассчитывал. Её искажённое яростью лицо слишком сильно напоминает образы из его ночных кошмаров. Обычно он скрывал страх и прочие чувства за шутками, но сейчас это было бы абсолютно не к месту.       Голограмма Юноны вспыхивает ослепительным светом, сопровождаемым треском статики, — и внезапно оказывается прямо перед ним.       Дезмонд потрясённо моргает, но не даёт себе отступить. Он сжимает золотую руку, когда Юнона снова тянется к его горлу. Но теперь в ней пульсирует сила — его сияние сталкивается с её ледяным синим светом, и он пытается обратить поток против неё, как во время их недавней схватки.       Глаза Юноны распахиваются, и она отшатывается, даже, скорее, сдвигается в пространстве.       — Вижу, у тебя был припрятан козырь, — усмехается она. — Конечно, снова украденный у нас.       — Его мне подарили. Есть разница, — парирует Дезмонд, приподняв брови и сохраняя спокойствие.       Она смотрит на него, оскалившись, затем резко вскидывает голову. Её волосы словно подхватывает невидимый ветер, и у Дезмонда внутри всё сжимается от дурного предчувствия.       — Заимствованная сила всегда останется лишь заимствованной, — произносит Юнона. Её голос низкий, вибрирующий, с лёгким эхом, сквозь которое пробивается шипение, словно треск оголённых проводов.       Она раскидывает руки, разворачивая ладони кверху. Пространство вокруг дрожит, наполняясь мерцающим, искрящимся светом.       Дезмонд отчётливо понимает: всё складывается плохо. До ужаса плохо. Воздух наэлектризован, как перед грозой. Перемена происходит внезапно — его пробирает дрожь, волосы на затылке встают дыбом.       Дезмонд, повинуясь чистому инстинкту, откатывается в сторону. В уши бьёт оглушительный грохот, отражённый эхом от стен, и звон почти заглушает всё вокруг. Обернувшись, он видит затухающую вспышку и обугленный дочерна пол.       Он переводит взгляд на Юнону — её глаза сияют холодным, пронзительно-синим светом, словно молнии.       — Сука, — выдыхает он себе под нос.       Не вставая с пола, он тянется вперёд, готовясь броситься на самозваную богиню. Но какой в этом смысл?       Прежде чем он успевает переосмыслить свой план, воздух снова пронзает треск. Он срывается с места, выдыхая новое проклятие, чувствуя, как жар нового удара обжигает кожу. Звон в ушах усиливается.       Слишком близко.       Звон и вспышки не утихают. Вокруг — слепящий свет и оглушительный грохот. Пригибаясь, он вертит головой, но молнии без разбора бьют в каменные плиты, и различить происходящее почти невозможно. Всё кажется хаотичным, будто сама Юнона не полностью контролирует происходящее.       Воздух рядом вспыхивает искрами, и Дезмонд на миг застывает, прежде чем снова сорваться с места. Позади гремит очередной удар.       Он не может сосредоточиться — в такой обстановке думать невозможно.       Дезмонд бросает ещё один взгляд на Юнону — её силуэт едва различим сквозь ослепительные вспышки. Он пытается собраться, но стоит только сосредоточиться, как новый разряд заставляет его снова метнуться в сторону.       Он слегка меняет стойку и хмурится.       По шагу за раз. Сейчас это всё, что он может. Главное — приблизиться к ней. Медленно, уклоняясь, сокращать дистанцию. Это займёт время.       Он замирает, напрягая плечи.       Очередной удар — и он вновь откатывается в сторону.       Но. Он поднимает глаза на Юнону. Та неподвижна — словно уверена, что всё уже предрешено. Дезмонд стискивает кулаки.       Это его единственный шанс.       Он уворачивается от ударов один за другим, понемногу приближаясь. Юнона наблюдает за ним, слегка склонив голову, спокойная и безмятежная — будто он уже проиграл.       Возможно, так оно и есть.       Он отбрасывает эту мысль и уходит перекатом от очередного разряда. Взгляд падает на клинок. Он выпускает его — и тут же убирает обратно. Морщит лоб, напрягается, уходя от следующего удара. Поднимает глаза — и встречает тяжёлый взгляд Юноны. Кажется, она разгадала его план, но мешать не спешит.       Он снова выпускает клинок. Касается лезвия золотой рукой. Резко уходит в сторону. Снова концентрируется — на руке, на клинке, на энергии, таящейся внутри. Думает о том, что должен убить её этим. Остановить её. Обязан. Снова и снова, как мантра, что заставляет тело двигаться и уклоняться.       В глазах вспыхивает золотое сияние, но раскрыть их он не успевает — очередной разряд вынуждает его снова уклониться.       Он дышит глубоко и ровно. Заставляет себя открыть глаза — и с изумлением понимает, что расстояние между ними меньше, чем он ожидал: не больше метра. Взгляд падает на скрытый клинок — убранный, но всё ещё светящийся неестественным золотым светом.       Дезмонд выдыхает — тихо, с едва заметной надеждой. Сначала он хотел лишь поглотить её силу, но теперь, с клинком в руке, чувствует куда большую уверенность. К тому же он помнит: в последний раз, когда ассасин отказался от оружия в бою с главным врагом — а это был Папа Римский, — итог оказался крайне печальным.       Он должен быть уверен, что Юнона исчезнет окончательно.       Дезмонд уклоняется от нового удара, но не сводит с неё глаз.       «Всего десять шагов», — думает он. — «Десять — и ты труп».       Он смотрит на неё прищурившись, надеясь, что она поймёт намёк. Юнона приподнимает подбородок — и вдруг всё замирает. Молнии исчезают. Грохот, звон, вспышки — всё обрывается в одно мгновение. Но Дезмонд не успевает даже облегчённо вздохнуть, как весь свет в зале начинает стекаться к ней. Электричество пронизывает её тело, и она, раскинув руки, словно вбирает его в себя. Её фигура сияет ярче прежнего, искажаясь в бурлящем вихре энергии.       Дезмонд крепко зажмуривается. Кажется, остался лишь один выход — и он наверняка будет болезненным.       Он разминает шею и делает шаг вперёд, тихо считая про себя. Дыхание выравнивается. Он бросает взгляд на руки, затем поднимает глаза. В них вспыхивает золото, и он срывается с места. Ему не нужно видеть её лицо. Важно только одно — клинок в его руке, которому самое место в её горле.       Он ощущает это в тот же миг, когда достигает её.       На мгновение боль становится невыносимой. Она почти напоминает Око — то бесконечное, мучительное, неутихающее жжение. Сначала ощущения схожи, но вскоре боль словно оседает внутри, расползается по телу, задевая каждую жилку, каждый нерв, вспыхивая по ним, как огоньки гирлянды.       Дезмонд сжимает челюсти, не позволяя себе издать ни звука — он не собирается дарить ей повода для удовольствия.       Он пытается открыть глаза, но выходит лишь прищуриться. Юнона смотрит прямо на него. Дрожащими руками он тянется вперёд и хватает её за плечи.       Она смотрит на него… с чем? С изумлением? С яростью? Он не может разобрать — да и, по правде, ему уже всё равно.       Не колеблясь, он валит её на землю.       Из последних сил он держится за ускользающее сознание — сквозь боль, хаос ощущений и натянутые до предела нервы. Где-то на грани слышится металлический щелчок скрытого клинка, но он не уверен, реально ли это.       Он словно наблюдает за собой со стороны — за рукой, клинком, тянущимся к Юноне. Она пытается остановить его — и сама, и с помощью бушующей энергии, но он не сдаётся.       Лезвие касается её кожи, и по металлу пробегает отблеск золотого света. При соприкосновении он вспыхивает ярче, будто узнаёт нечто родное. Её тело-иллюзия содрогается, дёргается резко, почти в панике. Он был уверен, что удерживает её руки, но теперь видит, как они поднимаются к нему — медленно, словно в замедленной съёмке. Время растягивается, а он будто растворяется в нём.       Они оба дрожат. Её пальцы касаются его висков — холодные, с лёгким покалыванием электричества.       В следующее мгновение всё вспыхивает.       Перед глазами Дезмонда проносятся образы — Юнона, Минерва, Эцио, Око. Всё мелькает с бешеной скоростью, словно кто-то лихорадочно перелистывает киноплёнку кадр за кадром.       В панике он пытается оттолкнуть видения. Но они внезапно останавливаются, застывая на одной сцене: Юнона выходит из Храма — после того, как Дезмонд… должен был умереть.       Всё исчезает. Перед ним снова Юнона — клинок у её горла, руки всё ещё тянутся к нему. Она улыбается, но улыбка её искажена, неестественна.       По телу Дезмонда пробегает дрожь, и он вдавливает клинок глубже. Не в неё, а сквозь — словно пытаясь пробить камень, а не бесплотную голограмму. И всё же он видит: это работает. Её свечение тускнеет, молнии исчезают, остаётся лишь слабый гул. Но её руки тянутся дальше. Всё выше.       Зрачки Дезмонда расширяются, и он с усилием вдавливает клинок ещё глубже.       Он делает последний рывок, но в тот же миг её ладони касаются его груди — и толкают. Он чувствует, как лезвие упирается в пол, слышит глухой треск… и внезапно его отбрасывает назад.       Его захлёстывает острое чувство дежавю, когда сознание вспыхивает знакомыми образами — как в тот раз, когда он впервые оказался в Великом Храме без тела. Лёгкая тошнота скручивает живот, и впервые становится по-настоящему страшно.       Он тяжело падает на землю. Распахивает глаза, непроизвольно зажмуренные в полёте.       Переулок. Ряды мусорных баков. Высокие кирпичные стены. Разорванные пакеты с мусором. Стеклянные окна.       …Этого просто не может быть.       Дезмонд резко садится, судорожно оглядываясь по сторонам. Он в переулке — узком пространстве между двумя кирпичными домами, как в любом современном американском городе. У стен громоздятся мусорные баки, между которыми, кажется, шныряют крысы.       Он поднимается на ноги, отряхивает одежду и медленно идёт к свету, льющемуся с улицы. Там, без сомнения, шоссе — слышен гул проносящихся машин. Он опирается ладонью о кирпичную стену, выглядывает наружу — и распахивает глаза.       Люди. Толпы людей. Кто-то идёт, кто-то спешит, кто-то просто проходит мимо. В костюмах, в джинсах, в шортах.       В современной одежде.       Проклятье. Дезмонда охватывает паника.       «Что, блядь, происходит?»       Он опускает взгляд на руки: правая всё так же светится мягким золотым светом — с того самого дня, когда Минерва спасла ему жизнь. На нём всё ещё одежда ассасина, та самая, что была в Риме.       Неужели Юнона вернула его обратно?       Дезмонд закрывает глаза, сосредотачиваясь.       Ничего. Он не чувствует Юнону. Совсем. И даже Храм… словно исчез.       А вдруг он застрял здесь?       Он хмурится и мотает головой: нет, нет, этого не может быть. Сжимает кулаки, затем разжимает, пытаясь успокоиться.       Кто сказал, что он сам не способен отправить себя назад? Раз уж эти ублюдки сумели перебросить его во времени — чем он хуже?       Он морщится, приводя мысли в порядок:       «Я хочу обратно. Верни меня».       Дезмонд замирает и ждёт. Ничего. Но он всё же открывает глаза, чтобы проверить. Трёт их ладонями.       Никакой реакции.       Ну, разве что теперь на него уставились несколько прохожих. Впрочем, неудивительно — в таком-то виде. Но если это Нью-Йорк (или его версия), то подобные зрелища тут не редкость. К тому же он стоит в тени переулка, так что большинство людей просто не обращают на него внимания.       Он снова закрывает глаза.       «Верни меня обратно», — думает он неуверенно. — «Верни меня обратно», — повторяет. — «Верни меня!»       Мышцы напрягаются до дрожи. Он распахивает глаза — перед ним всё тот же переулок. В сердцах он пинает мусорный бак. Грохот заставляет обернуться нескольких человек, но этого мало, чтобы кто-то вмешался.       Дезмонд нервно мечется взад-вперёд. Что теперь? Может, нужно сказать это вслух, а не только думать?.. Но… нет, звучит глупо.       Он останавливается. Поднимает руку, раздражённо глядя на золотое сияние, словно ожидая, что оно поймёт его нетерпение.       Вздыхает и поднимает голову к небу.       — Верни меня назад, — шепчет он, содрогаясь от того, насколько надломлено звучит его голос. Краем глаза он замечает, как свечение усиливается. — Верни меня. Забери отсюда… — сияние становится ослепительным, и он зажмуривается. — Отправь меня обратно к Эцио!       Наступает мучительный миг, когда ему кажется, что ничего не сработает. Но потом он ощущает рывок. Зажмуривается сильнее, стараясь подавить тошноту, но она всё равно поднимается к горлу.       Проходит несколько томительных секунд. Потом ещё. Тишина. Гораздо тише, чем раньше. И вдруг — вздох. Один-единственный. Глубокий. До дрожи знакомый.       — …Дезмонд? — голос разносится эхом под каменными сводами. Он звучит так близко, что Дезмонд боится открыть глаза — вдруг это лишь иллюзия. Один шаг. Ещё один. А потом он бросается вперёд, протягивая руки.       Он обнимает человека. Чувствует тепло тела, грубый мех на наручах и плаще, крепкие мышцы под тканью. И не хочет отпускать. Но в теле Эцио ощущается странная напряжённость. Что-то не так. Будто он… смущён. Он не отвечает на объятие.       Дезмонд медленно открывает глаза, всё ещё прижимаясь лицом к плечу. Но вместо белых ассасинских одежд видит тёмно-серо-синий наряд. Внутри всё сжимается. Он поднимает взгляд поверх плеча мужчины, которого всё ещё держит.       Позади — небольшой открытый альков. Там, где когда-то хранилось Яблоко из Масиафа, всё ещё мерцает свет. Оно здесь. Всё ещё здесь. И это неправильно. Дезмонд чуть отстраняется, не разжимая объятия, и заглядывает в глаза мужчине — холодные, куда печальнее, чем он помнил.       — Эцио…? — почти шёпотом спрашивает он. Мужчина — Эцио, но не тот, не его Эцио, — стоит в ореоле света и молча смотрит на него. В тёмных глазах — удивление и смятение. Он кажется… старше.       Постаревший Эцио хмурит брови, вглядывается в лицо Дезмонда, потом опускает взгляд на его руки, сжимающие плечи. На его лице появляется мимолётная гримаса, когда он замечает золотую руку:       — Что…?       Дезмонд отвечает слабой, печальной улыбкой. Сам факт того, что он здесь, уже давит на него тяжёлым грузом. Тишина затягивается, и Дезмонду нестерпимо хочется её нарушить:       — Я не могу остаться, — говорит он тихо и торопливо.       И правда не может. Да и не хочет — не тогда, когда это значило бы бросить своего Эцио. Но он ощущает притяжение — сильное, почти магнитное, — ведь отпускать и этого Эцио не хочется.       Но так нужно. У него теперь есть София, ведь так? Он справится.       Эцио поднимает на него хмурый взгляд, отрываясь от золотой руки.       — Ты даже не дашь мне ответов? Просто появишься… и тут же уйдёшь?       Его губы трогает горькая улыбка.       — Мне здесь не место. Поэтому я уйду, как только закончу. Постараюсь кое-что рассказать тебе. Но не обещаю, что всё.       Эцио закрывает глаза, затем снова открывает. Лицо его становится задумчивым.       — Понимаю.       В тишине Дезмонд делает шаг ближе, продолжая держать его за плечи. Эцио слегка вздрагивает, но Дезмонд этого не замечает.       — Всё, что я могу сказать… Ты помог больше, чем способен себе представить. Благодаря тебе мы спасли мир, — произносит он, глядя в такие… потерянные глаза Эцио. Такие усталые. Гораздо сильнее, чем у его Эцио. Его пальцы медленно чертят круги на плечах мужчины. — А всё остальное, что ты сделал? Ты был великолепен, Эцио. Всё это время я был рядом, понимаешь? Я наблюдал за тобой, — при этих словах Эцио резко поднимает на него взгляд. — Ты войдёшь в историю как один из величайших Наставников Братства.       Дезмонд не выдерживает и снова заключает его в объятия. На этот раз — осторожно, почти невесомо. Просто потому что иначе он не может.       — Всё, что ты сделал, имело огромное значение, — Дезмонд крепко зажмуривает глаза, голос предательски дрожит.       Ему тяжело, мерзко до тошноты — но он обязан уйти. Иначе рискует застрять здесь надолго.       И потому он думает. О возвращении. К своему Эцио, который, наверное, уже сходит с ума от тревоги. И чувствует, как внутри поднимается энергия.       — Прости меня, — наконец выдыхает он. И отпускает. Кажется, воздух пронзает отчаянное: «Постой!». Или его имя…       — Прощай, — шепчет он, осознавая, насколько глупо это звучит.       Он чувствует, что падает вперёд, — и всё возвращается на свои места. Последний удар скрытого клинка врезается в каменную плиту Храма, раздаётся звон. Перед ним пустота. Юнона исчезла. Дезмонд оглядывается. Смотрит на запястье, на сломанный металл, а потом — на пол. Там, где он вонзил клинок, осталась вмятина, а из камня торчит его кончик. Если прищуриться, можно заметить отблески — словно осколки стекла, рассыпанные вокруг. Синеватый отблеск света ещё играет на камне.       Дезмонд закрывает глаза и тянется, пытаясь почувствовать её… Но ничего. Её нет.       Он тяжело, настороженно выдыхает, запрокидывая голову назад. За спиной рушится камень, гулко падая на пол, но он не позволяет этому нарушить своё спокойствие.       Несколько секунд проходят в тишине. Позади слышится перестук сыплющихся камней. Он принимает это спокойно. Может быть, Храм начал разрушаться? Плохая новость. Это место им ещё пригодится.       Он чуть склоняет голову. Звук усиливается, становится громче. Кажется, кто-то зовёт его, но он не двигается. Глаза слипаются — его невыносимо клонит в сон. Кажется, он вот-вот провалится в темноту.       — Дезмонд? — голос кажется смутно знакомым.       Он пытается вспомнить… каштановые волосы, внимательный взгляд, лёгкая щетина на подбородке.       — Эцио? — сдавленным, хриплым голосом спрашивает Дезмонд.       Несколько шагов по щебню — и вскоре их сменяет отчётливый, решительный стук сапог о камень.       Он приближается. Шаги звучат громко, торопливо. Дезмонд наклоняет голову ниже, не решаясь открыть глаза. Шорох ткани — и Эцио опускается рядом. Он так близко, что Дезмонд чувствует исходящее от него тепло.       Он выдыхает.       — Ты вошёл внутрь.       Эцио тихо усмехается, и Дезмонд ощущает тепло его дыхания на своей коже.       — Ты не возвращался.       Дезмонд медленно открывает глаза, смотря на его лицо в свете, льющемся из распахнутого проёма. А потом прижимается к его плечу:       — Но я вернулся. С трудом… но вернулся.       Эцио глухо мычит и обнимает его. И если они пробудут так ещё немного — об этом не узнает никто, кроме них.