The Turnaround

      Их путь занимает несколько долгих и утомительных дней: они идут через незнакомые земли и по ночам разбивают лагерь.       Дезмонд всё ещё надеется (или просто цепляется за эту мысль?), что по дороге к Великому Храму им кто-нибудь встретится. Он даже не уверен, построен ли Ганадазедон. Он никогда не знал, насколько древним было это место.       Он просто позволяет ощущению присутствия Храма (и Юноны) на краю сознания вести их вперёд — и они теряются всего пару раз. Очевидно, Эцио непривычно передвигаться по лесу, а не по улицам или руинам, но он справляется куда лучше, чем ожидал Дезмонд. Или, возможно, тот просто научился хорошо скрывать раздражение.       Когда наступает очередная ночь и они разбивают лагерь, Дезмонд старается держаться как можно ближе к Эцио. Он думает, что заслуживает хотя бы этого. И, кажется, Эцио это тоже приятно.       Они сидят у небольшого костра, рядом разложены спальные мешки. Прижимаются друг к другу — левая рука Дезмонда в правой руке Эцио.       Дезмонд смотрит на отблески пламени.       До Храма осталось всего несколько дней пути.       — Думаешь… у меня получится? — тихо спрашивает он, слушая треск огня.       Эцио склоняет голову и легко опускает подбородок на макушку Дезмонда.       — Ты решил спросить об этом сейчас? — в голосе слышится лёгкая ирония, смешанная с теплом.       Дезмонд улыбается, но улыбка не касается его глаз. Однако Эцио и этого достаточно.       — Не знаю. Может быть. Но это же Юнона, понимаешь? — отвечает он, вспоминая холодный взгляд и ярость отчаяния в её глазах.       Тогда, в будущем, она хотя бы пыталась казаться спокойной. Пыталась расположить его к себе, быть рассудительной и уверенной. Но, похоже, равнодушие Минервы к собственным расчётам — и форма, в которой появился Дезмонд — напугали её.       Он слегка вздрагивает, и когда Эцио тревожно оборачивается к нему, делает вид, будто его просто знобит от ветра.       Эцио пододвигается ближе и обнимает его.       — Я знаю, ты говорил, что мне лучше остаться снаружи, но…       Дезмонд бросает на него взгляд.       — Никаких «но». Мне ведь не придётся напоминать о нашей договорённости?       Эцио усмехается.       — Возможно. Но тогда и я потребую выполнения своей части.       Дезмонд поднимает бровь. Отблески пламени играют на его лице.       — Ну что ж, давай. Если тебе так хочется. Моё условие: не заходи в Храм. Что бы ни случилось.       Эцио задумчиво мычит, и Дезмонд чувствует этот звук всем телом.       — А моё: вернись.       Дезмонд зажмуривается так сильно, что становится больно.       — Ты же знаешь, я не могу…       Эцио мягко стукается лбом о его лоб.       — Дезмонд, — говорит он с нарочитой серьёзностью, — неужели ты откажешь старику в последнем желании?       Мужчина вздыхает и прижимается крепче, не отпуская.       — Какой позор…       — Всё, всё, хватит, — Дезмонд откидывается назад, отталкивая этого любителя обниматься, и смеётся: — Ладно, я… я постараюсь, хорошо?       Он замолкает, и его лицо снова принимает серьёзное выражение. Эцио замечает это, отпускает его и отстраняется. Его тёмные глаза пристально смотрят в ответ.       Дезмонд сглатывает.       — Я постараюсь.       Эцио кивает и отводит взгляд, а затем опускается на землю, потянув за собой Дезмонда. Они валятся вниз с тихим смехом, поворачиваясь лицом друг к другу.       «Какая же прекрасная ночь», — думает Дезмонд.       И как жаль, что скоро наступит утро.       Они засыпают. Или, по крайней мере, Эцио. А потом просто принимают следующий день таким, какой он есть. И ещё один. Пока, наконец, Дезмонд не ощущает Храм — глухой зов внутри груди.       Юнона ждёт.       Он это знает. И на этот раз она вряд ли станет уговаривать его, как тогда — в будущем, которого уже не будет. Теперь она точно знает: он слишком опасен.       Дезмонд пробирается сквозь ветви и кустарник. Эцио идёт следом, вплотную. Перед ними открывается поляна, окружённая крутым холмом и скалистым откосом. Сквозь зелень виднеются двери Храма — тёмные и зловещие, несмотря на яркий солнечный свет.       Дезмонд замечает, что двери покрыты краской.       Она напоминает ему о Хэйтеме и Гадзидзио. О Радунхагейду.       Дезмонд тяжело сглатывает.       То, что он собирается сделать, изменит всё, не так ли? Но сейчас он не хочет об этом думать. Просто не может.       Он делает шаг вперёд — медленно и осторожно, словно рядом дикое животное, которое можно спугнуть. Но здесь только он. И Эцио.       Он смотрит на дверь. Вспоминает, как однажды уже открыл её с помощью Яблока, и тихо вздыхает.       По словам Юпитера, теперь он должен просто прикоснуться к двери — и она откроется. Ведь он поглотил то самое Яблоко.       Так что всё должно быть в порядке.       Просто прикоснуться — и всё.       Он останавливается и потирает подбородок.       Было бы забавно, конечно, если бы дверь вдруг не открылась. Что-то вроде: «Ну не вышло — возвращаемся к разработке нового плана». Юноне придётся подождать.       Обхохочешься.       Дезмонд облизывает пересохшие от нервов губы. Хорошо, что Эцио этого не видит.       Он делает ещё шаг вперёд, но тут Эцио хватает его за руку. Дезмонд оборачивается и смотрит на него.       Улыбается — криво, с лёгкой игривостью:       — Что, хочешь поцеловать меня на прощание?       Взгляд Эцио становится жёстким, почти стальным.       — Я тебя поцелую. Но не на прощание. Ты вернёшься. Как и обещал.       Дезмонд закрывает глаза, сильно зажмуривается, а потом снова смотрит на него — слишком тяжело выдерживать этот взгляд.       — Я не обещал. Я просто сказал, что учту твоё условие. Я постараюсь, но…       Эцио вскидывает подбородок.       — А твоё условие было — не заходить в Храм. Если ты не вернёшься, я его проигнорирую.       Дезмонд приподнимает брови.       — А с чего ты взял, что я не закрою за собой дверь?       Эцио смотрит прямо.       — Здравый смысл?       Дезмонд отступает на шаг, оглядывая стоящего перед ним мужчину. Мягкий свет обрамляет его фигуру. Затем он кивает.       Между ними повисает тишина. Оба чувствуют неуверенность. Оба нервничают.       — Я… правда хочу вернуться, — наконец говорит Дезмонд.       Его голос звучит глухо и надтреснуто.       — Это всё, о чём я прошу, — так же тихо отвечает Эцио.       Он подходит ближе, осторожно, но уверенно, поднимая руки, чтобы прикоснуться к его лицу.       Сквозь пространство между ними проникает рассеянный свет. Эцио смотрит прямо в глаза, и Дезмонд видит в этом взгляде преданность, к которой он не привык — и не знает, как с ней быть.       Уголки губ Эцио поднимаются в едва заметной улыбке.       — Я люблю тебя. Думаю, ты должен это услышать. А все мои «обязательства» — к чёрту.       Дезмонд смеётся — в этом смехе слышатся и слёзы, и радость, лёгкая ирония.       — Ну ты и романтик, чёрт бы тебя побрал, — отвечает он и тянется за поцелуем. Коротким, лёгким, сладким — закончившимся раньше, чем появилось желание задержаться дольше.       Дезмонд отступает назад. Шаг. Ещё шаг. Третий. Небрежно салютует Эцио — тот отвечает взглядом, в котором Дезмонд не может до конца разобраться: нечто среднее между раздражением, нежностью и чем-то глубоким, непостижимым.       Он разворачивается. Перчатки на золотой руке не было ещё с утра, когда он одевался. Он поднимает руку, прижимает ладонь к холодному камню — и думает. О том, что дверь должна открыться, о нарастающем чувстве ужаса за ней, и старается мысленно заставить камень поддаться.       Он закрывает глаза, сосредотачивается, и, когда открывает их, замечает, как на тыльной стороне руки собирается свет. По линиям на камне вспыхивает золотой узор, и раздаётся глухой, тяжёлый звук древнего механизма. Камень начинает двигаться. Медленно, будто это пасть чудовища раскрывается, готовая проглотить его.       Он колеблется, отнимает руку и делает шаг назад. Перед ним — огромный, пустой зал.       Несколько мгновений он просто смотрит вглубь. Потом в последний раз оборачивается.       Эцио смотрит на него.       Дезмонд отвечает коротким кивком и лёгкой улыбкой — но взгляд задерживается чуть дольше. Затем он ступает на каменные плиты Великого Храма, и звук его шагов разносится далеко вперёд.       Эти шаги отдаются эхом — глухим, тяжёлым, от которого он чувствует себя необъяснимо одиноким.       Голубоватое свечение встроенных в стены ламп освещает коридор. Дезмонд замечает, что теперь все они работают — в отличие от того раза, когда они были здесь в будущем. Он вглядывается вдаль и видит, что даже самые отдалённые коридоры, похоже, полностью подключены к системе.       Он хмурится, бормоча себе под нос что-то невнятное.       Может быть, после Хэйтема Тамплиеры всё же нашли способ проникнуть в Храм и вынесли оттуда источники энергии? Это могло бы объяснить, почему они оказались разбросаны по Нью-Йорку его времени.       Он идёт дальше.       Сейчас это неважно. Хотя, если так, с их стороны это было чертовски нагло.       Он делает ещё шаг. И ещё. Его взгляд упирается в барьер, отделяющий его от внутренней части Храма. Каждый шаг звучит слишком громко, слишком тяжело — словно удары церковного колокола.       Чем ближе он подходит, тем сильнее нарастает тревога. Где Юнона? Почему она молчит? Он знает — она способна говорить с ним. Может, она ждёт момента, чтобы застать его врасплох?       Он подходит к барьеру. Протягивает руку, прижимая ладонь к тонкой голубой энергетической плёнке. Та покалывает, реагируя на прикосновение.       — А вот и ты, — голос Юноны звучит прямо у него над ухом.       Он настолько ошеломлён, что только молча таращится. Её лицо — совсем близко, настолько, что он видит белки её глаз. В груди поднимается паника. Он хочет отпрянуть, отдёрнуть руку — но она опережает. Её пальцы, кисть, вся сила тянут его внутрь.       Он спотыкается и падает внутрь Храма. Пытается удержать равновесие, но её хватка не ослабевает. Юнона тащит его за собой, а Дезмонд, вырываясь, чувствует себя глупо и беспомощно. Но вместе с тем — отчаянно решительно.       Он цепляется за это отчаяние, стараясь обратить его в силу. Юнона смотрит на него, ненадолго замирает, затем поднимает вторую руку. Её фигура озаряется светом, и Дезмонд напрягается. Он сжимает кулак — золото вспыхивает в движении.       Его рука. Рука с технологией Ису. Чёрт, ну и дурак же он.       Он сосредотачивается. На страхе. На отчаянии. На том, что нужно сделать. Свет вспыхивает ярче, будто откликаясь.       «Останови её. Прямо сейчас. Вытащи меня отсюда», — мысленно молится он.       И пока свет Юноны ослепительно разгорается перед ним — его собственный вспыхивает ярким золотом.       Следующее мгновение — ударная волна. Яркая, оглушающая, сбивающая с ног.       Дезмонд не уверен, когда утихнет звон в ушах, но знает одно: он должен подняться раньше неё.       Он сползает по камню, отлетев ближе к барьеру, и медленно поднимается. Вроде ничего не сломано — уже хорошо. Он встаёт на колени, затем на ноги и смотрит в сторону, куда, по его расчётам, отнесло Юнону.       Дезмонд с трудом сдерживает потрясение — повсюду обломки, их куда больше, чем он ожидал. В воздухе пыль, куски пола раскрошены. Он бросает взгляд на Око и с облегчением видит, что с ним всё в порядке.       — Люди… — с отвращением бросает Юнона, её голос гулким эхом разносится по залу. Дезмонд поворачивается, но едва различает её — голограмма скрыта за облаком каменной пыли. — Вы стремитесь использовать наши знания, чтобы спасти себя. Но нас — тех, кто создал и вас, и само ваше спасение, — вы просто оставляете позади.       Её силуэт мерцает, искажается. Порыв несуществующего ветра сдувает пыль, очерчивая её фигуру лёгкими завихрениями.       Дезмонд встречает её взгляд — прямо, уверенно, и надеется, что потом не пожалеет:       — Нет, — произносит он, вскидывая подбородок и чуть кривя губы в насмешке. — Нам просто не нравишься ты.       Глаза Юноны расширяются. И Дезмонд думает, что, возможно, пора уносить ноги.