стена вахуи

Когда дело доходило до постели, обычно именно Артём решал, чем и как им заняться, предлагал что-то новое, порой даже просто выбирал время. Никите это казалось вполне логичным: тот был опытнее, лучше представлял, чего хочет, да и попросту лучше знал, на что способно человеческое тело, само по себе или с помощью науки. К тому же ему нравилась ведущая роль — а Никиту вполне устраивало положение ведомого; отчасти это было привычкой. Но «обычно» — вовсе не «всегда», и если Никите приходила в голову какая-нибудь интересная идея, то он делился ей с Артёмом. И мысль о том, чтобы во время секса попробовать удерживать Никиту навесу, не давая никакой опоры, кроме себя, была давним желанием Ануфриева. В ней не было ничего слишком рискованного, но зато хватало заурядного тщеславия, желания показать себя не просто сильным, а по-настоящему особенным.Артёму нравились разные вульгарные проявления нежности, но порой они его только сердили. И из этого смутного желания Ануфриев постепенно вырастил другое, новое, которое, спустя некоторое время, почти убедившись, что оно состоит не только из готовности всегда похвастаться своей силой, высказал Никите вслух. Тот задумался на несколько секунд — а потом согласился. Они встали у стены, так, чтобы, устав, или почувствовав, что Артём уже не в силах его удержать, Никита мог откинуться назад, прижаться к ней, перенеся на стену часть веса — но Артём догадывался, что тот этого не сделает. Никита ненавидел отказываться от первоначальных планов, к тому же происходящее было не просто сексом, но еще и небольшим экспериментом, пусть даже совсем простым. И успех этого эксперимента зависел от Ануфриева. Удерживать Лыткина навесу было сложнее, чем он предполагал вначале. Он поддерживал Никиша под бедра, позволив тому перекинуть ноги через сгибы локтей, и, с каждым рывком скопившийся там пот влажно хлюпал, короткие ногти младшего болезненно впивались в кожу Артёма почти у самой шеи, едва не царапая ее в кровь, но он продолжал наращивать темп. То толкаясь бедрами вверх, то сгибая руки сильнее, чтобы поднять Лыткина выше, он чувствовал, как сползают от ствола члена вниз, к яйцам, жирные капли вазелина, как стекает пот по затылку и спине, как натягиваются все жилы, он жадно хватал ртом воздух, пропитанный его собственным запахом, смешавшимся с запахом Никиты, и все эти ощущения, соединяясь вместе, все сильнее накаляли его возбуждение. На этот раз Артём не старался продержаться дольше, наоборот — поспешность делала происходящее еще более возбуждающим. Когда Никита, в очередной раз откинувшись назад, негромко застонал, Артём почувствовал, что кончает, и едва ли не полностью разогнув руки, позволил тому опуститься как можно ниже, представляя, как заполняет его семенем изнутри, как оно начнет стекать вниз, смешанное с остатками вазелина. От резкого движения Лыткин коротко охнул, вцепившись старшему в плечи еще болезненней, и откинулся назад с такой силой, что взметнулась вверх прилипшая ко лбу тёмная прядь волос. Артём в последний раз рывком поднял его выше, высвобождая обмякший член, и плавно прижал Никиту к стене, прежде чем осторожно опустить сначала правую руку, а после и левую, позволяя тому распрямить ноги и, наконец, встать на пол. На секунду тот отпустил плечи Ануфриева, но, почти сразу же, снова его обнял — скорее не от нахлынувшей нежности, а просто потому что нетвердо стоял на ногах. Он явно устал — но они еще не закончили. Подавшись ему навстречу, Артём прижался лицом к ключице Никиты, легко целуя, собирая губами проступившую испарину, и опустил руку вниз, чтобы, обхватив пальцами стоящий во всю длину член, довести все до завершения, грубоватыми, чуть поспешными движениями, вслушиваясь в сбивающееся дыхание. Усталость гудела в его теле, каждый вдох отдавался в ней эхом, мышцы все еще были напряжены, точно сведены легкой судорогой, но, несмотря на грань с болезненным, чувство было приятным. С новым стоном, таким же отрывистым и тихим, Никита тоже кончил. Артём не стал вытирать руку, просто снова опустил ее, чувствуя, как сперма скапывает с пальцев на пол, не стал и отодвигаться, наслаждаясь моментом, таким прекрасным в своей законченности. Дыхание Лыткина постепенно выровнялось. — Я думаю, нам стоит как-нибудь это повторить, — негромко сказал он. Ануфриев не видел его лица, но отчетливо слышал в голосе довольную улыбку.