Глава 1
6 декабря 2023 г., 17:13
Не он всё это начал.
Да, звучит как-то по-детски, словно он — маленький ребенок, кричащий: «Это не моя вина, он первым меня толкнул!»
Но его позиция остается неизменной.
Гоуст не начинал это дерьмо.
И никоим образом он этого всего не ждал в свою грёбанную жизнь.
Ведь ткань, из которой соткан Гоуст, не из того материала, который удобно держать в объятиях. Он одет в тяжелую кевларовую одежду, скреплен острыми ножами, словно шарнирами, и закрыт ото всего мира за своей маской. Каким надо быть психом, чтобы желать поделиться своим теплом с безликим черепом?
Саймону доводилось прижиматься к трупу. Он не назвал бы этот опыт приятным.
Гоуст окутан толстым слоем грубости и плохо скрываемого недоверия, которое часто ошибочно принимают за презрение. У людей обычно есть инстинкт самосохранения, подсказывающий, что не стоит трогать хищное животное. Поэтому его возможности для дружеского взаимодействия с другими… ограничены. Что, вероятно, и к лучшему, учитывая, что он чуть не перерезал горло последнему новобранцу, который пытался с ним подружиться. Прайс отругал его за это, и дело не в том, что Гоуст этого не заслужил. Но это приводило Саймона в бешенство, потому что его реакция была не столько преднамеренным действием, сколько непроизвольной рефлекторной реакцией на то, что кто-то незнакомый так опрометчиво положил на него руку. Гоуст должен стойко всё переживать, быть сдержанным и невозмутимым. Ему не нравится, когда ему напоминают о тех областях, в которых ему не хватает самоконтроля.
На базе существует негласное правило: никто не прикасается к Гоусту, если это не жизненно необходимо, и даже в этом случае медсёстры считают его кем-то вроде бешеного животного. С ним обращаются как с кем-то, на кого следует смотреть с осторожностью и держать подальше пальцы, вдруг откусит по локоть.
Не поймите неправильно, Гоуст не агрессивен по своей натуре. Он не ненавидит людей или что там можно про него подумать. Просто в прошлом — каждый раз, когда он открывался другому человеку… всё шло не очень хорошо.
Интимная близость некомфортна, вызывает клаустрофобию. Иногда просто ощущается чем-то отвратительным. Он убежден, что у него аллергия на привязанность. Самой мысли о том, чтобы подпустить кого-то ближе, достаточно, чтобы вызвать у него под кожей тупое жужжание — покалывание, дискомфорт, как будто прямо под кожей ползают жуки. Ему хочется чесаться до тех пор, пока ногти не сдирают кожу.
И вдруг появляется Соуп.
Джонни… тактильный. Необдуманно навязчивый. Он должен был знать слухи о Гоусте. И всё же в день их знакомства — тот встретил Саймона лукавой ухмылкой и тычком в грудь, сделал всё смело и быстро и исчез прежде, чем Гоуст действительно успел бы среагировать. Джонни вёл себя непринужденно и уверенно, так что любой, кто увидел бы, подумал, что он уже знает Гоуста, словно они были старыми военными приятелями.
Но они никогда не были друг другу чужими, ни на мгновение.
Гоуст думает, что было бы неплохо, если бы на этих неловких попытках всё и закончилось. Однако не в его пользу — Гоуст испытывает лёгкую симпатию к любой бедной заблудшей душе, которая пытается побрататься с ним, несмотря на все острые углы его личности. Люди, которые пытаются перепрыгнуть эти стены, возведённые вокруг Саймона, обычно делают это потому, что их заинтриговал окружающий его миф. Они стремятся узнать, что скрывается за тёмным стоицизмом, вплоть до того момента, пока не осознают, что это не просто маска холодного бездушного лейтенанта. Даже если за его прохладной внешностью и скрывался хрупкий внутренний мир, он был навсегда закрыт для их глаз. Взглянув за интригующую окутанную легендами маску, вы увидите то, что всегда лежало на поверхности. Заурядный психопат, которому платят за единственное, в чём он ещё хорош — за убийство людей. Социопат, которому чертовски неприятно находиться среди людей. Всевидящий повелитель этого места, наполненный угрюмым молчанием, резкими замечаниями и эмоциональной недоступностью.
Гоуст такой, какой он есть, не потому, что хочет быть таким, а потому, что яма его травмы имеет ширину в милю и уходит глубже, чем Марианская впадина. Он всё ещё пытается выбраться из этой дерьмовой дыры, в которую его загнала жизнь. Но вряд ли он когда-нибудь снова выйдет на поверхность. Однако это не имеет большого значения, поскольку он старается быть лучше, чем он есть. Чем он стал. Старается выбраться. И он не может винить людей в том, что у них нет ни времени, ни способностей, ни терпения ждать, чтобы увидеть, произойдёт ли это и когда.
Что его, в целом, устраивает. В одиночестве есть безопасность. Чем меньше людей могут его коснуться, тем в большей он безопасности. Тем меньше вероятность, что его снова утянут вниз. Похоронят.
Но всё же… Соуп кажется достаточно милым парнем. Хотя Гоусту не удаётся дождаться момента, чтобы упрекнуть его за неуместные заигрывания, он старается следить хотя бы за тем, чтобы их не поощрять. Даже после того, как они вместе выбрались из Лас-Алмаса, пройдя испытание адским пламенем, которое закончилось тем, что теперь он считает Джонни более терпимым, чем любого другого человека, с которым он был вынужден сосуществовать в последнее время. Гоуст никогда не был из тех людей, кто инициирует какой-либо физический контакт. Ему хотелось бы думать, что его «отвращение» к прикосновениям становится ещё очевиднее для МакТавиша, когда они возвращаются на базу, где Соуп воочию видит, какое широкое пространство предоставляют Гоусту другие, расступаясь, как Красное море, всякий раз, когда он пробирается сквозь толпу.
Вот почему Саймон немного озадачен, когда Соуп вместо того, чтобы отступить и оставить его в покое, не обращает внимания на множество предупреждающих сигналов от Гоуста и бросается на все его знаки «стоп», как мотылёк на фары машины, что едет на полной скорости.
Соуп никогда не колеблется перед тем, как положить руку ему на плечо после перестрелки, игриво похлопать по животу, проходя мимо него в спортзале, слегка ударить его по предплечью, когда Гоуст отпускает особенно ужасную шутку, опереться на него, когда устал. Он никогда не заходит слишком далеко, но и не сдерживает себя. Эти касания никогда не ощущаются властными, никогда не удушают…
Под кожей Гоуста ничего не ползет.
Но он не может игнорировать это. Гоуст всегда думает, наблюдает, анализирует каждую мелочь. Он ничего не может с этим поделать. Но у него чёртова работа, и он не может позволить МакТавишу отвлекать его от дела.
Так что он решает закинуть куда подальше свои эмоции.
Например: наидерьмовейшая ситуация, которую он с отвращением и совсем не нежно называет ИЭД. Сокращенно, потому что в его голове это звучит не так глупо, как «Инцидент с эспрессо-дистрессо».
Катастрофа, которая произошла, когда кто-то просчитался с оформлением заказа на поставку провианта, что привело к существенной нехватке кофе. Никто так и не смог установить имя проебавшегося, возможно потому, что защита была жизненно необходима этому парню, когда слух начал распространяться по базе со скоростью лесного пожара и привел к хаосу в штабе. Но все эти сплетни только усугубляли проблему дефицита кофеина, так что через некоторый промежуток времени — была введена новая валюта в виде пакетиков эспрессо, стоимость которых превышала вес золота.
Соуп, очевидно, пропустил повестку и громко заявил о своём неудовольствии в отсутствии его доли кофеина.
По мнению Гоуста, решить эту проблему было не так уж и сложно. Пару дней спустя он приказал контрабандой доставить на базу любимое пиво Соупа. Однако ситуация с отказом от кофеина, должно быть, действительно довела Соупа до безумия, потому что когда Саймон постучал в дверь, чтобы передать «товар» (небрежно, без суеты, даже не глядя в сторону Джонни), Соуп пресёк попытку Гоуста сбежать после «доставки». Хлопая себя ладонями по щекам от радости и крича: «Охуеть!», затем потянул его вниз за шею, и, встав на цыпочки, поцеловал в лоб с самым громким и влажным чмоком.
Гоуст взял все последующие… эмоции от этого взаимодействия в невидимый кулак, заставил их подчиниться, а затем отправил в тёмный уголок своего разума с надписью «Не прикасаться».
Подавление эмоций — не является идеальным решением. Гоуст до сих пор помнит давление рук Соупа на его шею, форму губ на его лбу, то, как тепло чувствовалось через ткань балаклавы, просачиваясь в его разум, делая его менее… функциональным.
Касания Соупа часто пропадают так же быстро, как и происходят, слишком быстро, чтобы Гоуст мог что-то сказать, отреагировать или сделать выговор, но всегда, в обязательном порядке, фантомные ощущения этих прикосновений остаются. Они словно прожигают его кожу и запечатлеются в разуме. И самое странное то, что Гоуст обнаруживает, что его это не беспокоит. Вернее, он не ненавидит это. Для Джонни привязанность и касания так же просты и естественны, как дыхание, и он производит их, не ожидая взаимности или упреков от других людей — такова его натура.
Для Соупа это пустяки.
Для Гоуста это становится всем.
Он никогда не занимался всей этой нежной телесностью. Это делает уязвимым, это делает человечным, это то, чего Саймон не может показать другим. Гоуст разделил их с Соупом высоким прочным барьером, и он боится, что если он попытается вытащить хоть один кирпич из той стены, которую тщательно выкладывал все эти годы… Если он попытается вытащить себя из той могилы, в которую залег — стена рухнет. На него. Это сломает его до костей.
Однако с Соупом любой контакт становится настолько пугающе простым, что Гоуст обнаруживает, что ему вообще ничего не нужно делать. Он уже трещит по швам. Всё, что он может — это стоять рядом с Соупом. И Джонни — это грёбаное воплощение солнечного света, которое начинает сжигать его заживо. До того момента, пока тень его неуверенности шепчет ему на ухо, говоря Гоусту, что он самый обычный остывший труп, так что никакой огонь больше не сможет его согреть.
Ему не обязательно это признавать. Когда просыпаешься, ты не задумываешься о том, как Солнце освещает собой вращающийся булыжник, на котором ты живешь. Так что он просто продолжает… жить и греться.
Возможно, это как-то связано с тем, что ему нравятся их совместные миссии. Где только он и Джонни.
Гоуст не может позволить себе существовать в комфорте, но он не может отрицать, что ему вполне уютно вести наблюдение с крыши, зная, что у него за спиной и в наушнике есть Соуп. Помогает и то, что Джонни очень компетентен — хладнокровный эксперт в области CQB, даже в самых сложных сценариях боя, и совершенно дьявольский подрывник в придачу. У него также есть смышлёная голова на плечах, и он глупо и непоколебимо предан тем, кому решает доверять. Гоуст понятия не имеет, чем он заслужил это доверие, и не может сказать, что чувствует себя достойным этого доверия, но он ему за это благодарен. Приятно не тратить лишнюю драгоценную энергию, надеясь, чёрт возьми, на то, что в его бумагах не появится ещё одно зафиксированное предательство (количество грёбаных документов, которые ему пришлось проделать после разгрома в Лас-Алмасе, само по себе должно считаться военным преступлением).
По скромному мнению Гоуста, Соуп — та еще заноза в заднице. И это самая высокая похвала, которую Гоуст когда-либо давал сержанту.
На самом деле у него есть только один недостаток.
Неусидчивость.
Соуп хорошо справляется с этапами планирования миссии. Он ненавидит действовать вслепую и возмущается, когда его отдвигают на второй план. Кропотливо сопит над картами местности, таскаясь за Гоустом, чтобы задавать вопросы, указывать на недостатки, предлагать запасные планы и пути эвакуации и повсюду вносит гораздо больше корректировок, чем может позволить себе любой другой сержант. Большинство командиров назвали бы подобное поведение — нарушением субординации, выходом за рамки, которые есть у любого командира благодаря должности, и такое поведение угрожает подрывом их авторитета. Гоуст называет это полезным.
Соуп — это связующее звено. Он хорош во всех аспектах их специфической работы, но ожидание — это то, что изводит Джонни до бешенства. Любая пауза напрягает нервы Соупа, превращает его в сгусток тревоги, который, в свою очередь, действует на нервы Гоуста.
Гоуст лежит на животе на вершине заброшенной строительной площадки, приклад винтовки прижат к щеке, он наблюдает за целью в прицел оружия, руки неподвижны, разум пуст. Условия идеальные для выстрела. Ветер утих, солнце скрылось за горизонтом — больше не слепя глаза, улицы чисты, тихо. Нет, не тихо. Он бы посчитал данный момент отдыхом, если бы не… ну, две проблемы.
Соуп рядом с ним (ладно), сидит без дела (дерьмо). Он весь — сплошная беспокойная энергия, которой некуда деваться. Краем глаза Гоуст видит, как бедро Джонни трясётся в нервозности, а ботинок ритмично стучит по полу. Он щёлкает пальцами, хрустит костяшками рук, выкручивает запястья, делает наклоны влево-вправо, ковыряет ногти. Это заёбывает Гоуста к чёртовой матери.
Внезапный зуд за ухом Саймона не помогает ситуации. Он отказался от надежды, что зуд исчезнет, около часа назад, потому что всё ещё чешется, и Гоуст понимает, что он не прекратится, пока он не оторвётся от винтовки, чтобы облегчить мучение. Он почти убежден, что туда заползло какое-то насекомое или что-то вроде того, потому что это дерьмо невыносимо, и он ничего не может с этим поделать, потому что у него заняты руки, и он определённо не собирается рисковать потерей цели, за которой они следят уже с неделю, ради того, чтобы умерить небольшой дискомфорт.
Он пытается облегчить свои страдания, морщит лицо, вращает челюстью, поднимает брови, пытаясь немного сдвинуть маску, но всё безуспешно.
— Ну сколько мы ещё тут будем торчать? — бормочет Соуп.
Гоуст выдыхает долго и медленно.
Он понимает, что Соуп не хочет его выбесить. Джонни нравится чувствовать, что он вносит свой вклад, что он в центре событий. Гоуст понимает, что тому легче всего, когда он двигается, бегает, стреляет, когда разносит что-то вдребезги. Ему нужно постоянно что-то делать, и такая гиперактивность, вероятно, однажды приведёт его к глубокому дерьму, и именно поэтому Гоуст использует любую возможность, чтобы успокоить бушующую энергию внутри Соупа.
— Терпение — добродетель, Джонни.
— Ага, это так же добродетельно, как и стрелять людям в затылок. И всё же… — его голос затихает.
Гоуст подавляет желание закатить глаза.
Честно говоря, речь идёт дольше, чем они ожидали. Они ждали, пока эта высокопоставленная шишка покинет вечеринку в здании напротив. Но, должно быть, они устроили там адскую оргию, потому что прошло уже четыре часа, а он так и не показал своего лица.
Соуп наклоняется, чтобы проверить и завязать шнурки. Они и так были хорошо завязаны. Гоуст знает, что они завязаны безупречно, потому что это седьмой раз за последний час, когда Соуп их перешнуровывает. Зуд за ухом заставляет его относиться к действиям Джонни с большей степенью раздражения, чем он, вероятно бы, относился в обычной ситуации.
Гоуст привык чувствовать себя некомфортно. Чёрт побери, он перенёс жестокие пытки. Просто этот зуд… очень раздражает. Но он должен игнорировать это.
Он слегка наклоняет шею (как будто это поможет). Движение не приносит облегчения. Во всяком случае, зуд усиливается, издеваясь над ним, и Соуп оживляется, словно собака при виде белки — его спина выпрямляется, он сразу же улавливает движение со стороны Гоуста, потому что, очевидно, между покачиванием ноги и завязыванием шнурка, всё, что он делает — это наблюдает за Призраком.
— Ты что-то заметил? — слышится шелест ткани, когда Соуп тянется к биноклю.
— Голова чешется, — процеживает Гоуст сквозь стиснутые зубы.
Тишина.
— Где?
Гоуст мог бы подшутить над ним, переводя тему. Но он в паре секунд от того, чтобы покинуть свой пост и самому сорвать маску, сдирая кожу до скальпа. Однако, может, у Соупа есть какое-то волшебное средство от зуда.
— Затылок. За левым ухом, — он бормочет. — Почему ты-…
Он затыкается, с щелчком закрывая рот, когда чужие пальцы опускаются и прижимаются к ткани между воротником куртки и краем маски Гоуста.
Рука Соупа долго остается там, тёплая и неподвижная, будто ждёт разрешения. Гоуст парализованный контактом, не вздрагивает и не наклоняется к нему, не в силах ответить.
Но он не протестует. Ничего не говорит и не уклоняется от прикосновения, и для Соупа это является спусковым крюком.
Медленными, контролируемыми движениями его пальцы скользят под маску.
Мышцы Гоуста напрягаются, глаза непроизвольно расширяются от избытка ощущений, а воздух застревает в горле комом. Соуп носит перчатки без пальцев. Он чувствует подушечки его пальцев на поверхности шеи, к которой ни один человек не прикасался так невесомо. Саймон не уверен, что сможет вспомнить чьи-то руки на своей шее без намерения причинить вред.
Рука Соупа осторожно скользит по чувствительной коже на затылке Гоуста, оставляя за собой мурашки, неуклонно поднимаясь вверх, пока короткие ногти, слегка надавливая, не пройдут по его черепу, ныряя в волосы. Гоуст сосредотачивается, готовясь к боли, ожидая, что пальцы напрягутся, запутаются в волосах и потянут их. Гоуст предвкушает это, чёрт возьми, желает этого.
Но чужая рука распрямляется, и Гоуст проглатывает что-то, что по вкусу близко напоминает разочарование. Понятно, что у Соупа возникли небольшие трудности: его движения ограничены из-за тесной маски. Соупу трудно определить место зуда, не видя затылка. Ему удаётся почесать чуть ниже, ближе к челюсти Гоуста, чем к эпицентру невыносимого зуда, и для Гоуста эта ошибка является прекрасной возможностью открыть рот и сказать ему остановиться…
— Немного выше… — он шепчет.
Гребаный ад.
Воодушевленный просьбой Гоуста, Соуп поднимает руку и просовывает большой палец под край его маски, медленно поднимая ткань выше, открывая большую часть его шеи.
— Так лучше? — спрашивает Джонни полу-шепотом, подстраиваясь под громкость голоса Гоуста.
Тот что-то мычит утвердительно, не доверяя себе слова.
Большие пальцы Соупа движутся вдоль швов его маски, медленно и осторожно, чтобы не сдвинуть твердую пластину его черепа, аккуратно подтягивая ткань балаклавы вверх. Он поднимает её так высоко, что ткань натягивается на уши Саймона, отчего тот чувствует каждый миллиметр открытых участков. Он дрожит от ощущения холодного ветра, касающегося обнаженной кожи на его затылке. Маска должна закрывать его лицо для всех, кроме него самого, но… Соуп её даже не снимает, а просто приподнимает заднюю часть его балаклавы, чтобы упростить себе задачу. Лицо Гоуста остаётся закрытым, и всё же что-то в этом всём кажется… запретным, табу. Интимным.
Он чувствует себя незащищённым, уязвимым и податливым под силой, которую держит в своих руках Джонни. Соуп мог бы сломать ему шею, он мог бы ударить его коленом в спину, резко перевернуть его и задушить, он мог бы убить его здесь, если бы захотел, и Гоуст, вероятно, позволил бы ему это.
Эта мысль достаточно пугающая, она заставляет вынуть голову Гоуста из воды, напоминая ему, где он находится, крича, что сейчас неподходящее время и неподходящее место, чтобы расслабляться, беспокойство прорывается сквозь плотину в виде его черепа и проникает в мысли…
Затем ногти Джонни начинают чесать именно то самое место, расщепляя логику на атомы и кварки, возвращая Гоуста в состояние покоя. Волна облегчения поглощает, увлекая обратно под ту толщу воды. Глаза Гоуста полуприкрыты, зрение затуманивается, а по телу пробегает сильная дрожь, которую Соуп не может не заметить. Рука замирает. И, чёрт возьми, нет, ещё нет, он бездумно прижимает голову к Джонни, молча призывая его продолжать.
Неподвижность Соупа, его молчание — чертовски оглушительно. И если до этого момента весь этот акт «помощник другу» не казался странным, Гоуст думает, что он, возможно, только что официально сделал ситуацию неловкой. Он беспокоится, что Соуп отстранится от него, неуклюже попытается пошутить над ним — подразнить его за то, что он ведёт себя как чёртова собака, лишенная ласки, или, что ещё хуже, сделает вид, что этого неловкого движения со стороны Гоуста вообще не произошло.
В груди у него что-то сильно сжимается — зависает камнем, ощущение схоже с хождением по канату. Пульс Гоуста бьётся у него на шее, он чувствует, как кровь приливает к голове, создавая шум в ушах. Затем пальцы Джонни снова двигаются, ногти впиваются в ту самую точку, и Гоуст падает. Ему едва удаётся взять себя в руки, чтобы сдержать низкий стон, застрявший в горле, вместо этого — он напряжённо высвобождает облегчение в виде длинного прерывистого выдоха.
Все это гораздо сложнее, чем если бы он просто отложил оружие на пару секунд и решил проблему самостоятельно. Прикосновения Соупа лишают разума. Гоуст чувствует себя пьяным, его палец на спусковом крючке дрожит, дыхание становится поверхностным, мысли путаются в клубок. Он чувствует, что теряет контроль над своей способностью сосредотачиваться на чем-либо, кроме прикосновений Джонни. И он, должно быть, на какое-то время потерял сознание, потому что когда он возвращается в реальность, то слышит тихий раскатистый смешок.
— Элти, как слышно? Мы тебя не потеряли?
Гоуст моргает.
Он отвечает спустя долгое время, придавая своему голосу твёрдости.
— Так точно.
Соуп смягчается, его рука снова опускается вниз, чтобы лениво играть с короткими волосками у основания шеи, совершенно ненужное прикосновение, но Гоуст, помня своё неловкое движение навстречу чужой руке, снисходительно относится к неуместному касанию, чужие пальцы задерживаются, как будто Джонни ещё не совсем насытился.
Где-то там, внизу, в его поле зрения попадает движение, Саймон замечает его благодаря оставшейся базовой бдительности. Гоуст напрягается, его охватывает шок.
Это их цель.
Цель идет по тротуару, собирается поймать такси, и Гоуст всё время смотрел на него, но не видел, даже не заметил, как он ушел…
Нельзя терять ни единого мгновения. Гоуст торопливо прицеливается, его дыхание становится резким и неровным. Он нажимает на курок. Раздаётся выстрел. Рука Соупа отрывается от его шеи.
Гоуст промахивается.
На улицах царит столпотворение. Прямо с дороги раздаются крики мирных жителей, ищущих укрытия. Цель дёргается, кричит, его руки поднимаются над головой, он в панике крутится вокруг в поисках стрелка, застыв на мгновение между решением замереть, сражаться или бежать. Это единственный шанс, что у Гоуста будет успешно завершена миссия, и он этот шанс не упустит.
Кажется, что время замедляется, когда адреналин наполняет его кровь. Сердце грохочет в груди. Весь шум тонет в жужжании его нервной системы, в голове отстранённый, неподвижный, чистый белый шум. Он приспосабливается к сложной ситуации, отключает чувства. Позволяет тому Гоусту взять верх. Вдыхает глубоко на три счёта, задерживает дыхание, стреляет на выдохе.
Выстрел в голову.
•·······························•
Это пиздец. Да. Это самая точная оценка проделанной им работы. Пиздец. Он не хочет вдаваться в подробности. Не хочет, чтобы пристальный взгляд, который неизбежно пробежался по его отчету, сосредоточился на словах о второй пуле и обдумывал, что могло произойти, что заставило Гоуста промахнуться. Потому что Гоуст никогда не промахивается. И, блядь, это правда. Невозможно добиться стопроцентной точности попадания, но это всё не имеет значения. Отвлекающие моменты, адреналин, плохие условия, хаос. Всё это не имеет значения. Посылать пули в затылки — их вторая натура. Но Гоуст промахнулся, и Джонни достаточно было всего лишь его почесать. Вероятно, ему следует потратить время на то, чтобы проанализировать, как подобное дерьмо может начать влиять на его работу. В то же время, если он найдет корень проблемы, он будет вынужден что-то с этой проблемой делать. Гораздо проще просто отложить эту ситуацию в дальний ящик, игнорировать мимолетную ошибку. Он пойдёт дальше, закопает всё это, занесет любые воспоминания об их взаимодействии в свою быстро расширяющуюся папку под названием «Не трогай». Эксфил, по крайней мере, проходит гладко. На самом деле вся миссия проходит неплохо, если не считать небольшой заминки Гоуста (и это даже нельзя назвать заминкой — цель мертва, и единственный человек, которого волнует, что успешное выполнение работы потребовало больше одного выстрела — это Гоуст и, возможно, Прайс, и, чёрт возьми, он надеется, что не Джонни). В остальном всё идёт по плану. Обратно на базу летят только они двое и пилот, и, несмотря на количество свободного места сзади, Гоуст обнаруживает, что бок Соупа прижат к его собственному боку, их бедра и руки соприкасаются. Он чувствует, как тепло тела Соупа проникает сквозь слои одежды и снаряжения в его кожу. Тепло, от которого Гоуст не может оторваться. Соприкосновение, которого Соуп, вероятно, даже не замечает: внимание шотландца поглощено записью чего-то в своем дневнике, его язык зажат между губами — плод сосредоточенности. Будь на его месте кто-нибудь другой, Гоуст почувствовал бы желание заняться своими чёртовыми делами, но он замечает, что его взгляд то и дело устремляется к блокноту в руках Соупа. Блокнот наклонен под таким углом, который выходит за пределы поля зрения Гоуста, и тусклый свет не помогает ситуации. Пишет — нет, рука покачивается взад-вперед, взмах карандаша лёгкий, штриховка — что-то рисует. Он делает это с напряженным, особым вниманием, даже не замечая, как Гоуст слегка наклоняется к нему, пытаясь заглянуть туда, где рука Джонни закрывает страницу. — Над чем работаешь? — он шепчет. Соуп подпрыгивает, захлопывая блокнот. — Ни над чем! Голос звучит резко и отрывисто, что явно намекает на то, что это не пустяки. Между ними двумя Соуп обычно не хранит секретов. Любопытство покалывает разум Гоуста. Но он не настаивает. Он, как никто другой, понимает необходимость личного пространства и приватности. Соуп прячет свой дневник под жилет. Наступает длинная пауза, в которой единственным звуком между ними является низкий рёв двигателя самолёта. — Разрешите задать вопрос, сэр? Гоуст поворачивает голову, чтобы встретиться взглядом с Соупом. Он видит веселье в глазах напротив, считывает чужой настрой, намерения. — Говори. Отвечает Гоуст, когда видит, что Соуп искренен, хоть и не перестает оглядывать его с опаской, ожидает подвоха. Для Соупа нехарактерно соблюдать субординацию к авторитетам. Честно говоря, он, должно быть, самый непокорный маленький засранец, которым Гоуст когда-либо имел удовольствие командовать, и, если быть честным, Гоуст отчасти наслаждается этим. Это, конечно, очень важно, когда люди без лишних вопросов вверяют свою жизнь в его руки, беспрекословно подчиняясь любому приказу. Но совсем другое дело — иметь человека, который на каждом шагу будет подвергать сомнению каждое слово своего командира, однако всё равно охотно отдавать свою жизнь в руки Гоуста, доверяясь всецело. Соуп вытворяет подобное дерьмо только тогда, когда пытается его успокоить. Но после усмиряется, чтобы напомнить Гоусту, что он уважает его и верит в его компетентность как командира. Гоуст ненавидит то, как приятно на него это действует. Соуп на мгновение колеблется, тщательно подбирая слова. — Ты был ужасно тихим. Тогда удивление в его глазах не остаётся без внимания. Гоуст не знает, почему он надеялся на то, что это будет просто. Он отводит взгляд. — О чем ты? — спрашивает Гоуст, стремясь свести к минимуму беспокойство. — К счастью, не все обладают таким болтливым ртом, как ты, Джонни. У Гоуста нет привычки разбрасываться словами, но они оба осознают, что основа их странных взаимоотношений построена на дерзких подшучиваниях друг над другом и чёрном юморе. Бессмысленная болтовня, которая изначально была способом успокоить сердца, умы и нервы, когда дела шли настолько плохо, насколько это возможно. Однако позже превратилась в… ну, по сути то же самое, но… Можете назвать Гоуста психом, однако всё, что между ними сейчас творится — всё больше и больше переходит какую-то невидимую грань нормальности. — Думаю, мы оба знаем, что тебе нравится мой болтливый рот, — Соуп подыгрывает ему, самодовольно тянет губы в улыбке. — Мне нравится не молоть языком лишний раз. — он говорит сухо, подтверждая его слова, однако делает это не так открыто, чтобы показать Соупу, что Гоуст не намеренно отстраняется от него. Соуп улыбается ему, и они снова погружаются в уютное молчание. Гоуст наслаждается кратким моментом блаженной тишины, думая, что тема была опущена, когда внезапно чувствует, как Соуп снова прижимается к нему боком, а его палец царапает ткань джинсов. Одна из многочисленных привычек Джонни высвобождать нервозность. — Я всё хотел спросить… Я когда-либо нарушал твои личные границы? Гоуст напрягается. Его личные границы. Да, правильно. Это то, что у него есть. Это то, что должно у него быть. Негласные правила, о которых обязан знать каждый, кто работает с ним так же долго, как и Соуп. Даже кончики пальцев ног того, кто решит переступить через одну из линий границ Гоуста, будут отрублены. Однако, когда дело касается Джонни, эти границы становятся довольно размытыми, почему же? Гоуст никогда не анализировал этот баг, возникший в его запрограммированной голове, будучи напуганным вредоносным ПО, которое может там скрываться. Он поворачивается и встречается взглядом с Соупом. Ухмылка того исчезла, уступив место чему-то более искреннему. Гробовое молчание Гоуста в последние пару часов, очевидно, было очень громким. Ему нужно исправляться. Он не собирается позволить себе замыкаться, потому что его холод может начать разрушать тот фундамент дружеских отношений, которые они уже успели построить. — Ты случайно не находил один из моих ножей в своём животе? — резко спрашивает он. Соуп приподнимает бровь. — Пока нет. — Вот тебе и ответ, — кивает Гоуст. Никто и никогда не станет обвинять его в том, что он груб, но его слова звучат резче, чем ему хотелось бы. Теперь, когда он думает о том, что сказал — это звучит больше как угроза, по мнению Гоуста. Хотя Соуп, кажется, успокаивается, морщинка между его бровей слегка разглаживается, а из глаз уходит некоторая напряженность. Он понимает Гоуста лучше, чем кто-либо другой. Саймон бы попросил его не делать подобного дерьма в следующий раз, когда он попытается сосредоточиться, но это, вероятно, показалось бы слишком откровенным с точки зрения того, насколько сильно на него повлияло небольшое прикосновение. Он не думает, что Соуп будет использовать эту сокровенную информацию против него, потому что Джонни и без того невыносимо самодоволен. Ему не требуется пища для поддержки своего эго. Удовлетворённый разговором, Соуп откидывается на спинку сиденья, его руки прижимаются к рукам Гоуста, когда он складывает их на груди. Он устраивается поудобнее, закрывая глаза и опираясь на плечо Саймона. Примерно через полчаса он отключается, прижав подбородок к груди, недоступный для мира и крепко спящий. Гоуст замечает, что его взгляд то и дело цепляется за него. Спящим, Джонни выглядит моложе, уязвимее, жёсткие черты его лица сглаживаются, в лице отсутствует привычное напряжение, рождённое от стресса, возраста, нескольких лет без полноценного отдыха. Он чувствует внезапную, неконтролируемую волну желания оберегать, которая исходит из его груди. Бесполезное идиотское чувство, учитывая, что Джонни вполне способен позаботиться о себе, и они здесь в большей безопасности в течение тех пары часов, ведь застряли в этом маленьком металлическом пузыре в небе, чем где-либо ещё в этом мире. Поскольку Вселенная любит доказывать ему обратное, именно в этот момент его желудок сжимается, когда самолет неожиданно падает. Адреналин проносится по его крови. Соуп наклоняется вперёд, и ладонь Гоуста тянется, чтобы поймать его, протягивая свою руку через его плечи и прижимая к себе. Самолет слегка вздрагивает, прежде чем снова выровняться. Это не что иное, как небольшая турбулентность. Глаза Гоуста обращаются к передней части самолёта. Пилот ни разу не оглянулась на них. И зачем ей это делать, Гоуст? Он смотрит вниз, туда, где голова Соупа упала ему на плечо. Он вообще не шевелится — лежит словно застывший, отдыхая на Гоусте, как будто там ему и место. Как будто Саймон — личная подушка Джонни. Соуп слегка смещается, его лицо зарывается ближе к месту соединения плеча и шеи. У Гоуста это вызывает дрожь. Он выливает на огонь, что разгорался внутри, ведро воды со льдом, напоминая себе, что все это ничего не значит. Джонни просто ищет тепла. Здесь, в пузыре временной безопасности, Гоуст чувствует, как сон тоже завлекает его сознание в темноту. Гоуст не сомкнул глаз с тех пор, как они покинули базу два дня назад (проблема, с которой Соуп уже разбирается у него на плече), но это странно. Он гораздо дольше обходился без помощи стимуляторов и адреналина, струящегося по его венам, и он не так открыт и доверчив, как Соуп. Напротив — он изо всех сил пытается ослабить свою бдительность в присутствии других. Хотя, похоже, именно сейчас он ослабил её практически до минимума. Ведь доверяет Джонни больше, чем следовало бы. Однако несмотря ни на что, он продолжает бороться с их притяжением, хотя бы для того, чтобы дать себе эту паузу перед хаосом. Соуп просыпается, как только они приземляются, его веки часто моргают из-за грохота и тряски шасси самолёта, ударяющихся о землю. Он медленно поднимает голову с плеча Гоуста, оглядываясь вокруг на мгновение, сон сбил его с толку и дезориентировал, могавк расплющен там, где он прижимался к Гоусту. Их взгляды встречаются, и Гоуст определяет момент, когда в глазах напротив виднеется осознание. Взгляд Джонни падает на тёмное пятно на воротнике Гоуста, сквозь которое просочилась его слюна. «Иисус…» Он съёживается, румянец заливает его щеки. — Извини, лейтенант, я не хотел на тебя слюнки пускать, — Соуп говорит это с такой душераздирающей серьёзностью, так что какой-то ублюдок из тёмного уголка сознания Гоуста воет от смеха, потому что он с радостью позволил бы Соупу плюнуть на него, облить его слюнями… Гоуст обрывает эту мысль прежде, чем она сможет развиться дальше. — Можешь надеть на себя собачий ошейник, никто не заметит разницы. Судя по всему, удар был недостаточно сильным. Но промах того стоит, когда Гоуст видит, как невозмутимый Соуп бледнеет, а его румянец становится гуще. Однако тот быстро приходит в себя, пихая Гоуста локтем в бок, и, поскольку он никогда не упускает возможности покрасоваться, очень тихо отвечает: — А ты только этого и ждешь, да? Гоуст не подтверждает и не отрицает.•·······························•
Прайс вызывает их для отчета, как только они сходят со взлётной полосы. Гоуст не хочет ничего, кроме как рухнуть на свою койку и уснуть, но капитан желает всё прояснить, пока информация в их головах свежа, а Гоуст не имеет права ослушаться приказа. Он и Соуп сидят в кабинете Прайса с кружками чая в руках. Отъявленный сладкоежка Соуп, вероятно, предпочел бы кофе с небольшим количеством молока и примерно шестью чайными ложками сахара. Однако уже достаточно поздно, и он не хочет оставаться на ногах дольше, как и Гоуст, и поэтому тоже цедит чай, делая маленькие тихие глотки, каждый раз морща нос от вкуса. Прайс задает Соупу большую часть вопросов, сначала узнавая его точку зрения в этой ситуации. Это странно, поскольку первым всегда отчитывается Гоуст, а Джонни добавляет что-то от себя по ходу дела. Гоуст чувствует, как Соуп бросает на него растерянные взгляды. Ему нечего сказать. Прайс не спрашивает о той первой пуле, которая не попала в цель. И это, на самом деле, худший исход из всех возможных, которые изначально предугадывал Гоуст, потому что это означает, что капитан, вероятно, имеет представление о том, что действительно произошло. Гоуст чувствует на себе его анализирующий взгляд. И этот взгляд заставляет ощущать себя, словно зверушка под препарированием, вызывая ярко-красный всплеск волнения в глубине его сознания. Соуп сталкивает их ноги вместе. Этот жест похож на извинение от него. Прослушав быстрый отчёт от Соупа, Прайс внезапно выбивает у Гоуста почву из-под ног следующим заявлением: — Хорошо, Соуп, я тебя услышал. На сегодня ты свободен. Я бы посоветовал тебе умыться, поесть и немного отдохнуть. Завтра в 05:00 ты вылетишь на другое задание. А мы с Гоустом закончим разбор. Взгляд Соупа метнулся к нему, затем снова к Прайсу. — При всем уважении, сэр, Гоусту нужен отдых так же, как и мне. Брови Прайса слегка приподнимаются, он удивлён таким ответом. Недолго раздумывая, он говорит: — Гоуст не будет сопровождать тебя в этой миссии. Я не могу вдаваться в подробности. По дороге ты получишь более детальную информацию. За своей балаклавой Гоуст хмурит брови. Он и Соуп работают вместе уже больше года. Мысль о том, чтобы отдать его в руки другого вышестоящего офицера, неприятно скручивает желудок Гоуста, как прогорклое мясо, попадающее в миску с кислотой. Ни для кого не секрет, что у Соупа есть проблемы с субординацией в сторону других вышестоящих, исключением является только Прайс. Или он, предполагает Гоуст, хотя, вероятно, это потому, что Гоуст сам часто пренебрегает правилами и очень редко обращает внимание на их различие в звании. Он даёт Джонни свободу действий, которую Соуп использует в полной мере. Кто ещё, чёрт возьми, имеет наглость так вольно обращаться со своим командиром — Гоустом? У Соупа есть странные особенности. Это само по себе не является проблемой: ни один солдат, рассматриваемый в качестве служащего 141-го подразделения, не является на сто процентов психически здоровым. Гоуст — самый очевидный пример того, что ни один из них не является нормальным. Их жизнь в основном состоит из «весёлых» занятий, таких как: стрельба, ползание на животе по нескольким километрам ледяной грязи, чтобы избежать обнаружения, поедание несвежих MRE в течение нескольких недель, выдёргивание от друзей и семьи в любой момент. Бог знает насколько долго, и они все понимают, что если что-то произойдёт, пройдут недели или месяцы прежде, чем их семьи будут уведомлены. В должностные обязанности входит постоянное подвержение себя самым стрессовым ситуациям на планете, часто в ужасных условиях, которые только можно себе представить, ставя на кон несколько жизней (включая свою собственную), и от них ожидают, что они будут работать лучше, чем кто-либо другой из их состава. Состава, сформированного из других сумасшедших, которые были достаточно глупы, чтобы сознательно подписаться на пребывание в этом аду. Чтобы сделать это, нужно быть немного психом. Никто в здравом уме не пойдёт на такое. У Соупа есть свои проблемы с головой, и Гоусту ещё предстоит решить некоторые из них, но он знает, что тот немного… одержим. Джонни нравится знать о наихудших сценариях развития событий, а затем придумывать сложные решения для подобных ситуаций. Он ненавидит, когда его оставляют в стороне, хочет участвовать в процессе планирования, и ему жизненно необходимо, чтобы его считали равным. И Гоуст считается с ним в этом его желании, он это ценит, а другие — нет. Не то чтобы Соуп не смог бы быть сдержаннее. Если бы он не мог, он бы не был сержантом в этой части. Гоуст просто не хочет, чтобы Джонни себя переделывал. — Что-нибудь ещё? — спрашивает Прайс. Он видит колебание Соупа: как его рука сжимает ручку кружки. Однако он не станет возражать. Не будет поднимать суету. Соуп молод, предан, готов угождать, всё ещё ищет одобрения Прайса, всё ещё играет хорошего маленького солдата. Он проглатывает свои возражения, просто говоря: — Нет, сэр. Соуп поднимается, мягко касается плеча Гоуста в успокаивающем жесте и направляется в коридор, взяв с собой кружку. Гоуст не может не повернуться и посмотреть, как тот уходит. Как только дверь за ним закрывается, он поворачивается обратно к Прайсу. — Это ненадолго, — говорит капитан, не глядя на него. — Приказ исходит сверху. Я всего лишь посредник. Ты же знаешь. Он говорит тоном, который означает, что это конец их обсуждениям по этому вопросу, несмотря на то, что это вообще никогда не было обсуждением. Прайс смотрит на ноутбук, его внимание возвращается к отчёту: — Вы не восстановили никаких секретных данных. Во вражеских связях нет ничего необычного… Гоуст изо всех сил пытается обратить внимание на разговор, но тепло руки Джонни на его плече до сих пор ощущается. — Зачем он им нужен? — спрашивает Гоуст, останавливая Прайса на полуслове. Прайс какое-то время пристально смотрит на него. Усы на его верхней губе дёргаются. — Хочешь обсудить это с начальством? — его тон ровный, выражение лица спокойное, хотя невозможно точно сказать, что происходит в голове капитана. Это не издёвка. Это настоящий вопрос. Гоуст сильно кусает щеку. Позже эта привычка будет раздражать, но ему нужно на чем-то сосредоточиться. Он знает, что это просто его больная паранойя, поднимающая свою голову в последнее время чаще и чаще. Знает, что Соуп почувствовал бы себя обесцененным, и Джонни было бы стыдно, если бы Гоуст поднял из этого проблему. Как будто он какой-то ребенок, которого нужно держать на коротком поводке. А он не ребенок. Однако он чрезмерно много болтает и флиртует через предложение, вся база это знает, и это его уничижает. Заставляет его казаться более дружелюбным и невинным, хотя на самом деле он куда более жестокий и расчётливый, чем кто-либо может себе представить. Гоуст чувствует волнение, когда осознает, насколько Соуп чертовски устрашающий. Джонни из тех, кто способен читать людей, точно знает, как проникнуть человеку под кожу, заставить его полюбить себя, может сломить личные границы только для того, чтобы положить динамитную шашку в задний карман, когда отвлекутся, и спокойно уйти. И все будут улыбаться, ничего не понимая. Гоуст не знает, действительно ли всё это просто игра, но Джонни мастерски вывозит это на своей харизме. Соуп справится, однако есть причина, по которой Прайс держит их с Гоустом в тандеме для выполнения миссий. Это не тайна ни для кого. Соуп — идиот, которого больше заботит спасение других людей, чем соблюдение правил или спасение собственной задницы. Гоуст — дурак, который каким-то образом решил заставить своего сержанта подчиняться приказам, чтобы быть уверенным, что он не умрёт от своего упомянутого идиотизма. Когда они вместе, это причудливо смертельная комбинация — каким-то образом правильный баланс компетентности и намеренной глупости приводит к совершенно сверхъестественным результатам. Обратной стороной этого является то, что сейчас, когда их разлучают, один из них обычно попадает в проклятый лазарет. На данный момент Гоуст наполовину убежден, что это чёртово проклятие, которое они с Джонни делят на двоих. Очень тревожно осознавать их созависимость, но Гоуст будет терпеть всё это до тех пор, пока они не разлучены. Хотя он скорее умрет, чем попытается высказать все это Прайсу. Когда его молчание затягивается, Прайс глубоко вздыхает. — В Шотландии произошел ряд внутренних террористических угроз. Трайдент запросил оперативника. Соуп — лучший подрывник, который у нас есть, и единственный вариант действовать под прикрытием на время операции, — он оглядывает Гоуста суровым взглядом. — Это всё, что я могу тебе сказать, однако с условием, что ты услышал это не от меня. Гоуст мычит в согласии. Он с трудом верит, что Прайс рассказал всё, что мог. Хотя это объясняет, почему Гоуст не смог пойти с ним. Как можно пройти секретную операцию успешно, когда ты огромный мужик, топающий к северу от границы с чёртовой маской-черепом. Даже если он наденет свою выцветшую лёгкую балаклаву и смоет тёмную краску, размазанную вокруг глаз, он останется белой вороной. Соуп в одиночку имеет больше шансов на успех. — Теперь мы можем двигаться дальше, или ты хочешь торчать здесь всю ночь? — спрашивает Прайс. Он стискивает зубы и кивает. — Продолжай, — Гоуст отвечает коротко. Но это не значит, что всё это ему нравится.
