о любви.

говори, говори ему тихо, что болит,

что любовь шире волги; и смотри, как больная волчиха; и скули, заломив руки в шёлке.

лиза вертится в цветастой простыне — вся вымазанная сиренью с наволочек с ног и до головы после сна, и дышит через раз. январь тяжёлыми гроздьями замёрзшей рябины лезет в окно, горячо липнет со спины под свитером и сопит за окном заводскими трубами. лиза зиму любит, но лишний раз сейчас из дома не суётся — там повсюду стерегут её из темноты чёрные волчьи глаза. они влажно блестят из-за углов, звенят древней, густой, дикой злобой и лижут ей самые пятки — так ни разу ещё и не попалась, уберёг господь или собственное бесконечное везение. глаза эти следят за ней даже тогда, когда адидас пропадает в афгане, выжигает себе лёгкие пылью с песком, а сердце — порохом. лиза чувствует их постоянный надзор, как у всевидящего ока и прячется в своём отделении, берёт дополнительные смены и щемится по углам от кащеевой своры. кащей её не трогает, помнит, что вовкина девчонка. пусть бы и сгинул где-то там в пустынях, всё равно бы приглядывал одним глазком по старой памяти и ядовитому интересу — как ещё изощрится девчонка, как ещё спасать себя вздумает? за этим наблюдать весело, особенно, когда у тебя в любом дворе по паре каждой бешеной, необузданной твари, которая смотрит, рот открыв и бегает верной псинкой по поручениям. сегодня что-то идет не так, и лиза всё никак не может понять, что именно. сны снились беспокойные, выедающие терпение чайной ложечкой. лиза такие не любит, ей отчаянно от них хочется откреститься, чтобы не лезли ей под кожу, дышать не мешали. она сидит дольше привычно-приличного над опустевшей чашкой кофе, но гуща молчит, не даёт себя прочитать, а колода таро выплевывает на вылинявшую скатерть луну в насмешку над сумятицей в мыслях. лиза крутит рассыпчатый жгут из волос на затылке и по привычке пересчитывает, сколько раз упадет с конца благовоний лохматый комок пепла. даже ладан сегодня горчит на корне языка особенно сильно, тревога грызёт за скулу, бьётся тоскливыми спазмами в надгортанник и застывает клубком у сердца. какая-то мысль горячо стучит ей в висок, но ухватиться за хвост всё никак не выходит. лиза кутается пальцами в морозный налёт на окнах, натягивает решето пальто на промозглые руки, перебирая в голове чётки нестройных мыслей, и кувырком летит по дороге в желании быстрее прибиться к порогу родной поликлиники. там глаза всё так же грызут ей затылок, но на её территории не суются дальше ступенек крыльца. пугаются то ли едкого запаха спирта, то ли апполинарию никифоровну за стойкой регистрации. ей можно было бы и бесов отгонять, не то что мнимые лизины кошмары и невидимых врагов. когда день дробится надвое, лиза скользит на перекур — смена близится к концу, течёт лениво и обманчиво нежно, — стреляет сигарету у молоденького ординатора юроньки с ласковыми оленьими глазами и чувствует, как юронька из поля зрения испаряется тут же, как на плечо падает широкая ладонь, а перед глазами маячить начинает лобастая курчавая голова. — что ж ты, лизка, смурная такая, — кащей щербато скалится, перекатывает сигарету в зубах. от него разит страхом и несмытой до конца кровью с рук. лизе голову этот запах дурит, заставляет желудок горячо облепить позвоночник, обернуться вокруг ребер в тягучем спазме. — там жених твой приехал, а у тебя рожа кислая, даже встретить не выходишь. чёрные волчьи глаза догоняют её прямо сейчас, ловят с поличным. лиза воздуха в себе не чувствует, слепо шарится рукой под пальто, крестик щупает кончиками пальцев, пока кащей улыбку свою злую давит и окурок рядом с её головой об стенку тоже давит. [и лизу под своим сапогом точно так же давит] — образно, конечно, но выходит не менее весомо. кащеева улыбка перед глазами стоит, пока сигарета обиженно лижет ей пальцы, пока луна в рабочем халате перекатывается с боку на бок по своему глянцевому полотну, а лизу рвёт желчью на выхолощенный снег.