о любви.

минное поле грезит любовью.

вова возвращается из бескрайних песков крепкий, тугой, из стали отлитый. смотрит как-то по-особенному нежно и рассыпчато, пока сидит, едва плечами вклиниваясь в копеечную монету лизиной кухни. лиза сама к окну жмётся, пальцы вплавляя в оконную раму на стыке стекла и снега. снег жжёт кожу докрасна, щёки тоже — форточка раскрыта настежь, мороз лижет босые ступни и обворачивается вокруг горла крепкой рукой. слов как-то не находится, хотя думала все два года, что скажет, когда вернётся, когда снова суворов выкроит кусок своей жизни для неё. война никого не красит, никого не щадит, и их тоже не пощадила. истончила обоих, мысли высосала, как костный мозг, вот и сидят, пустышки, перекидываются острыми струпьями молча, будто бы языки присохли и от человеческих слов отучились, все только полужестами да полутонами изъясняясь.  лиза кипятком из кружки шпарит нёбо и до крови закусывает щёку. во рту солёно и горько — от недосказанности, недостатка сахара и любви. без любви-то всё и не клеится, не вяжется полотно этих бесцельных встреч, и слова не находят своего места во рту, у распухшего, пьяного языка. вовину нежность во взгляде сегодня можно ложками черпать и на хлеб мазать, всё равно на большее не сгодится — она трещит по углам и осыпается старой штукатуркой, как только суворов открывает рот: — че, не скучала по мне совсем?  лиза рот по-рыбьи открывает, но захлопывает его старой книгой, и закидывает куда подальше. слов она так и не нашла в себе, потому плывёт сквозь рассеянный снежный отсвет из окна и клеймит володю поцелуем в лоб, губы полоской ядовито красной вызмеив.  так целуют покойников, так матери целуют своих любимых единственных детей, так лиза ставит на себе крест, понимая, что бежать уже некуда, чёрные волчьи её уже догнали, вон, смотрят из-под густых бровей с насмешкой, с прищуром, спрашивают глумливо, и как же ты от нас-то сбежать хотела? лиза на эти глупые, пустотелые вопросы не отвечает, обходит их стороной и взглядом вскользь, бьётся сердцем себе в ладонь рвано, нестройно, пока снова крестик пальцами сжимает. с кащеем он помогал мало, но вова масти другой, проще, напористей, в нём кровь другая, ей излюбиться всей хочется, пристанище найти, непризнанной. — останешься на ночь? — мечет слова, как бисер, от рук вовиных уклоняется. они ей воздуха не дадут, ей привыкнуть надо к тому, что он снова здесь, вытесняет с площади кухни к окну, острит и привыкает сам к холодному зимнему солнцу, не тому, что со свету изжить его всё так хотело, но по старой памяти родному. гвоздьями глаз его полосует намеренно, сердито, не пытаясь даже усмирить немеренный поток бесшабашных, глупых, скучных мыслей. мысли эти прыгают лизе из уха на плечо, стекают вниз, по талии, и прячутся в складках сирени на простыне. в этой простыне она потом теряется — не смогла спрятаться от его больших злых рук; теряется и в этих руках, оставляющих широкие мазки следов на бедрах, боках, нескладных будто ещё, детских — лиза женщину так в себе никак найти и не может, не умеет маняще крутить бедром, взмахивать ресницою и клонить кудрявую головку к плечу. не дано ей это природою, та высекла лизу из камня, гранита, дала ей тонкое, тусклое тело, а вот что с этим телом делать так и не рассказала. вот и приходится поддаваться володе и в этом, в собственном же теле, пока он глыбищей над ней возвышается, кусает за ухом, за шеей, за сердцем, собирает родинки на кончики пальцев, смакуя эту иззубленную линию созвездий и черных пятен-дыр у груди, близко к сердцу. лиза надеется, что эти пятна-дыры поглотят её скоро, не оставят ему и клочка плоти, как бы зубами не клацал у бедёр и у складки коленки.  — люблю, — володя извергает из себя слова рыком, ругательством, воплем, а лиза ему ни секундочки не верит, смаргивает пелену тоски с глаз и печатает поцелуем висок в знак согласия. любовь его она бы и не приняла никогда, не из того теста вылеплена, и его принимать в своей жизни, квартире тяжело — володины плечи у икон кажутся святотатством, насмешкой — в первую очередь над лизой самой насмешкой, но поделать ничего она с этим не может.