о любви.

твоя пуля в лоб,

как путеводная звезда.

буквы пляшут перед глазами синей волной, расплываются вязью, пока наташка шуршит где-то под ухом рассказами о недавнем вечере и дискотеке в доме культуры, о голодном тёмном взгляде своего кавалера, укравшего у неё медляк, а у лизы горечь и отвращение комком сплошным стоит в горле. от вовы она бежит со всех ног, скрыться пытается, но всё тщетно. находит её даже на нейтральной территории — в больнице и то приходится прятаться по углам, закрывая уши руками и затыкая их мыслями поглубже, чтобы не слышать этих разговоров, слухов, бесконечного гомона голосов, которые сливаются в один его сплошной образ. лиза снова ищет пристанище на улице, жмётся к ледяной стене, перебирает в кармане карамельки — тащила, как сорока, чтобы потом пихать в пухлые ладони детям, притащившимся в больницу с матерями. лиза детей любила, любила всем своим большим и тонкостенным сердцем — сердце это хрустит у всех, кто до него дотронется, под пальцами, падает на снег осколками жжённого сахара. смена кончается под перелом дня, и марат застаёт лизу уже дома, вызверившуюся на дверной звонок, на белизну снега — от неё режет глаза и забиваются пазухи носа, если не спрятать взгляд в обруч ресниц, обкрашенных ядовито чёрной тушью.  лиза кутается в широкий мамин халат, заворачивается в него вдвое — и ещё хватает конца, чтобы вымести пол, протащить за собой шлейфом. мама была у неё тонкокостная, сухонькая, юркая, познавшая грацию и то самое женское, чего так не доставало лизе, — и откуда взялось у неё такое сокровище невиданное?  у марата такие же чёрные глаза, но с преданностью ласковой, псовой. он домашний щенок, улицей подобранный, а то так бы и сидел с бантом на расшитых подушках — уж лучше бы так, чем продолжал бы прибиваться к порогу, о помощи умоляя. и лиза соглашается непременно, будто всё идёт именно так, как и нужно. из халата выворачивается одним слитным, широким движением и вся, как есть — оголтелая, раскрытая и встревоженная, кувырком летит через ступеньку, а после и ныряет в горячую нору володиного убежища. собирает его по кускам там, где развалился снова, где рассыпается песком, крупицами вываливающимися из лёгких. наглотался в афгане, привёз приветственным подарком вместе с невыплеснутой злобой и горящими кулаками.  она его боится. щемится сразу в угол, тревогу наматывая на пальцы в едва слышном переругивании знакомых голосов — всех их видела давно. за кащеем таскались, глядели ей в след из-за угла, шакалили, скрежетали зубами, а как только вова вернулся — почуяли кровь свежую, ещё не попорченную, так сразу к нему ринулись в рот заглядывать призывно.  февраль пышет впереди дымовым лесом заводских труб, маячит рваной верхушкой и изломанным округлым концом. карты в руках шепчут, рассыпаются пахучей звездной пылью и прыгают в голове толкучей мыслей. зима стелет бархатом под ноги, клянется в вечной любви и рыжих в зареве ночах, кусает за пальцы и грызет скулу в тоскливом вопле, задушенном в плюше старого рассохшегося дивана. лиза карты тасует прямо в прокуренном, дымном углу под пронзительным взглядом вахида, бровь крутую, полулунную на его немой упрёк вскидывает и кончиками пальцев цепляет потрепанный хвост дьявола. — погадать тебе на невесту? — смеётся простуженно над мальчишкой, зубы ощеривая на него неласково. он такой же дикий и прокалённый улицей, неведомо как закинутый в болото не-его судеб и жизни для того, чтобы свою собственную похоронить заживо где-нибудь в подворотне. лиза морщится болезненно на оскорблённый отказ, скребёт короткими ногтями солнечное сплетение и сухую руку вове укладывает на лоб, снова жмётся к нему губами в остром мазке, на сердцевинке его ладони следует по линии жизни до бугра венеры и зарывается в него лицом.