Часть 7
17 января 2024 г., 21:21
𝓨𝓮𝓵𝓵𝓸𝔀 𝓭𝓲𝓪𝓶𝓸𝓷𝓭𝓼 𝓲𝓷 𝓽𝓱𝓮 𝓵𝓲𝓰𝓱𝓽 𝓐𝓷𝓭 𝔀𝓮'𝓻𝓮 𝓼𝓽𝓪𝓷𝓭𝓲𝓷𝓰 𝓼𝓲𝓭𝓮 𝓫𝔂 𝓼𝓲𝓭𝓮 𝓐𝓼 𝔂𝓸𝓾𝓻 𝓼𝓱𝓪𝓭𝓸𝔀 𝓬𝓻𝓸𝓼𝓼𝓮𝓼 𝓶𝓲𝓷𝓮 𝓦𝓱𝓪𝓽 𝓲𝓽 𝓽𝓪𝓴𝓮𝓼 𝓽𝓸 𝓬𝓸𝓶𝓮 𝓪𝓵𝓲𝓿𝓮?
— Хочешь что-то сказать — говори. — Хёнджин сидел на песке, сняв кроссовки и с удовольствием погружая пятки в теплый песок. Чонин маячил вдалеке возле вагончика с картошкой и напитками. Как младший он вызвался отстоять длинную очередь и принести хёнам еды и напитков. — Что в нем такого? — Феликс запнулся. Он подбирал маленькие камушки и нервно бросал их в воду. — Почему он? На городском пляже в районе порта Инчхон они не тусили давно. Не до этого было. Бешеный ритм городской жизни затягивает, не позволяя тормозить ни на секунду. Постоянно куда-то бежишь. Время больших городов вообще штука странная. Не успел открыть глаза с утра пораньше, а уже ночь. Город жрет твою жизнь целиком, как ревнивый любовник, желающий быть рядом каждую секунду. — Говори прямо. — Хёнджин поднял взгляд на Ликса. — Почему он, а не ты? Можно сколько угодно бегать от правды. Но лучше встретиться с ней лицом к лицу и принять всё как есть. Хёнджин боялся признаться. Феликс боялся слышать то, что он и так знал. Хёнджин много раз говорил, что они лишь друзья. Они не будут вместе так, как хочет Феликс. Но разве может человек запретить себе надеяться? Ликс до последнего лелеял слабую, как пламя свечи на холодном ветру, надежду, что всё еще будет. Что Хёнджин сломается и будет с ним. — Это просто секс? — Последняя соломинка, рука помощи утопающему, слабая вера в исцеление тому, кто стопроцентно умирает и неизлечим. Феликс смотрел в глаза Хёнджина и умолял. Словом, взглядом, всем своим существом. Отказать ему, сказать «нет» — то же самое, что ударить ребенка. Хёнджин любил своего друга, и, как ему казалось, знал озлобленного, но милого Ликси. Он ошибался. То, что он принимал за слабость, было манипуляцией чистой воды. Феликс выбивал из Хёнджина надежду, буквально вынуждал его лгать, оставляя себе лазейку на будущее, не гнушаясь ничем. — Да, — вздохнул Хёнджин. И почти говорил правду. — Я был в раздрае. Мне было плохо. Он пришел и… в общем, застал меня в таком виде… я был в душе. А потом… мы пили и я… — Секс по пьяни? — Феликс нахмурился, склонив голову. — Это совсем на тебя не похоже. Он принуждал тебя? Феликс в свою очередь знал своего друга как облупленного. Хёнджин слабак и мямля. Особенно, когда дело касается чувств. А то, что парень не может заниматься сексом без эмоций, было для Ликса очевидно как то, что небо голубое, а трава зеленая. Аксиома, не требующая доказательств. Постоянная величина, как эталон романтического идеализма, который лично Феликсу казался идиотизмом, но вполне удобного свойства. Под этим сладким соусом из нежности и боли Хёнджина можно было брать голыми руками. Вот Минхо и подсуетился, хитрожопый продуман. Сразу было ясно, что этот поц не прост. И теперь Феликс знал наверняка. Пока Хёнджин жует сопли, Минхо прёт к цели, не видя препятствий. Хорошо бы это всё закончилось разбитым сердцем и полным разочарованием в любви. Минхо получит свои бабки, наебется до кровавых мальчиков в глазах и свалит, оставив Хёнджина наматывать сопли на кулак. Ничего. Феликс его утешит. И уж тогда-то его друг больше не будет доверять вообще никому и никогда. Никого к себе не подпустит. Видимо, ему нужно лишнее подтверждение того, что все вокруг только юзают друг друга без малейших мук совести. В то, что между Минхо и Хёнджином возможны реальные чувства, Ликс не верил. Как не верил в любовь в принципе. Слишком хорошо он знал людей и их природу. Суть физического влечения, как низменной грязной потребности тела, не связанной с сердцем. Был бы Хёнджин уродлив, хотел бы кто-то заполучить его? Нет. — Никто меня не принуждал, — Хёнджин кусал губы, вспоминая, как говорил Минхо, что не может, но тот его не слушал. Нагнул и воспользовался тем, что парень тёк как сука. Феликс усмехнулся. Он видел Хёнджина насквозь. Не принуждал, как же. Хёнджин ведет себя как типичная капризная блядь: хочу, чтобы меня выебали, но отвечать за это не желаю. Любой, имеющий глаза, это увидит. А Минхо явно не слепой. Что ж. Осталось посмотреть, куда кривая выведет. И насколько хватит Минхо. Хёнджин красив и, несомненно, создан для любви. Но есть ли такая на самом деле? Чтоб до гроба. Раз и навсегда. Феликс знал, что нет. А стало быть, финал известен. Разбитое сердце и сопли сожалений. Ликс с трудом сдержал себя, чтобы не высказать всё, что он об этом думает. Когда Хёнджин приползет разбитый и брошенный, пусть не рассчитывает на теплый прием и поддержку. Феликс окончательно загонит под плинтус самооценку своего друга. Загнобит его и отыграется за все свои мучения и ревность. Одно дело — нетронутый мальчик, и совсем другое — испорченная второсортная дрянь из-под кого-то. Феликс знает, что с такими делать. Быть может, таким Хёнджин понравится ему даже больше. Вот и рычаг, за который можно ухватиться и сорвать с петель все сдерживающие решетки и оковы. — Ладно, раз твой выбор — дать первому встречному, кто я такой, чтобы читать тебе мораль, — Феликс надул губы и отвернулся. Надо пообижаться для проформы. Чтобы виноватить Хёнджина как можно дольше. — Перестань, — Хёнджин придвинулся к Ликсу и сел рядом, соприкасаясь бедрами. — Ты ревнуешь? Ты такой глупый. Он обвил друга руками за талию и прижался к его спине. Феликс изо всех сил держал себя в руках, млея от таких тесных объятий, ласковых прикосновений. Хёнджин — единственный глупец из них двоих. Ведется как ребенок. В душе Феликс ощущал себя разодранным, истекающим кровью. Но терпел как мог, утешая себя тем, что еще наверстает упущенное. Возьмет свое с лихвой и отомстит своему желанному другу за пренебрежение и глупость. У него чесались руки отпиздить Хёнджина до кровавых гематом. Чтоб встать не смог и только ползал у ног, вымаливая прощение за свою распущенность. А еще прикрывался своей тонкой душевной организацией и прикидывался скромным. Стоило на горизонте нарисоваться какому-то отмороженному самцу, так сразу размяк и раздвинул ноги. Феликс знал, что несоответствие внутреннего и внешнего ему сильно портит жизнь. Ни Хёнджин, ни кто-либо другой не видят в нем альфача. Только милую сладкую мордашку и маленькие кошачьи лапки без коготков. Запертый в этом теле мелкого милашки, Феликс хотел бы весь мир взорвать к чертям, чтобы просто доказать другим, как он имел всех умиляющихся ему. Хёнджин еще пожалеет о своем выборе. Пожалеет и раскается. Но это его не спасет. Хёнджин чувствовал, что Ликс кипит, погруженный в собственные мысли. Он хотел бы облегчить другу его страдания, успокоить. Но не знал, что покоя мятежная душа не ищет. Феликс утопал в разрушительной вязкой злобе, думая только о том, чтобы вырвать у судьбы то, что считал своим, несмотря ни на что. Хёнджин его. Его собственность. Его вещь. А ее хотят забрать. Чонин шел по пляжу, нагруженный вкусняшками, радостный и счастливый. В отличие от своих друзей у него на горизонте было чисто. Крис слал ему откровенные сообщения в чат и жаловался на скучное тупое собрание в мэрии по поводу госзакупок строительной техники в следующем квартале. Решался вопрос о распределении средств между организациями, среди которых компания Криса была первая в очереди на дотации из бюджета. Крис был зол, изнывал от жары, даже сидя под кондиционером, и расписывал своему юному любовнику, как имел бы его прямо там на столе вместо долгих изнурительных совещаний. Чонин послал ему загадочный смайлик с глазами-сердечками и получил требование увидеться сегодня вечером. Как быстро всё меняется. Еще вчера мальчик бегал за мужчиной и клянчил ласку, как дворняга. А сегодня получает несдержанные требования о встрече и кладет телефон в карман, даже не отвечая. Крис знает, где его найти, и найдет. Чонин хотел этого. Быть пойманным и взятым. Чтобы Крис требовал отчета и желал знать, почему его мальчик ему не отвечал. Чонин наивно полагал, что понемногу осваивает сложное искусство манипулирования, но он просто был влюблен до дрожи, до поджатых пальчиков на ногах в сладкой судороге слияния с тем, без кого не мыслил своей жизни. Крис топил его в своей эгоистичной собственнической страсти, и Чонин радовался этому, впервые получая столько внимания к себе. Ему казалось это самым восхитительным чувством на свете. Когда, не уважая твоих границ и потребностей, тебя жаждут и берут. Ты нужен, а значит любим. Роковая ошибка всех недолюбленных и одиноких. — Кому колу? — Чонин опустился на песок рядом с сидящими в обнимку друзьями. — Мне. — Хёнджин протянул руку к запотевшему холодному бумажному стакану. Ему хотелось освежиться. Выкинуть из головы все тревоги и просто провести время с друзьями. Вчерашние подростки, они слишком рано оказались в бурном потоке реальной жизни. Жестокой, непредсказуемой, опасной. Им везет. И сегодня они свободны, у них есть деньги и мечты. Но что будет завтра, не знает никто. Парни расселись в кружок и зашуршали пакетами, разбирая еду. Хёнджин шумно потягивал колу и бросал долгие взгляды на Ликса. Тот спокойно ел и делал вид, что ему всё равно на виноватые подкаты друга. Всё же Минхо был прав, когда думал о том, что между Хёнджином и Ликсом всё слишком сложно. Их запутанные отношения на грани — результат их общих стараний. Они связаны, и расцепиться им не так-то просто. Минхо не знал главного. Между этими двумя не только неоправданные ожидания и дружеская привязанность. Но еще и кровь, которой они повязаны, и это просто так не выкинуть и не забыть.***
Минхо влетел на этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Его сердце колотилось как бешеное. Он бежал сюда через два квартала и ехал на автобусе впервые за последний месяц. Всё так медленно, долго. Без скорости он задыхался. Хотелось лететь, рассекая пространство. Мчаться яркой кометой по ночному небу. Хёнджин выходил из квартиры как раз в тот момент, когда Минхо поднялся на этаж. — Ты куда? — Минхо рванулся к нему. Он так спешил, а Хёнджин уходит? Поздним вечером они, как и договаривались, встретились у Хёнджина. Минхо с налёту схватил парня в объятия и прижал к стене. Но Хёнджин не сопротивлялся и никуда не уходил. Он охотно обвил Минхо руками за шею и сам поцеловал его. Мокро, страстно, горячо. — Я хочу подняться наверх, — прошептал Хёнджин в поцелуе. — На крышу. Пойдем? Минхо не задумываясь согласился. Хёнджин пьянил его. Своей близостью, согласием. Тем, что просто был рядом. Не отталкивал. Целовал сам. Минхо испытывал безотчетный страх перед зыбкой, неуловимой натурой этого красивого парня, которого так хотелось присвоить себе целиком и так трудно было держать на длинном поводке, создавая видимость свободы. Хёнджин потянул его за собой, и они почти побежали вверх по лестнице, чтобы выйти на крышу дома. Ночной ветер бил в лицо, трепал волосы, нагло пробирался под одежду. Наверху было ветрено и пахло морем. Порт далеко, но с дельты реки ветер нес слабый соленый привкус, щекочущий ноздри резким ароматом. Запах моря — запах свободы. Минхо всегда так казалось. Этот аромат так шел Хёнджину. Дикому и простому… — Тут не видно звезд, — Хёнджин притянул Минхо к себе в объятия. Прижавшись друг к другу, они делились теплом своих тел, ощущая пожар в крови. — Но иногда там высоко мелькают огни самолетов… и сегодня красивая луна… Хёнджин поднял лицо к небу, а Минхо смотрел только на него. Какой откровенный, неприкрытый флирт. Красивая луна… — Ты красивее… Минхо взял Хёнджина за подбородок и поцеловал. Существует много способов передать свои эмоции другому человеку. Поцелуй один из них. Своей страстью можно заразить. Нежностью затопить, а похотью заставить захлебнуться. Через поцелуй легко дать понять, что конкретно ты испытываешь. Во всех нюансах и тонкостях. И тот, другой, тебя поймет. Поймает волну, если только захочет, и последует за тобой. Минхо не любил пустых разговоров. Он всегда, с самого детства, считал себя человеком дела. И не распылялся на напрасные мечты. Он хотел быть гонщиком — и стал им. Посвятил свою жизнь скорости. Пусть даже ценой здоровья. В любви он также выбрал путь извилистый, сложный, но единственный. Выбирая дорогу по сердцу, невозможно ошибиться. Главное оставаться верным самому себе на выбранном пути. Не сдаваться первым сложностям и ценить плоды своих усилий. Минхо хотел угадывать желания и исполнять их. Стать для Хёнджина кем-то важным, необходимым, как воздух. Чтобы они оба могли дышать друг другом, забывая обо всём. Раствориться, принять друг друга полностью, открыться… Хёнджин не понимал, что происходит. Минхо был ласковым и горячим. Целовался с обжигающей нежностью, воспламеняя кровь не резким напором безумного огня, а изнывающей, томной сладостью терпеливой дрожи. От его прикосновений становилось жарко, а влажное дыхание отравляло, лишая сил. Хёнджин слабел с каждым вдохом. Его сердце трепыхалось в груди, как несчастный мотылек, летящий к огню. — Я хотел лишь посмотреть на луну, — сбивчиво прошептал Хёнджин, не в силах оторваться от губ Минхо. Тот закрыл глаза и гладил Хёнджина по волосам, касался подушечками пальцев мочки уха, проводил по скуле и поглаживал шею. — Ты моя луна и солнце. — Минхо моргал из-за предательской мутной влаги непрошеных слез. Перед его взором всё плыло. — Мое светило. — Боже, замолчи. — Хёнджин вцепился в Минхо и заткнул его глубоким поцелуем. Их языки сплетались без борьбы, словно пытаясь ласкать друг друга, вылизывая чужой рот. Так несдержанно. Так хорошо. Минхо забылся. Его унесло очень быстро. Он и не заметил, как начал стонать в поцелуй, заставляя Хёнджина дрожать от этих звуков и откровенного желания. — Всё, хватит, — Хёнджин слегка оттянул волосы Минхо, причиняя ему слабую сладкую боль, заставляя слегка отодвинуться. — Почему? — Минхо облизал припухшие губы. Смотрел на Хёнджина влажным черным взглядом, гипнотизируя, завлекая. — Иди ко мне, не бойся. Мы можем тут целоваться до утра. — Мне тяжело, — Хёнджин дышал через раз, хватая ртом прохладный воздух. Он наклонился и коснулся лбом лба Минхо. — Я возбужден. И мне страшно. — Ты боишься меня? Или себя? — Минхо осторожно перебирал пальцами волосы парня. Мягкие, густые, послушные. — Я не знаю, — вздохнул Хёнджин. — Минхо, мы ведь можем просто заниматься сексом и ни о чем не думать? Отдаваться друг другу как в последний раз? — И когда-нибудь это станет последним? — Минхо улыбнулся. Господи. Хёнджин так очевиден. Его страхи все как на ладони. — Да, скорее всего, так и будет, — тихо прошептал Хёнджин. — Давай договоримся? — Минхо взял Хёнджина за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. — Ты не даешь обещаний. Я не верю словам. Пусть будут дела и поступки. Мы вместе по одной дороге до горизонта. Но если впереди развилка, выбор будет за каждым из нас. Как тогда на эстакаде. Я не звал тебя за собой. Ты сам поехал. Ты пожалел об этом? — О да, твою мать, я чертовски пожалел, — тихо рассмеялся Хёнджин. В уголках его глаз блеснули слезы. — Поступил бы также, если все вернуть назад? — усмехнулся Минхо. Он знал ответ наверняка. — Да. — Бронзовый взгляд тигра горел в полумраке. Хёнджин улыбался, прислонившись щекой к ладони Минхо. — Ты поедешь за мной, я знаю, — тихий голос Минхо срывался. — Я вижу, какой ты. Ты не бросишь. Что бы ни случилось, что бы ты ни говорил. Также и я. Но это всё слова, Хёнджин. Мы увидим, что будет, когда дорога разольется как река, разветвится, поставит перед выбором. — Тропы расходятся, и каждый выбор влечет последствия… — кивнул Хёнджин. — Ты умный малыш. — Минхо погладил парня по щеке, ощущая, как тот льнет, трется, ластится. — Договоры нарушаются, а тем паче пустая болтовня. Я знаю, что чувствую и почти уверен, очень скоро буду знать, что чувствуешь и ты. Чего ты хочешь… Хёнджин рассмеялся, слегка отстраняясь. Объятия распались, но они стояли рядом почти вплотную. — Чего я хочу? Как интересно. И чего же? Угадаешь? — О, это на самом деле легко, Хёнджин. — Минхо склонил голову, глядя исподлобья тяжелым взглядом. — Ты хочешь разбежаться и прыгнуть со скалы, нырнуть с головой, безоглядно. Но у тебя не хватает запала. Безумства в крови. Ты слишком часто огрызался и жизнь била тебя не в меру сильно. Такого нежного, ранимого мальчика. Беспощадно, жестоко и абсолютно бессмысленно. Хёнджин отступил на шаг, переставая улыбаться. По его спине пробежал холодок. Минхо прожигал его рентгеновским взглядом полного понимания. И от этого по всему телу невольно шла покалывающая волна электричества. — Не бойся, Хёнджин, — Минхо шагнул к нему медленно, плавно, словно не желая спугнуть. — Я проведу тебя по лабиринту и выведу на волю. Мы спрыгнем вместе. Я покажу тебе, как побеждают страх. — Его не побеждают…— одними губами прошептал Хёнджин. Холодный ночной ветер с реки становился пронзительно-ледяным. — Верно. — Минхо кивнул. — Его впускают в себя и растворяют. Прими его. И он исчезнет, став твоей частью. Далеко у реки набережная Хангана утопала в огнях, а тут на крыше неоновые отсветы иллюминации ложились на лица мягким красновато-сиреневым светом. Звезды в городе заменяет искусственный яркий неон. Ты тонешь в нем, не узнавая собственного лица в отражении витрин стеклянных небоскребов. — Знаешь, Минхо, это ведь легко только на словах. — Хёнджин медленно пошел к краю крыши. Там, у перил, сияло бескрайнее море городского света. Внизу неслись машины, люди шумно суетились, окунаясь в беспокойную ночную жизнь квартала. — Страх сковывает. Принять при желании можно всё. Свыкнуться, перестать бросать этому вызов. Просто жить с вечным бременем. — Ох, нет, — Минхо усмехнулся. Они оба подошли к краю, заглядывая в бездну. Внизу шумный город. А вверх убегают блестящие громады небоскребов. Тут, на этой крыше, они как на ладони. Отличное место. — Страх пускают по венам и получают кайф, Хёнджин. Хочешь дозу? Я поделюсь с тобою как бывалый. Адреналинщики народ простой. Мы идем туда, где горит знак «стоп» и надпись «дороги нет». Предупредительный сигнал для кого-то вроде меня — это сладкое обещание удовольствия. А не повод для испуга. — Ты спятивший, я в курсе, — нервно хохотнул Хёнджин, обнимая себя за плечи. Становилось холодно и нужно было идти домой. — Безумие заразительно, — Минхо приблизился, обнял Хёнджина со спины, прижался всем телом, согревая. Хёнджин перестал дрожать и слегка расслабился. — Ты скоро станешь таким же, как и я. — Минхо понизил голос, вжимаясь в Хёнджина, зарылся лицом в его волосы на затылке и вдыхал его запах. Свежий, теплый, сладкий. — Один раз ты уже прыгнул, и тебе понравилось… Хёнджин нервно сглатывал, его дыхание учащалось. Минхо обнимал его, забирался руками ему под футболку, гладил живот, скользя горячими ладонями к низкой резинке брюк. — Пойдем в квартиру, — прошептал Хёнджин, пытаясь развернуться. В подушечках пальцев, у корней волос и внизу живота начиналось мелкое покалывание, раздражение возбуждения. Хотелось большего, но не здесь, на открытом пространстве, словно на виду у всего города. — Зачем? — Минхо медленно стал снимать с Хёнджина футболку. — Не бойся, я не дам тебе замерзнуть. Раздевайся. Хёнджин задохнулся, понимая, чего хочет Минхо. — Не надо, идем… Хёнджин слабо сопротивлялся, позволяя себя раздевать. Минхо ловко стянул с него футболку, отбросил подальше и стиснул полуобнаженное тело в объятиях. Хёнджин слегка поёжился от холода, Минхо гладил его грудь, живот, целовал плечи, обнимал так горячо и сильно. — Встань ближе к краю, — Минхо неожиданно подтолкнул его к перилам. Страх высоты, холод, возможность быть увиденным… Хёнджин в одно мгновение очнулся и резко подался назад. Его всего затрясло от внезапного осознания, что Минхо не остановится. Они сейчас займутся сексом прямо здесь. На крышу мало кто заходит. Но всё возможно. Снизу навряд ли их увидят, но с соседних высоток вполне вероятно. На виду, на холоде, в мутном неоновом свете… — Минхо… — Хёнджин захлебнулся слюной при попытке заговорить. Минхо нагло ласкал его, скользнул рукой ему в брюки и принялся наглаживать член. — Не нервничай, — Минхо поцеловал Хёнджина в шею сзади. — Вытяни руки, возьмись за перила. Правило безопасности, Джинни. Не стоит им пренебрегать. Хёнджин на автомате вытянул руки и схватился за перила. И только он это сделал, как Минхо незаметно выудил из кармана наручники и приковал своего парня к перилам. Так ловко и быстро, что Хёнджин не успел даже дернуться. — Минхо! — Холодная сталь наручников жалобно звякнула о кованые железные перекладины. Хёнджин неосознанно попытался освободиться. Но глупо было даже думать об этом. Это не бутафорская игрушка из секс-шопа. Их не так легко сломать. Офицер Со был бы в ярости, узнай он, как Минхо использовал его вещь. — Знаешь, как легче всего сделать выбор? — Минхо потянул на себя бедра Хёнджина, заставляя его выставить ягодицы и прогнуться. Он спустил ему брюки одним рывком, обнажая бесстыдно вставший член, сочащийся смазкой, и бледные бедра, сразу покрывшиеся гусиной кожей от холода. — Это вовсе его не иметь. У тебя нет выбора, Хёнджин, прыгай со мной и ни о чем не думай. — Минхо… подожди… Слабые тихие слова потонули в сладких стонах. Хёнджин дрожал от холода и возбуждения. Он не видел Минхо. Тот стоял позади и касался его ног, помогая окончательно снять мягкие домашние брюки. — Хочу, чтобы ты ничего не стеснялся, — прошептал Минхо. Он опустился на колени рядом с Хёнджином, и его дыхание ощущалось кожей бедер. Не стесняться… Хёнджин стучал зубами, прикованный голым к перилам у самого края крыши. Чего ему стесняться, если он от страха не ощущает ничего, кроме дикого животного возбуждения и нервной дрожи в мышцах. В голове блаженная бездумная пустота, слюна во рту собирается так быстро, что не успеваешь сглатывать. Внизу живота пожар, а руки ледяные. Быть может, Хёнджину стоило стесняться мокрых горячих поцелуев, которыми Минхо так откровенно покрывал его узкие бедра, пока раздвигал ему ноги и наглаживал промежность? Это совсем не то, что чувствовал Хёнджин в тот момент, когда Минхо увлекся и, постанывая, стал вылизывать парня сзади, нагло раздвинув ему ягодицы. — Минхо… — Хёнджин прогнулся, потягиваясь, словно кот. Выстанывая имя любовника, хриплым низким голосом. Он цеплялся за перила, звеня наручниками, и двигал бедрами навстречу мокрым ласкам, так щедро расточаемым его горячим парнем. Минхо мял его сзади, гладил между ног, вылизывал, толкаясь языком в тугую дырочку. Но не трогал член Хёнджина, стараясь оттянуть момент, когда тот начнет просить о большем. У них не было смазки и, учитывая это, Минхо хотел расслабить Хёнджина, доставить ему удовольствие, сделать приятно. Чтобы он отдался уже расплавленным от ласк, горячим, жаждущим. Такие контрастные ощущения: холод и огонь. Прохладный ветер, ласкающий кожу, обжигающие прикосновения мокрого языка, теплые руки на бедрах и дикий огонь в глубине. Огненная змея кундалини раскручивает кольца, образуя воронку, утягивающую тебя на дно. Минхо не солгал. Он не дал Хёнджину замерзнуть. Воспламенил его, пустил по венам жидкий огонь, заставляя гореть изнутри. Хёнджин застонал в голос, когда Минхо перестал его вылизывать и медленно толкнулся внутрь сразу двумя пальцами. Сладкое чувство наполненности. Тянущее, томное, болезненное. Хёнджин нагнулся, почти ложась грудью на перила. Перед глазами, мутными от слез, всё плыло. Далеко внизу дорога, словно пылающая река огней, переливалась диковинной рептилией, меняющей цвет при движении. Минхо трахал его пальцами, расширяя, раздирая изнутри. Хёнджин часто думал о том, почему он любит только острые ощущения. Почему обожает быть снизу и так сильно нуждается в горячем члене, таранящем его нежное нутро… — Вставь мне… — Хёнджин хрипел, уже не в силах контролировать свой голос. — Хватит растягивать. Минхо… Пожалуйста… Минхо молча выпрямился и спустил брюки. Хёнджин, обнаженный и скованный, прогибался под ним, послушно раздвинув ноги. Наблюдать такое восхитительно. Вставлять своему красивому, сладкому парню, просящему, слабому — лучшее, что может быть на свете. Минхо плюнул себе на член и размазал слюну, мешая со смазкой. Приставил головку ко входу, надавил, проталкивая внутрь, погружаясь в тугой, мокрый, обжигающе горячий плен чужой плоти. — Ах… черт… помедленней… — Хёнджин сорвался на плач, лишь только Минхо ему вставил. — Терпи. — Минхо ударил Хёнджина по ягодице, отвлекая резкой хлесткой болью от распирающего ощущения вторжения. Хёнджин всхлипывал, глотая слезы, и кивал, покорно соглашаясь. Внутри всё горело, а член, словно раскаленный, входил, прожигая нестерпимой болью внутренности. Тело подчинялось, постепенно привыкая. От этих резких пронзительных ощущений Хёнджин терял рассудок. Его стоны становились криками, а осторожные всхлипы несдержанными рыданиями. Минхо держал его за бедра и накачивал, понемногу ускоряясь. Терся членом о тугие стеночки, доставая до пульсирующего чувствительного комка нервов глубоко внутри. Его уносило от ощущения жара и узости. Хёнджин почти кричал и двигался навстречу, насаживаясь на член. Дрожал, несдержанно скулил, полностью увлеченный процессом. Минхо толкался глубоко и уже сам начинал задыхаться от охватившего их обоих огня. Хотелось видеть лицо своего парня, целовать его мокрые от слюны губы и шептать нежности. Минхо не выдержал, наклонился, прильнул к влажной от пота спине Хёнджина. Не прекращая двигаться, схватил парня за волосы и запрокинул ему голову, развернул к себе вполоборота. — Хёнджин, — позвал тихо, срываясь на стон. — Посмотри на меня. — Мутный влажный взор тигра, безумный, томный. Хёнджин не мог даже сглатывать слюни, расслабился полностью и был заплаканным, мокрым от слез и слюны. — Господи… — Минхо выдохнул с трудом. А набрать воздуха в грудь уже не смог. Он накинулся на безвольного парня с поцелуями. Облизывал бесконтрольно лицо Хёнджина и стонал с ним вместе. У вас бывает такое чувство, когда вы смотрите в бездну и вас так и тянет прыгнуть? У меня нет. Но тех, кто поддается головокружению падения, я понимаю хорошо.***
Вечер четверга в управлении полиции района Чонно выдался тихим. Чанбин заступил на дежурство и под конец смены заполнял бесконечные отчеты, как обычно раз в неделю занимаясь бумажной волокитой. Сегодня он в участке главный и дежурит всю ночь. К половине девятого свалили почти все. Даже вечно торчащий до упора на рабочем месте Хонджун уже прощался с сослуживцами, желая дежурным легкой ночной смены. — До завтра, Чанбин. — Ким улыбнулся и помахал ему, проходя мимо стойки дежурного в холле. С того дня, как Чанбин застукал их с офицером Паком, молодой следователь всячески делал вид, что ничего такого не случилось, и вообще всё как обычно. Чем только подтвердил подозрения Чанбина о том, что Хонджун и Сонхва крутят шашни друг с другом. — Доброй ночи, господин Ким. — Чанбин сидел за стойкой, без кобуры и фуражки, но с большим бокалом холодного американо. Спать ему сегодня не судьба. Поэтому кофеек со льдом в такую жару не помешает. Хонджун свалил, по-быстрому раскланявшись с немногочисленными офицерами, остающимися на дежурстве так же, как и Чанбин. На парковке его уже давно ждал Сонхва. Чанбин видел его в окно, сидящим на капоте машины Кима, болтающим ногами как ребенок. Хонджун почти вприпрыжку бежал к автомобилю, на ходу пытаясь избежать объятий Пака, который тут же спрыгнул с капота и принялся ловить своего юркого дружка. Чанбин усмехнулся. Чтобы отвязаться от Сонхва и не попасть к нему в лапы на глазах у всех, Ким пустил своего хитрого товарища за руль. Пак с понтом прыгнул в тачку и расселся за рулем, как герой подросткового фильма: открыв окно и высунув локоть. Ким, вздыхая и закатывая глаза, сел рядом. Его повезли домой как принцессу. Сонхва медленно вырулил с парковки, крутя баранку одной рукой, с лицом довольного самца, у которого всё под контролем. Чанбин усмехнулся, потягивая свой холодный кофе. С этими всё ясно. Братцы-кролики. Они, если разобраться, подходят друг другу. Злющий неженка Ким и вальяжный, спокойный только внешне, Пак. Один умный, другой сильный. Лучшая пара из возможных. Раздумья Чанбина прервал рев мотора. Алая хаябуса влетела на парковку, и в окно прямо напротив своей стойки Чанбин увидел, как двое мотоциклистов на одном байке припарковались возле управления. Противно засосало под ложечкой в тот момент, когда Чанбин наблюдал, как Минхо спрыгивает с пассажирского сидения и, снимая шлем, обнимает Хёнджина. Тот тоже избавляется от шлема и что-то говорит Минхо, не слезая с байка, глядя на него снизу вверх сияющим взглядом. Мой парень… Чанбин стиснул зубы. Но лишь на миг. Жизнь странная штука. Тот, кто тебе нравится, не обязан отвечать взаимностью. Ничто не гарантирует привязанность. Любовь — жестокая лотерея. Никакая игра в кальмара рядом не стоит с вечной рулеткой выбора, где мы и нас не совпадают с завидной регулярностью. Минхо и Хёнджин нежничали на парковке, обнимаясь и смеясь. Минхо касался светлых прядей волос Хёнджина, трогал пальцами губы парня и гладил его по щеке… Пристрелить соперника… Было бы славно… Чанбин тряхнул головой и уткнулся в бумаги. Дел вагон. А этот поц приехал за правами. Он оплатил штраф, Чанбин уже знал об этом. Электронное уведомление Чанбин проверял сегодня с утра, как и прочие такие же. Так что сейчас Минхо просто распишется в бумагах, получит пометку о первом нарушении и заберет свои права. Рутина. Чанбин вздохнул. Тяжелые входные двери скрипнули, когда Минхо вошел и направился прямиком к Чанбину. Офицер поднял глаза и встретился взглядом с черными влажными глазами Минхо. Красивый… мелькнуло в голове Чанбина. Спокойная сдержанная красота выверенных четких линий. Лицо этого парня открытое, кожа бледная, черты правильные, а губы капризно-припухлые, словно детские, на таком строгом чистом лице. Как игривый штрих, яркое пятно на картине в пастельных тонах. — Вечер добрый, офицер Со, — Минхо улыбнулся, слегка наклоняя голову, из-за чего его взгляд становился тяжелым. — Могу я забрать свои права? — Ваши документы, — хмыкнул Чанбин. Он быстро цапнул паспорт, который протянул ему Минхо, и стал внимательно разглядывать, пробегая глазами стандартные строчки. Ли Минхо. Двадцать один год. Родился в их районе, но Чанбин его не знал. Странно. Перелистнув страницы и увидев многолетние отметки о регистрации в префектуре Токио, район Сибуя, он понял, почему Минхо не встречался ему ранее. Отметка о регистрации по месту жительства в Сеуле была поставлена в мае месяце этого года. Минхо долгое время жил в Японии. Чанбин взглянул на фотографию в паспорте, сделанную в шестнадцатилетнем возрасте. Минхо смешливый, коротко стриженный с бритыми висками, как какой-то мелкий бандюган. Сейчас он выглядит иначе. Более серьезный, спокойный до безразличия. Тот шестнадцатилетний пацан на фото отчаянный и дерзкий. Стоящий сейчас перед Чанбином взрослый парень выглядит старше своих лет и не ищущим неприятностей. Но глаза… глаза остались прежними… — Долгое время жили в Японии, господин Ли? — Чанбин медленно встал со своего места и пошел к стене картотеки. Там в пронумерованных ящиках лежали права и прочие документы. — Да, как вы могли заметить, офицер. — Минхо забрал со стойки свой паспорт и убрал во внутренний карман мотоциклетной куртки. — Мммм, — Чанбин перебирал бумаги, словно искал то, что лежало прямо у него под носом. Права Минхо смотрели прямо на него, но он упорно делал вид, что ищет их. — Там у вас родственники? Почему уехали? — Чанбин взял права Минхо, протокол и развернулся. — Почему решили вернуться? Минхо улыбался, не меняя выражения лица. Нейтрально-дружелюбного. Отлично владеет собой, отметил про себя Чанбин. — Уехал за мечтой, офицер, — Минхо подался к стойке и сложил на ней руки в замок. — Вернулся, поскольку мечты не всегда сбываются так, как нам хотелось бы. — Как поэтично, — Чанбин пихнул Минхо копию протокола. — Распишитесь, что не имеете претензий и что права вами получены. Минхо кивнул, размашисто чиркнул свою подпись и взял права из рук Чанбина. Тот так внимательно, долго смотрел на него, что Минхо уже хотел пошутить про дырку, прожженную взглядом, но не стал. Чанбин держал себя в руках, несмотря на то, что его очевидно распирало. Надо отдать ему должное, он всё же не позволяет себе лишнего, действует строго в соответствии с буквой закона. — Спасибо, — Минхо убрал права. — Постарайся больше не нарушать, Минхо, — Чанбин перешел на «ты», понизив голос. — Иначе в следующий раз я впаяю тебе по полной. — Буду иметь ввиду, офицер Со, — Минхо развернулся было идти, но задержался. — Совсем забыл. — Он достал из кармана джинс тяжелые наручники, тускло поблескивающие сталью. — Это ваше. Я должен вернуть. Не люблю чужие вещи. Если только поиграть на время. Хёнджину понравилось, да и мне тоже. Весьма. Так что спасибо. И удачи. Чанбин побагровел на глазах, но не сказал ни слова. То, что у него сперли наручники, он, естественно, заметил, но не стал поднимать лишний шум. Казенное имущество копеечной ценности, их теряли постоянно, и на складе этого добра полно. Так же, как и дома у сотрудников. Ким с Паком наверняка в свободное время приковывают друг друга к батарее в лучших традициях силовиков. Это уже даже вышло из разряда баянистой шутки. Просто скучные будни полицейских. Минхо мог и не возвращать и даже не признаваться в том, что брал их. Об этом никто бы не вспомнил. Он сделал это специально. Они с Хёнджином воспользовались ими. И им понравилось. Как мило. Вот же сука. Чанбин сверлил взглядом спину уходящего парня и закипал, как чайник на плите. Только что пар не валил и свисток не надрывался.***
В сотнях ночных дорог — ты остаешься со мной…
— Забрал? — Хёнджин сидел на байке, вытянув ноги, и, улыбаясь, смотрел на Минхо. — Ага, — тот кивнул. — Пересаживайся. Я поведу. Минхо остановился рядом с байком в ожидании. Но Хёнджин меняться местами не спешил. — Это мой байк. — В тигриных глазах плясали задорные искорки. — Я тут главный. Я тебя покатаю, детка. Садись. Минхо рассмеялся в голос. Хёнджин подмигнул ему, похлопывая ладонью по пассажирскому сиденью. Тигры не кошки, их не держат в домах и не приручают. Они не питомцы. Но как же заманчива перспектива иметь огромного, красивого, ласкового зверя рядом. Чтоб утробно урчал и лизал тебе руки. Он может тебя сожрать? Да. Но какая блестящая, красивая у него шерсть. Как завораживает его немигающий гипнотический взгляд. А его плавные движения, полные скрытой мощи, можно наблюдать часами. Нельзя приручить дикого зверя, это истинная правда. Но можно выдрессировать. Заставить есть из твоих рук. — Какой ты сладкий, Джинни, — Минхо обнял парня и прижался к нему всем телом. Склонился к ушку, и шумно вдохнул его запах. — Поедем прокатимся по городу. Я хочу быть за рулем. Быть может, ты боишься, что разгонюсь слишком быстро? — Боюсь? Еще чего, — фыркнул Хёнджин и тут же понял, что Минхо развел его. Взял на слабо, как младенца. — Вот же, — они оба рассмеялись. Хёнджин пихал Минхо в бок, пытаясь выбраться из его ласковых объятий. Но не мог. Минхо играючи целовал своего парня куда придется. В макушку, в щеки, в ушко. Пытался поймать его губы, но Хёнджин отпихивал его, смеясь. Минхо впервые всерьез задумался о том, чтобы делить свою свободу с кем-то. Он никогда не предполагал, что сможет быть на дороге не один. Если бы он мог, то умчал бы Хёнджина за горизонт, и все забыли бы их имена. Они оба бы просто исчезли… Хёнджин пустил Минхо за руль и сел на пассажирское. Прижался к его спине, обнял за талию, положил голову на плечо. — Тебе нравится так? — задумчиво произнес Хёнджин. Его мягкие губы почти касались шеи Минхо. Тот едва заметно вздрагивал от ощущения горячего дыхания на своей коже. — Когда я цепляюсь за тебя, словно нуждающийся? Ты кайфуешь от чужой слабости, Минхо? — От твоей — безусловно, — Минхо на миг прикрыл глаза, наслаждаясь их близостью. Такой простой и безыскусной. Хёнджин мог ничего не делать, ничего не говорить. Просто сидеть рядом и дышать. И Минхо был бы счастлив. — Надевай шлем. Поехали. — Поехали без шлемов? — со странной, тихой грустью в голосе произнес Хёнджин. — Так не разгонишься, я знаю. Погоняем в другой раз. Давай просто поедем… Минхо кивнул и завел мотор. Тепло дыхания и ветер в волосах. Хёнджин романтик? Это ведь так очевидно. Адреналинщик и милашка — классика разбитых сердец. Нет более полярных людей, чем тот, кто стремится к покою, и тот, кто не может жить без риска. Но судьба слишком часто приводит их на одну дорогу, словно специально сплетая их жизненные линии в сладкую двухцветную карамель. Минхо любил полет. Он рассекал упругий напряженный воздух на высоких скоростях и резал пространство, как яркая вспышка молнии в ночи. Хёнджин же любил плыть. Вливаясь в бурный поток или медленно, плавно двигаясь по течению. Минхо это понял, когда они затерялись в неоновом омуте городских огней. Теплой летней ночью они ехали вдвоем навстречу ветру. Время остановилось, и двое нырнули в безвременье как в реку, доверились ей и позволили себя нести вперед без цели, просто так. Город живой, дышащий, чудовищный организм. Он живет своей жизнью — и ты вместе с ним, плывешь сквозь время, как случайный пассажир на спине громадного кита. Левиафан не чувствует твое присутствие на собственном необъятном теле. Ведь таких, как ты, паразитов на нем бесчисленное множество. Минхо въехал на мост и катил потихоньку вместе со всеми, не вклиниваясь между рядами машин, а просто следуя в темпе общего потока. На светофорах они тормозили. Хёнджин целовал Минхо в шею и дышал ему в ухо. Иногда из соседних машин доносились звуки музыки, обрывки песен, красивые слова… Хёнджин тихо мурлыкал, подхватывая сладкие мотивы. Словно стесняясь подпевать в голос, но не в силах совсем смолчать. Музыка уносила его, и он расслаблялся. Какие-то особо понравившиеся ему слова он, не сдержавшись, повторял, складывая романтично-грустный пазл предпочтений. Минхо прислушивался, ловил волну и узнавал своего парня лучше. Мелодии, которые нравились Хёнджину, были сахарным сиропом, слова — любовным гимном вечности. Дитя любви, он полностью оправдывал свою природу. Минхо был влюблен. Он осознал это так ясно и четко, что хотел бы признаться в этом сразу же. Припарковаться у обочины посреди шумного проспекта и заглянуть Хёнджину в глаза. Открыть свое сердце. …Я люблю тебя… — Минхо, тормози, — Хёнджин вцепился в него и сдавил в попытке привлечь его внимание. Поток машин замедлялся, а они летели вперед, не останавливаясь. Минхо резко нажал на тормоз и отпустил сцепление. Сузуки жестко тормознул передним колесом и встал как вкопанный. — Я задумался, прости. — Минхо накрыл своей рукой ладонь Хёнджина. Тот поглаживал Минхо по животу и жался теснее к его спине. — О чем? Минхо редко лгал, но высказать сейчас свои мысли полностью просто не мог. Не так. Не в дороге, просто как о чем-то незначительном. Нет. — О тебе… Все поехали снова. Минхо вырулил из общего потока ближе к краю. Погнал до свиста в ушах, ощущая, как Хёнджин прячет лицо, уткнувшись ему в спину, и дышит горячо и часто. Они катались всю ночь. По набережной и в центре. В каменных джунглях спального района, на левом берегу среди безликих высоток, и по узким улочкам их бедного квартала Чонно-гу. — Поехали к тебе, — шепнул Хёнджин, когда Минхо уже собирался свернуть, чтобы доставить своего парня домой в его шикарную квартиру. — Ко мне? — Минхо усмехнулся. Хёнджин хочет посмотреть, как живет бывший знаменитый гонщик в настоящем бандит и грабитель? Что ж. Это нетрудно. Он прибавил газу и полетел по дороге прямиком на холм.***
Серое утро в тесной квартире, где Минхо теперь почти не бывал. Ввалившись в маленькую прихожую, они с Хёнджином целовались, не замечая ничего вокруг. — Ты хотел посмотреть, как я живу? — задыхаясь, шептал Минхо. Хёнджин стаскивал с его плеч куртку. — Да, — Хёнджин легонько укусил его за нижнюю губу. — Думал, посидим, попьем кофе. Они раздевали друг друга, продвигаясь в спальню. Минхо спал на футоне в единственной комнате своей бедной квартирки, и осматривать тут особо было нечего. Это не шикарные апартаменты Хёнджина с гостиной, террасой и прекрасным видом на реку. — Хочешь кофе? — Минхо снял с Хёнджина футболку и сразу же начал целовать его в шею, спускаясь к влажным от пота ямочкам ключиц. — Потом. — Хёнджин запрокинул голову, запустил пальцы в волосы Минхо, прижимая его к себе, сигнализируя о том, что хочет большего. Не только нежных влажных ласк, но и болезненных укусов, алых следов от засосов. — Идем. — Минхо с силой дернул Хёнджина за собой, втолкнул в комнату. Они остановились у футона, не в силах расцепиться. Сдирали друг с друга одежду, не прекращая целоваться. — Я хочу тебя, — Хёнджин почти рычал. Его дыхание опаляло напалмом, заставляя дрожать от страсти. Чужое желание заразительно. Минхо не мог сопротивляться, не хотел. Его движения становились резкими, он избавил Хёнджина от брюк и разделся сам. Полностью. Чтобы кожа к коже. В омут с головой. — Ложись, — рвано выдохнул Минхо, толкая Хёнджина к матрасу на полу. — Давай же… я больше не могу… Хёнджин выкрутился и отступил. Если это игра, то Минхо уже проигрывал. Он с трудом сдержал себя, чтобы не схватить Хёнджина и уложить насильно. — Не будь слишком грубым. — В полумраке тесной комнаты Хёнджин медленно опустился на колени перед Минхо и положил ладонь ему на бедро. — Я этого никогда раньше не делал. Минхо помнил, как впервые выиграл заезд в Катаре и получил свой первый миллион долларов. Тогда у него тряслись колени, когда он стоял на пьедестале вместе со всей своей командой, а вспышки бесчисленных фотокамер слепили его. Миг триумфа, первой значимой победы… Всё стерлось из памяти и стало пустым, записанным на подкорку файлом с кинохроникой. Сейчас Минхо ощущал дрожь в коленях и дикую слабость в ногах. Ему казалось, еще немного, и он упадет. Хёнджин льнул к его ногам, гладил бедра, смотрел снизу вверх влажным мягким взглядом, полным огня. От этого зрелища мозг плавился, а тело не слушалось. Минхо терял себя полностью. Растворяясь в этом красивом, таком желанном человеке, который без ножа вскрывал его, выворачивал нутро… — Джинни… — Голос привычно хрипел, а сердце замирало… Минхо смотрел, как Хёнджин наклоняется к нему, целует его напряженный член и начинает облизывать несмело, но мокро и так восхитительно сладко, что хочется выть. Слишком медленно. Пронзительно. До слез. Невыносимо прекрасная пытка. Минхо был согласен гореть на костре собственных желаний, лишь бы остаться в этом моменте навсегда. В комнате темно и тихо. Только рваное дыхание и пошлые влажные звуки. Хёнджин старался как мог, и получалось не сразу. Он брал в рот и облизывал слишком долго. Никак не мог заглотить. Не расслаблял горло. Задыхался и стонал. Когда смог наконец нормально взять почти на всю длину, то замер и не двигался, с трудом дыша через нос и обливаясь слезами. Минхо искусал себе в кровь губы, отчаянно пытаясь позорно не кончить от таких неумелых, но искренних попыток сделать ему хорошо. Он отводил глаза, жмурился, глубоко и ровно дышал, контролируя сердцебиение. Но всё было зря. Хёнджин довел его своими ласковыми стонами и горящими глазами, полными слез. Минхо кончил, перепачкав всё. Хёнджин кашлял, потому что не смог сразу всё проглотить, у него текло с подбородка, капало на грудь, и даже на волосы попало. У Минхо потемнело в глазах. Хотелось скрутить парня и драть, как суку, до изнеможения. Такой Хёнджин сводил его с ума. Неумелый, развратный, грязный и трепетно-нежный, доверчивый. Хрупкий… — Мне надо в ванную…— Хёнджин попытался встать. — Ложись, — скулил Минхо, толкая Хёнджина на футон. — Ложись, пожалуйста… Никуда им уже не надо. Хёнджину не нужна вода. Минхо опрокинул парня на спину и начал жадно целовать, вылизывая, как кошка своего котенка. Свой собственный вкус на чужих губах уносил последние остатки разума. Минхо сгорал от животной дикой страсти и сжигал своего любовника вместе с собой. В любви нет разума, поэтому она иррациональна и логике не поддается.***
𝓑𝓮𝓬𝓪𝓾𝓼𝓮 𝓘'𝓶 𝓽𝓱𝓮 𝓭𝓮𝓿𝓲𝓵, 𝓦𝓱𝓸'𝓼 𝓼𝓮𝓪𝓻𝓬𝓱𝓲𝓷𝓰 𝓯𝓸𝓻 𝓻𝓮𝓭𝓮𝓶𝓹𝓽𝓲𝓸𝓷
Проблемы со сном у Феликса были давно. Последние лет пять так точно. Он любил быть один в своей небольшой, но уютной студии недалеко от набережной, и никого к себе не приглашал. Феликс ненавидел толпу, людей в принципе. Он не чувствовал себя в безопасности нигде, кроме замкнутого пространства квартиры, в которой постоянно проверял замки и установил сигнализацию на окна. С раннего детства он почти никогда не оставался один. Всегда рядом был кто-то, кто цеплял его, заставлял нервничать и опасаться за свою жизнь. В возрасте семи лет Феликс понял, что не похож на других детей. Он милый. И он нравится взрослым. Его часто хвалили, гладили по голове, дарили конфеты и пытались обнять. Не знавший родительской ласки ребенок тянулся к любому, кто заговаривал с ним, брал за руку или сажал к себе на колени. Близость и тепло другого человека вызывали в нем чувство защищенности, нужности, любви. Мальчик был счастлив и не замечал, что за конфетку или доброе слово его лапают, гладят острые коленки или незаметно зарываются в светлые волосы, чтобы дышать его сладким запахом, чистым, искрящимся ароматом невинности. Он не понял этого даже тогда, когда один из преподавателей засунул ему ладонь в брюки. Феликс только вздрогнул от пронзительно-нежного прикосновения к своему члену. — Не отвлекайся, Феликс. — Молодой учитель математики строго смотрел на мальчика сверху вниз. Ребенок сидел у него на коленях и решал задачи с дробями. Это сложно, но на дополнительных занятиях Феликс понемногу начинал разбираться в теме. — Смотри в учебник, а не на меня. Тогда Феликс подумал, что это такое специальное задание. Решить уравнение, пока тебя так отвлекают. Гладят между ног, заставляя задыхаться и сглатывать слюну от странных распирающих ощущений, словно ты вот-вот намочишь штаны. Феликс это задание провалил. Он испачкал брюки и расплакался. Ему было жутко обидно и странным образом приятно из-за того, что его тело извергало липкую горячую жидкость прямо в руку преподавателя. Но тот почему-то вовсе не был зол и даже не ругал мальчика. Он только утешал его, вытирал все следы преступления своим платком и говорил, что Феликс хороший мальчик и не сделал ничего дурного… Но с того дня Феликс почему-то стал считать себя плохим. Всё, что ты делаешь, ты должен делать идеально. А если не можешь сдержать себя и проваливаешься, то ты слабак и неумеха. Спустя несколько лет он понял, что с ним делали и зачем. Его часто домогались, ловили в туалетах, зажимали в коридоре. Пытались целовать и трогать, рассчитывая воспользоваться слабостью мальчика. Развратить, подсадив на сладкую иглу секса. Пока не попробуешь — не узнаешь. А после первой дозы всегда приходишь за второй. Феликс много дрался в подростковые годы. Когда он был еще глупым, слабым и похожим на девчонку. Тогда же он близко сдружился с Хёнджином и Инни. Хёнджин высокий, красивый и достаточно сильный, чтобы давать отпор другим, защищал и Ликса, и младшего. И Феликс в долгу не остался. Всегда первым бежал на помощь и влетал в драку с ударом ноги, как тот самый друг, который не пытается вас разнять. Им многое пришлось пережить вместе. Но самым серьезным испытанием оказался новый начальник охраны, присланный из муниципалитета округа Тэгу. Преподаватель военной академии, высокий спокойный мужчина тридцати лет, переведенный на более солидную должность за выслугу. Господин Ким был неприметным и скромным. Если бы не его высокий рост, идеальная выправка и широкие плечи, он бы ничем особенно не выделялся в толпе. Ким приметил Феликса с первого дня. Хорошенький веснушчатый парень, которому тем летом исполнилось семнадцать, но выглядел он едва ли на пятнадцать лет. Феликс был маленьким и нервным. Огрызался на более сильных ребят. Залупался и лез в драку при каждом удобном случае. Ким раскусил его практически сразу. Феликс — жертва. Сладкий малыш, которого можно нагнуть и сломать. Он как детеныш антилопы, отбившийся от стада. Его надо только загнать в темный угол подальше от всех и там придушить до состояния инертного слабого тела. А дальше можно пользовать в свое удовольствие. Впервые Ким заловил Ликса посреди бела дня, нагло, едва ли не у всех на глазах. Ребята играли в мяч на заднем дворе, а Феликс, уставший и мокрый, ушел на скамейку запасных. Он не успел даже пикнуть, как Ким сцапал его и затащил за трибуны. Это дерзкое нападение заняло от силы две-три минуты. Мужчина и мальчик оказались одни в тесном переходе между трибунами. Феликс отчаянно мычал в широкую теплую ладонь, зажимавшую ему нос и рот. Ким прижимал его к себе и беззастенчиво лапал, пытаясь пробраться длинными цепкими пальцами к попке. — Не дергайся, — тихо, монотонно произнес Ким. Голосом, не выражавшим ничего. — Я не буду тебя трахать, просто потрогаю. Засадить тебе сейчас не получится. Это я сделаю чуть позже. Когда мы сможем остаться наедине, малыш. На всю ночь. Или даже на несколько дней. Феликс дернулся в напрасной попытке уйти от прикосновений. Но Ким уже вовсю орудовал рукой у парня в шортах. Тело мальчика, влажное от пота на такой жаре, облегчало проникновение. Пальцы мужчины скользили легко. Он, почти не встречая сопротивления, нащупал колечко ануса и попробовал протолкнуть внутрь одну фалангу. Мальчик забился в его руках и начал плакать. Феликс почти не мог дышать. Большая ладонь мужчины перекрывала ему половину лица. На какое-то мгновение ему показалось, он сейчас умрет. Потеряет сознание от нехватки воздуха, и Ким утащит его в свое логово, из которого парень уже никогда не выберется. Ощущение рук на своем теле пропало так же быстро, как и появилось. Совсем рядом раздался звонкий голос Чонина. Тот звал Феликса и бежал к трибунам. И это спугнуло мужчину. Он отпустил свою дрожащую заплаканную жертву и быстро пошел прочь, словно ничего и не случилось. Феликс не удержался на ногах. Сел коленями в траву и разрыдался. Таким его нашел Чонин. Они ушли в их общую спальню, и с того дня начался их личный ад в стенах детдома, который кончился тем, что начальник охраны интерната господин Ким остался лежать на полу в спортзале с простреленной башкой. А трое воспитанников сбежали, прихватив документы и устроив пожар в архиве. Их метрики были утеряны. Жаркой июльской ночью набитый бумагами архив горел так ярко, что видно было издалека. На деньги, украденные у Кима, им троим удалось купить билеты на автобус до Сеула. И с тех пор трое мальчишек из Тэгу не расставались, были всегда вместе и дали слово молчать о том, что случилось ночью седьмого июля два года назад. Феликс плохо спал. И довольно часто сидел у окна в своей квартире. Он не снимал студии с балконами, так как считал их менее безопасными. Через балкон кто-то мог проникнуть в жилище. Ночной город там, за окнами, казался ему диковинным прекрасным зверем. Китайский бумажный дракон на бамбуковых палках, танцующий в канун Нового года свой вечный танец благоденствия и удачи. Яркий блеск и плавные движения его змеевидного тела завораживали. Как ребенок на празднике, Феликс любовался игрой светотени и бликами искусственного света. Эти вспышки огней отвлекали его. Он не спал и не мог позволить себе думать. Ведь как только его тело расслаблялось, мозг начинал услужливо подсовывать ему тревожные картины воспоминаний, мыслей, кошмарных снов, в которых Феликс не знал, куда бежать от людей и самого себя…***
Крис обрывал телефон Чонина, но так и не смог с ним поговорить. Он приехал к парню домой, но и там его не застал. Мелкий где-то болтается до поздней ночи и не берет трубку. Крис впервые за долгое время был сам за рулем, и торчал в тачке под окнами Чонина, ожидая, когда тот вернется наконец домой, периодически тупо пялясь в экран мобильника, чтобы убедиться в том, что в эфире по-прежнему тишина. Чонин не отвечал на сообщения и не перезванивал. Примерно за час с десяти до одиннадцати Крис прошел все стадии от бешенства до смирения. Раз пятнадцать порывался уехать и не ждать мальчишку. Пусть делает что хочет. Крис не сторож
