ASHBLOOD

▶︎ Think of Me Once A While, Take Care — Take Care

Прошлое. Это слово стало навязчивой мелодией в моих мыслях, звучащей неустанно. С рассвета до заката, каждый день. Когда я входила в безликие коридоры лабиринта и когда покидала их холодные объятия. Когда бессонница сковывала меня, и я часами смотрела в стену напротив. Когда, затаив дыхание, созерцала иссиня-темное небо, усыпанное россыпью звезд.

Я думала о прошлом слишком часто, поглощенная им без остатка.

Слова давались с трудом, поэтому я молчала, лишь изредка отвечая "да" или "нет" на насущные вопросы. Мое существование свелось к простому: дышать, есть, мыться и исполнять свою единственную обязанность — искать выход. В тусклом свете лампы писала свои мысли, запечатывая их в страницах, которые, казались единственным убежищем. Каждое слово — это попытка пощадить себя от разрушающего влияния минувших дней. Я искала в них смысл, но находила лишь зияющую пустоту, которая заполняла пространство вокруг. Иногда, вырываясь из лабиринта, я замирала на мгновение. Вбирала свежий воздух в легкие в надежде, что он сможет очистить мою душу от непосильного бремени.

Я продолжала писать.

Каждая строка — это надежда. Порой мне казалось, что я на грани открытия выхода, что место, где ожидало спасение из Глэйда, — всего лишь одна страница в моем дневнике, но каждый раз переворачивая ее, надежда разбивалась о реальность.

Я продолжала писать.

Даже когда пальцы ныли от усталости, а мысли ёкали. В каждом предложении я искала маленький кусочек себя, тот, что, возможно, был запечатан где-то внутри. Эти строки становились моим личным гербарием — нескладным набором фраз, понятным лишь мне одной. Дни превратились в тягучую патоку, каждый час — болото, где я увязала все глубже. Все повторялось, как в бесконечном дне сурка: я вставала, оглядывалась и видела те же стены, слышала те же звуки. Иногда проскальзывали проблески жизни. Впервые за долгое время я заметила, как свет утреннего солнца играет на стенах, рисуя мозаики теней. Эти моменты заставляли меня осознать, что мир вне лабиринта, если он существует, продолжает жить, даже когда я остаюсь пленницей своих убеждений. Зачастую, я ловила себя на том, что пишу не для того, чтобы избавиться от бремени, а чтобы удержать его, будто оно могло стать моей частью — понять, освоить, проанализировать. В этом поиске я становилась безмолвным наблюдателем своей жизни, одновременно внутри и вне ее. Алби, да и остальные ребята стали разговаривать со мной намного реже, чем прежде. Я сама отстранялась, сознательно обрывая любые ниточки, ведущие к общению. Лишь Ньют продолжал заглядывать. Даже тогда, когда я настойчиво говорила «уходи», он оставался рядом. Он понимал, что мои слова были лишь хрупкое ограждение, тонкая преграда. Я не могла объяснить, что мне нужно больше пространства, но его присутствие вносило теплоту в мою замкнутость. Каждый его визит становился своевременной передышкой — моментом, когда тишина не была угнетающей, а приносила с собой толчок «ты все еще жива и ты не сошла с ума». Иногда я заговаривала с ним переступая через себя. Всегда настороженно наблюдала за его реакцией и искала в его глазах понимание, которого так отчаянно не хватало. Он слушал, никогда не перебивал, его глаза светились мягким светом, как будто он мог видеть глубже, чем я сама.

***

Сегодня он снова пришел. Сел напротив. Молчал напряженно, словно собирался сказать что-то важное, но медлил. Я наблюдала за ним, вдыхая теплый воздух, заполненный ожиданием. Его молчание стало почти осязаемым. — Зачем ты приходишь? — наконец, спросила я. Ньют медленно поднял взгляд, облизнул губы — неординарная привычка, которую я заметила еще пару месяцев назад. — Я прихожу, чтобы быть рядом, — тихо произнес он, словно его слова были искренним признанием. Я попыталась понять, что скрывается за ними, но их простота только запутывала меня. — Мы все застряли здесь, — продолжил он, его голос звучал устало. — Но я уверен отсюда есть выход. Выход есть всегда, даже если кажется, что это не так. — А если нет? — мой голос прозвучал тихо, почти шепотом. — Что если мы навсегда останемся здесь? Он уставился на меня, словно мои слова были самым чудовищным оскорблением. — Я не верю в "навсегда", — произнес он твердо. \Я подняла взгляд к окну. За ним натянутое, непроглядно черное небо отражало мое собственное состояние — бездонную пустоту. — Хватит философствовать, Ньют. Ты солжешь самому себе, если скажешь, что не пытался вспомнить что-то до лабиринта, а я не поверю тебе ни на грамм. Он вздохнул, потирая переносицу. Я заметила, как его плечи слегка опустились, словно под тяжестью невидимого груза. — Вспомнить, может, и не так важно, Элли. Меня прорвало как плотину, которую бобер строил долгие месяцы. — Не так важно?! — повторила я, почти крича, и тишина между нами взорвалась. Я вскочила на ноги. — Мы потеряли всё! Дом, родителей, даже имена свои! А ты предлагаешь расслабиться и отпустить? Ньют не отводил взгляда. Сидел мышью под веником. — Я не предлагаю расслабиться, — его голос оставался спокойным, почти ровным. — Я просто пытаюсь донести, что борьба за то, что давно утеряно- Я не дала ему договорить. Я не позволю ему сидеть вот так, как гребаному старейшине, и диктовать мне, что нужно делать, чтобы прийти к просветлению. — Выметайся! — я махнула рукой указывая на дверь. Жест агрессивный. Ньют, не спеша, встал. Его лицо оставалось невозмутимым, что бесило меня еще сильнее. — Элли… — его голос прозвучал практически моляще. — Вечно вбиваешь в меня свои рассуждения! — Я не могла угомониться. — «О нет, так будет нелогично, вы все такие тупые, я один умный, я знаю как будет правильно, поверьте мне». Я отчаянно жестикулировала, рассекая воздух руками, понизив тембр голоса на пару тонов, чтобы звучало более убедительно. Он же был непреклонен. Его глаза удерживали мои. — Элоди, — на этот раз с большей настойчивостью. — Ты не понимаешь, о чем говоришь. Мы не можем вернуть то, что потеряли, но можем найти новое. Это не означает забыть. Это означает жить дальше. Я сжала кулаки, глядя на него с недоверием. Его слова звучали, как легкие, обманчивые мелодии, не имеющие ничего общего с реальностью. Каждое ударяло по мне, как волна о берег, оставляя за собой лишь серую пыль. — Ты говоришь это так просто…— резко ответила я, чувствуя, как изнутри поднимается горечь. — Ты не понимаешь, каково это — жить в том, что у тебя отняли, словно ты пустая оболочка. Ньют шагнул ближе. Он понимал. Он был таким же. Он ничем не отличался от меня. Стоило ему сделать еще один шаг ближе, и я почувствовала, как воздух вокруг стал иным — более плотным. Еще шаг, и мои кулаки своевольно разжались. Он медленно протянул руку и коснулся моего плеча. Я заметила, как глубоко он дышит. Его прикосновение было словно искра в сухом сене – нежная, но способная разжечь пожар. Я вздрогнула, как от удара током, и отступила на шаг. Его рука повисла в воздухе. — Мы все заточены здесь, и все ежедневно думаем о своем прошлом, которое не можем вспомнить. Твое состояние — реакция на происходящее, и если другие не выпадают из реальности в зоне твоей видимости, не значит, что этого не происходит вовсе. Я молчала, словно окаменевшая. Вывод Ньюта звучал правдиво, но его принятие было равносильно признанию моего поражения. "Жить дальше…" - его слова для меня как приговор. Как можно жить дальше, когда прошлое выжжено каленым железом в памяти? Цветок не вырастишь на пепелище. — Не трогай меня больше, — прошептала я, словно заклинание, пытаясь удержать его на расстоянии. Его близость невыносима, она обнажала мою уязвимость, заставляла меня чувствовать то, что я так отчаянно старалась подавить. Я боялась, что одно его прикосновение, еще одно, и я сломаюсь окончательно. Ньют сглотнул, борясь с собой, чтобы не выдать ни единой эмоции, как привык. — Как скажешь, Элли, — прошептал Ньют, и его голос прозвучал как похоронный звон по надеждам, которые я даже не смела взращивать. А мягкое сокращение моего имени... Он развернулся и, не оглядываясь, покинул хижину. Дверь жалобно скрипнула, захлопываясь.

***

Ньют исполнил мою просьбу. Он больше не касался меня. Даже случайно, даже если было нужно. Разговоры сводились к делу, звучали кротко, но взгляд оставался прежним. Я не знаю как описать эти глаза. В них была грусть и вечный поиск надежды, но одновременно говорящие «все наладится», он сам в это мало-мальски верит, как мне кажется. Со временем отсутствие его прикосновений стало ощущаться как фантомная боль – вроде бы ничего нет, а ноет и не дает покоя. Я видела его издалека, в толпе, у лифта. Он держался на расстоянии. Я сравнивала себя с деревом, лишенным корней, — брошенным, безразличным и изредка наблюдаемым издалека. Впрочем, это касалось нисколько его, но и всех глэйдеров в целом, и почему-то их равнодушие задевало меня меньше всего. Мне даже начало казаться, что я превращаюсь в тень, бесплотную и прозрачную, если бы не Алби тем вечером. Он нашел меня на закате, сидящую на покосившемся бревне у западной стены. Солнце окрашивало Глэйд в багряные тона. Он молча сел рядом, его крупная фигура отбрасывала длинную тень, и некоторое время мы просто смотрели на догорающий горизонт. — Тяжело тебе, — наконец произнес Алби. Его голос был тихим, но в нем чувствовалась забота — такая редкость здесь. Он продолжил: — Глэйд никого не делает счастливым, — тон в его голосе изменился, — но он делает нас нужными. Понимаешь? Здесь у каждого есть свое место, своя цель. И ты тоже нужна. Ты была одной из первых, ты вытащила меня из ящика. Я опустила взгляд на свои руки, испачканные землей и травой: остатки того, что не удалось отмыть. — Я не знаю, Алби, — выдохнула я, — иногда мне кажется, что я здесь лишняя. — Ньют так не считает. Тем более, несмотря на ваш "бойкот" он решил, что в изучении лабиринта тебе не была бы обузой помощь. Я уставилась на него как на статую, потому что не поняла. Или не хотела понимать. — Я имею ввиду, что он тоже хочет изучать лабиринт. Ты каждый день без выходных работаешь не покладая рук. Ну, или ног. Если ног будет на пару больше, то тебе будет чуток легче. — Разжевал мне Алби. Рациональное зерно в Ньютовых словах имеется, но... — И я тебя одну туда больше не пущу. Ты и так как призрак шествуешь по Глэйду, вдруг тебе эдакая мысль в голову взбредет. — Заключил Алби, похлопал меня по плечу улыбнувшись и развернулся к гамакам. Его слова прозвучали как приговор. Мысль о том, чтобы работать с Ньютом, вызывала во мне бурю противоречивых чувств. С одной стороны, мне вовсе не нужна была помощь, тем более от него. С другой, его проницательность и внимание к деталям могли стать бесценными в исследовании Лабиринта. Да и, чего греха таить, он был одним из немногих, кто хоть как-то пытался оказать мне поддержку. Я не стану прекословить Алби, хотя вся моя сущность протестует, просто потому, что уважаю его слишком сильно, чтобы отказать в одной-единственной просьбе.

***

— Подъем. — Я трясла гамак Ньюта, вцепившись в одну из веревок привязанных к дереву. Он пробуждался мучительно долго. Сначала просто приоткрыл один глаз, не в силах разобрать, кто перед ним. Затем закрыл. Открыл снова, и его взгляд, буравящий, остановился на мне на добрых пару секунд, прежде чем он медленно поднялся. — Чего так рано? — проворчал он, голосом, полным нерассветной хрипоты. Солнце лишь начинало разливать свой первый свет над стенами Лабиринта, и над Глэйдом еще клубилась жемчужная утренняя дымка. — Алби приказал, — мой тон был сух, — Идем. Ньют, не задавая лишних вопросов, последовал за мной к западным воротам. Он был одет в свою обычную одежду: простая рубашка и штаны, заправленные в высокие ботинки. Рубашка уже успела изрядно пожелтеть за продолжительную носку. И хорошо бы, конечно, выпросить у создателей еще хотя бы пару вещей, но недавно мы с Алби пришли к неутешительному выводу: они присылают не все, что мы просим, по неведомым нам причинам. Впрочем, попытка — не пытка. В картографической я схватила мелкую сумку, щедро укомплектовав ее компасом, карандашом и блокнотом. Пришлось еще заскочить на кухню за пайком и сэндвичем — стандартным утренним набором. Мысленно вознесла благодарность Фрайпану за то, что он, как всегда, приготовил мне перекус. Но сегодня, как назло, мне придется делить свой завтрак с Ньютом. Он не пытался завязать разговор, что было, пожалуй, лучшим исходом. Я чувствовала себя скованно, но, признаться честно, по сравнению с предыдущей парой месяцев, это сущий пустяк. В лабиринте я шла впереди, сверяясь с картой и отмечая любые, даже самые незначительные изменения. Сегодня без забегов. Ньют молча следовал за мной, осматриваясь по сторонам. Его собранность немного успокаивала. Вскоре мы достигли развилки, где я недавно обнаружила новый сектор. Всего я нашла три, за все время моих исследований, этот помечен цифрой четыре. Я остановилась, чтобы внимательнее его рассмотреть. Ньют придвинулся ближе, заглядывая мне через плечо. — Что это? — спросил он тихо. — Новый, четвертый сектор. Вход в него представлял собой узкую щель между двумя огромными каменными плитами, достаточную для того, чтобы пролезть среднестатистическому человеку. Оттуда веяло сыростью и затхлостью, воздух казался тяжелым и неподвижным. Я нахмурилась. Ранним утром, даже когда везде светлым светло, это кажется небезопасным. Помню, как в первый раз, ступив в Лабиринт, я нарвалась на Гривера. С тех пор, при свете дня, я больше не видела этой твари. Хотя, кто знает, может, она и не одна. — Думаешь, стоит туда лезть? — Ньют нарушил повисшую тишину. Я пожала плечами: — Не знаю. Может быть. Но сейчас точно нет. Мы продолжили путь, обходя сектор стороной. Я старалась запомнить расположение, чтобы вернуться сюда позже, когда будет больше времени и, возможно, больше людей. Ньют шел следом, не отставая ни на шаг. Его присутствие, как ни странно, не раздражало. Скорее, наоборот, внушало какое-то чувство уверенности. Даже если я ни за что не собиралась в этом признаваться.

────

К полудню мы обошли значительную часть лабиринта. Я методично отмечала изменения на карте и пополняла свой блокнот. Мои ноги, привыкшие к подобным нагрузкам, лишь слегка ныли, а вот Ньют, казалось, вот-вот испустит дух: он начал плестись медленнее и хрипеть так, словно пробежал марафон. — Давай перекусим, — предложила я, остановившись в тени одной из стен. Какова бы ни была моя обида, я не стану морить его голодом. Ньют кивнул и свалился рядом. Я достала паек и сэндвич, разломав его пополам. Вторую половину протянула ему. — Фрайпан готовит только на меня, завтра и у тебя будет чем подкрепиться. Он жадно вцепился зубами в половинку бутерброда, выдавив что-то похожее на "Фпасибо". Я покачала головой, утоляя жажду из пайка.

***

На поляну мы вернулись примерно за сорок минут до закрытия врат. Пришлось прибавить ходу — отошли далековато. Я сразу направилась в картографическую, чтобы отнести вещи, а Ньют, похоже, был на грани обморока прямо у входа. Он уселся на первое попавшееся бревно, вытянув ноги и закрыв глаза. Я кинула на него быстрый взгляд, прежде чем уйти. Алби настиг меня прямо у кухни. Как будто караулил. Ей богу, порой создается ощущение, что глаза у него повсюду, включая затылок. — Ну как? — спросил он, скрестив руки на груди. — Ньют живой? Я пожала плечами, обходя его и заглядывая в холодильник. — Вполне. Только умотался как собака. Неудивительно. Алби хмыкнул, следуя за мной. — Главное, чтобы толк был. Ты как, не злишься на него больше? — Я уже давно ни на что не злюсь, Алби. Просто делаю то, о чем ты меня попросил. — Я достала замороженный хлеб и захлопнула дверцу холодильника. — Ладно, — ответ его явно не удовлетворил. — Вы нашли что-нибудь? Я вздохнула, начиная резать хлеб на тосты, еще неразмороженный, он плохо поддавался лезвию. — Нашли. Новый сектор. Но он какой-то… неправильный. Тяжелый. Не хочется туда лезть. Проход узкий, войти туда получится разве что боком и темно как под землей, ничего дальше высунутой руки не видно. Темнокожий кивнул, задумчиво глядя на меня. — Будем думать, что можно с этим сделать. Добровольно в лабиринт свой нос никто совать не хочет, но я поспрашиваю, авось кто откликнется.