OXYGEN

— Ублюдок! Конченная мразь, — на пол летит тарелка, а вместе с ней разбиваются вдребезги остатки ее надежд на нормальный диалог. Пелена ярости закрывает глаза, а по щекам уже бегут соленые дорожки слез. — Блять, я же знала, всегда это знала, что ты чертов самовлюбленный кусок дерьма, но в этот раз ты просто превзошел все мои ожидания. Сухая, безэмоциональная речь, и она балансирует на грани собственной истерики, неосторожный взмах руки — и посуда вновь стеклянными осколками летит на пол. — Я тебя никогда не держал. Просто давай прекратим все это? В конце концов прекращай бить мою посуду и проваливай, — с каждой секундой обстановка накалялась все сильнее, а его внешнее спокойствие и хладнокровие начинало чертовски сильно раздражать. Она считала, что этот скандал поможет им все исправить, пробудит в нем хоть какие-нибудь чувства. Но остатки былой надежды на счастливое будущее разрушились, словно карточный замок, под гнетом тяжести чужих слов. И сейчас она клянётся самой себе, что никогда не расскажет о том, как сильно ждала, что он остановит ее и прижмет к своей груди, оставляя на оголенных плечах невесомые поцелуи. Циферблат старинных часов показывает ровно пять и девушка медленно стекает по стене. Всю ночь она посвятила готовке в надежде порадовать чертовым пирогом своего возлюбленного. Девушка могла поклясться, как много сил она потратила, чтобы испечь бесполезный, праздничный торт. И чем все это обернулось? Десятки дней и целая сотня часов, потраченных на бесконечную ложь и обман. Последняя фарфоровая тарелка, — та самая из ее любимого сервиза, который она дарила ему на какой-то слащавый праздник, — летит на пол и с треском разбивает остатки ее чувств, оставляя лишь отвращение. Ей больно, и она не пытается это скрыть, но даже ее слезы не действуют на этого черствого мудака. Мужчина все еще стоит, сложа руки на крепкой груди. Ему абсолютно все равно. Единственное, что волнует его мысли — это лишь то, что через три часа у него внеплановая встреча со старым знакомым. А домашний скандал — мелкая помеха на пути к сборам. Все началось три месяца назад. Ночной клуб с едким названием «Эйфория» завлек его внимание в одну из теплых летних ночей. Скука и желание взять перерыв от вечной работы заставили распахнуть двери этого заведения. Вип-статус он получил прямо на входе. Администратор сразу уловила своим цепким взглядом часы на его руке стоимостью в три миллиона. Хороший нюх на богатых клиентов. Он же приметил ее сразу, в тот самый миг, когда она вежливо прошептала на ушко, что отведет его в вип-зал. Точнее сказать, он заметил ее тело. Отличная фигурка: тонкий изгиб талии, большая грудь и упругая задница. Идеал. В мыслях он уже разложил ее прямо у барной стойки, на глазах у сотни простых людей. Их роман закрутился довольно быстро. Той ночью он все же увез ее в свою квартиру, не желая останавливаться в отеле. Словно показывая ей и самому себе, что она не очередная шлюха в его постели. Жаркая ночь, а на утро вкусный завтрак и долгий чувственный поцелуй. Два незнакомца, не знающие ничего друг о друге. Его это заводило. Ему нравилось забирать ее после работы и увозить к себе, любоваться ее телом и слушать нежный голос, повествующий о жизни до их встречи. Он любил их совместные ужины и обеды. Все закрутилось слишком быстро, и он упустил тот самый момент, когда в его ванной появилась вторая зубная щетка и крема для лица. Сначала это был лишь предлог, так всяко удобнее оставаться на ночь, но со временем тот самый «предлог» оказался в ванной на постоянной основе. До жути типичная и настолько же тошнотворная история. Сегодня его день рождения. Он проснулся в три сорок утра, чтобы успеть подготовить материалы для встречи. Сон покинул его сознание быстро, даже слишком, словно он спал целые сутки, а не каких-то несчастных два с половиной часа. Он слышал звуки, доносящиеся с кухни. Знал, кто находится там. Но желания подойти, притянуть к себе и обнять больше не возникало. Он лишь закрылся в своем кабинете и делал то, ради чего встал так рано. Уставшие глаза теряли свой яркий облик, он снова потерял вкус к этой чертовой жизни. Ему снова наскучило все. Чонгук раскладывал все бумаги по местам, когда в дверь тихонечко постучали. Он разрешил войти, сказал спасибо на поздравления и в который раз отказался от ужина с ее родными. — Мы вместе уже три месяца, тебе так сложно уделить один вечер моей семье? — ее голос на тот момент был еще ровным и крепким. От нее разило уверенностью в каждом движении. Словно она точно знала, что сегодня удастся договориться. — Меня не интересует твоя семья, как, впрочем, теперь и ты, — Чон медленно поворачивается, глядя на то, как расширяются в страхе зрачки его девушки. Вот только его ли? У них на двоих был только секс, еда и спальня. Никаких планов на будущее от него и никаких лишних встреч вне его дома. Он не несет ответственность за чувства, что вызывает. Ему просто вновь наскучили одни и те же слова. Он перестал нормально дышать. — Что…? — голос впервые за вечер дрогнул, но она все еще пыталась держать лицо. — У тебя кто-то есть, да? — и дальше истерика затуманила ее некогда светлый разум. Все это и привело к крикам и осколкам битой посуды на его кухне. Но ему было все равно. Как и всегда. Чонгук просто укутался в свое одиночество. Он выпроводил ее на рассвете. Сунув в руки пару купюр на такси. Вещи собрал и отправил доставкой следом. Еще одна простая никчемная история подошла к концу. Чонгук знал с самого начала, что ничего не выйдет. Просто поддался мимолетному желанию жить. Не существовать изо дня в день, а желать не упускать каждую минуту. Пропустить ее через себя и запомнить. Позволить себе быть немного счастливым. Сейчас от этих мыслей только дурацкая дрожь по телу и ком в горле от подступающей тошноты. До встречи остается не так много времени, водитель подъедет ровно к восьми. Тяжело выдохнув и собравшись с остатками сил, он направился в спальню, где на вешалке уже висел отглаженный, только с химчистки, черный костюм. Чонгук был прекрасен. Сильное мускулистое тело, острые черты лица и глубокий черный взгляд, пронизывающий до костей. У него было много поклонниц. Каждая желала оказаться в его постели. Но никто не мог заставить его дышать дольше, чем ему бы хотелось. На улице осенний ветерок задувал в каждую щель. Подгонял, напоминая о приближающейся зиме. Чонгук вышел из своего дома, на минуту позволяя себе взглянуть на небо. Затянутое плотной дымкой облаков, оно кричало о скорой буре. Предупреждение свыше. Водитель не торопил, да и не имел права. Господин сам распоряжался своим временем, иной раз позволяя себе вольность опоздать на встречу, засмотревшись на красоту туманного города. Оторвав свой взгляд от темного неба и мотнув головой, в надежде снять пелену с глаз, Чонгук кивнул водителю, что открыл перед ним дверь. Дорога до особняка его друга займет приличное количество времени, которое он планировал потратить на сон. Деревья мелькали за окном, мелкий дождь не становился преградой для огромного черного внедорожника, смело двигавшегося вперед. Чон приоткрыл глаза, так и не сумев провалиться в полноценный сон. До пункта назначения еще слишком далеко. Он достал из кармана мобильный и надавил на кнопку включения. Привычку отключать телефон он заработал еще в пятнадцать, когда сбегал из дома, чтобы побыть немного наедине. С самим собой. Со своими демонами. В его окружении давно привыкли, что он придет только тогда, когда сам посчитает нужным. Яблоко на экране смартфона погасло и вместо него появились обыкновенные черные обои. Никаких излишеств. Классика во всем и всегда. Телефон завибрировал, высвечивая все полученные сообщения и пропущенные звонки. Сотни поздравлений с днем рождения, пара рабочих вопросов и пропущенный от нее. Чон презрительно фыркнул, смахивая надоедливые уведомления и открывая диалог с громким названием «Брат». Поздравлений не было, за тридцать лет, прожитых бок о бок, Хосок как никто другой знал о нелюбви брата к этому дню. Непрочитанным было лишь одно сообщение. В нем упоминалось имя их отца, и уже поэтому Чону хотелось вышвырнуть телефон в окно. «Завещание Сухо огласят в понедельник», — проговорил одними губами Чонгук и заблокировал экран устройства. Отвечать не было смысла, вопроса задано не было. Их отец умер почти четыре года назад, но в завещании четко и ясно было сказано какого числа и какого года стоит обнародовать данный документ. Его отец был слишком предусмотрителен, а его люди слишком верными. За все то время, что Чон Сухо был у власти, его ни один раз не попытались предать. То ли защиту он давал крепкую, то ли запугивал настолько сильно, что даже его имя произносилось с особым трепетом. И только братья ненавидели его до мозга костей, до скрежета в зубах и до металлического привкуса крови во рту. И он знал: они имели полное право на эту ненависть. Обдумывая и вспоминая все то, что он уже пережил за свои тридцать лет, Чон не заметил, как они подъехали к особняку. Отогнав ненужные мысли, он собрался с силами и дождался, пока перед ним распахнут дверцу. Он уже и не помнил, когда выходил из автомобиля сам. Кажется, последний раз был лет в семнадцать, а может и восемнадцать. Сыну семейства Чон всегда был положен водитель. Выйдя на улицу и поправив подол своего пальто, Чонгук приветственно кивнул неизменному дворецкому семейства Кимов. Джухек был на редкость приятным человеком, которого Чон нередко заставлял стоять с собой на крыльце и вести долгие непринужденные беседы, когда оставался у Кимов на ночь. С ним было спокойно. Джухек никогда не болтал лишнего и всегда держал язык за зубами, когда его спрашивали, о чем они беседовали с господином Чоном. Он лишь вежливо улыбался и отвечал коротко и ясно: «Мы говорили о погоде». Дом Кимов был огромным, но в интерьере присутствовал надменный минимализм, заставляющий чувствовать себя неуютно, находясь внутри. И тем не менее Чон любил оставаться здесь погостить. Намджун, хозяин дома, уже встречал его на пороге. Он заключил Чонгука в дружеские объятия, намекая на то, что пригласил его пусть и по делу, но не требуя официального поведения. — Сколько лет, сколько зим, я думал, что увижу тебя уже только на своих похоронах, — громко рассмеялся Намджун. Его голос всегда вызывал на лице Чона легкую полуулыбку. Они выросли вместе, бок о бок. Он, Чонгук и Хосок. — Не мели ерунду, — отмахнулся Чон и отдал пальто дворецкому. — Я вырвался к тебе как только смог. Меня не было у тебя всего пару месяцев, — мужчины прошли вглубь дома, направляясь в сторону кабинета Намджуна. По пути им встретились две горничные. Смущенно поздоровавшись и поклонившись, они слишком быстро упорхнули на кухню. И все прекрасно понимали зачем и почему. Все обитатели дома со вчерашнего вечера только и перешептывались о том, кто к ним приедет. — А ты не теряешь хватку, — смело подначил Ким, замечая уставшую улыбку друга. — Все также переманиваешь внимание моих людей на себя. — Я просто слишком красив, они не могут не обращать на меня внимание, — в ответ кинул Чонгук и уселся в излюбленное с давних времен кожаное кресло напротив камина. Намджун лишь усмехнулся на это заявление. Ему как никому другому было известно каким нахальным и самовлюбленным мог быть Чон Чонгук. С малых лет он пользовался популярностью и с годами желание окружающих только усиливалось. Идеал. Так его нарекали слишком часто. — Ты как всегда циничен, Чонгук. — Так, что же это за новость такая, что ты не мог дотерпеть до выходных? — Чон кивнул, принимая из рук Кима бокал с виски. Он не успел заметить, когда тот разлил янтарную жидкость, поэтому смел предположить, что Намджун приготовился к их встрече с тщательным основанием. — Надеюсь это не связано с моим горе-отцом, потому что Хосок уже успел подпортить мне утро, напомнив о нем, — Ким на это лишь покачал головой. Этот знак был куда понятней слов. Улыбка Чона сползла с лица сама по себе, стоило только уловить этот жест. — Ясно, — коротко выдохнул он. — Чонгук, — начал было Ким, но тут же запнулся и перевел взгляд на папку с документами, лежавшую на столе. — Я знаю, что все темы с упоминанием отца приносят тебе мало удовольствия, но в понедельник огласят его завещание, и ты уже наверняка догадываешься, что будет там сказано, — Намджун протянул Чонгуку ту самую папку. — Мои люди нарыли кое-какие сведения, которые будут тебе интересны. И лучше ты узнаешь их сейчас, нежели на открытии тайны завещания, ведь вместе с ним отдадут и его последнее письмо, адресованное тебе. Чон взял документы в руки, и его глаза расширялись с каждой прочитанной строчкой. Ким не торопил, он выдвинул свой стул из-за стола и придвинул к камину, усаживаясь по левую руку Чонгука. Дочитав материалы, изложенные в кратких, но четких фактах, младший с громким хлопком закрыл папку и без зазрения совести швырнул ее в полыхающее пламя камина. Запах жженых чернил окутал кабинет Кима, но никто не обращал на это внимания. Намджун предвидел действия своего друга, слишком хорошо его знал, поэтому сохранил несколько копий на жестком диске. Его не смущало нисколько, как легко Чонгук расправился с теми сведениями, за которыми охотился больше пяти лет. — Так значит она мертва, — с плохо скрываемой горечью все же проговорил Чон. Его голос не дрожал, но как же сильно в нем были слышны отголоски давно причиненной боли. Раны на его сердце начали кровоточить с новой силой. Схватив с небольшого столика оставленный ранее бокал с виски, он опрокинул его залпом в себя. Даже обжигающая горечь спиртного не могла унять ноющее чувство в груди. — Мертва, Чонгук, твоя мать умерла полгода назад, — повторил его слова Ким и хотел было прикоснуться к другу, но заметив его напряжение, отпрянул. Не хватало еще того, чтобы он начал тут задыхаться. Мать Чонгука Чон Чжи-Хен пропала ровно пять лет назад после очередной ссоры с Сухо. Братья знали, что отец ее не убил, он не мог действовать так опрометчиво, когда на него направлено столько взглядов. Они искали ее, бросая все свои силы на поиски единственного в их жизни родного человека, которого оба любили до беспамятства. Отец спрятал ее слишком далеко, туда, где братьям ее было не достать. Он увез ее в монастырь при Российской церкви, на родину своих предков, не дав ей даже маленького шанса увидеться с мальчиками перед смертью. В документах была указана и причина смерти. Четвертая стадия рака головного мозга. Чонгук не знал о болезни, мама всегда выглядела безупречно, и теперь картинки давно потускневшего пазла складывались воедино. Вот она — причина ссоры между ней и отцом. Вот почему Сухо в тот вечер увез ее из общего дома. Он страдал нозофобией. Сильным страхом заболеть неизлечимым заболеванием и умереть от болезни. Сердце Чонгука сжалось, а из груди вот-вот был готов вырваться крик. Ему тридцать, но когда дело касалось матери, он всегда проявлял свою детскую сторону. Ту самую, что так была привязана к ней. Глаза Чона блестели от влаги, он не мог да и не хотел сейчас строить из себя сильного. Единственный луч надежды погас, опал пеплом, как и листы бумаги, спешно догорающие в камине. Намджун видел состояние друга, но не мог вымолвить и слова поддержки. Это испытание Чон должен пройти самостоятельно. — Хосок знал? — сглотнув все-таки ком в горле и подавив в себе желание впасть в безудержную истерику, прошептал Чон, неспособный на большее. Намджун молчал. — Я спрашиваю: Хосок, черт возьми, знал о том, что она мертва? — Ким молча поднялся со стула и подошел к столу, наполняя свой бокал очередной порцией виски. Только осушив его полностью, он несмело проговорил: «Да, он узнал за два часа до тебя». Бокал в руках Чонгука лопнул от той силы, с которой он сжал его в своей ладони. Осколки полетели на пол, а рука Чона закровоточила точно его душа, вывернутая наизнанку. И даже этого ему было мало. Намджун спокойно подошел к другу и положил ладонь ему на плечо. Этот жест не был успокаивающим, он словно твердил: «Что бы ты не предпринял, я буду на твоей стороне». — Отец мертв, мстить мне некому, но я найду и разорву каждого, кто знал о том, что мать находилась в России, — твердо отчеканил Чон, а после поднял глаза на Кима. — Трон отца займу я, — Намджун коротко улыбнулся. Хосок сказал ему, что ответ Чонгука будет именно таким. И Ким в который раз удивился, насколько они близки, что брат может с точностью до каждого слова повторить, что конкретно произнесет младший Чон. Никто другой не прочитал бы Чонгука так, как делает это Хосок. Дело не в близости и даже не в кровном родстве. Просто Хосок знал, что чувствует его младший брат. Он ощущал то же самое. Лишенный смысла жить, Чонгук обрел яростное желание перекроить все то, что выстроил Сухо. В его взгляде ярким пламенем горело желание уничтожить. И он это сделает. И неважно какими путями. Сейчас Хосок и Намджун могут быть спокойны в том, что Чонгук ближайшие несколько лет будет жить. У него теперь есть причина. Когда закончится этот стимул, они вдвоем найдут ему новый. Только чтобы этот паршивец не покончил с собой. Возможно, отчасти это эгоистичное желание заставлять человека жить против его воли. Но и Намджун, и Хосок больше не хотят терять близких. Они больше не потеряют никого, кто им дорог.