По цене одного

      Небо антрацитовой ямой чернело над Тёмным лесом, блестело на сколах звёздной пылью над окраиной городка при угольной шахте. Морозный туман стелился низко, рваными лохмотьями обнимал бедняцкие домики, деревья, обещая сказочное утро с пушистым блестящим инеем на ветках и крышах. Йоль крыльями северного ветра обнимал и город, и лес, и Хмурые горы, заглядывал в тусклые окна: всё ли готово к его приходу?       Время цедило минуты сквозь лунную клепсидру, застревало в механических часах с кукушкой. Молочная патина лунного света ложилась на стрелки, мелкие винтики и шестерёнки, крохотную дверцу, из которой — вот-вот! — должна была появиться птичка. Но только стрелка вытянулась оловянным солдатиком к потолку и застыла на полуночи, только приоткрылись створки, как кукушка замерла, едва распахнув клюв. То ли механизм заело. А то ли птичка, что будет поумнее некоторых, особенно неугомонного сверчка за печкой, струхнула и не решилась потревожить парочку теней у прогорающего очага.       Тени что-то творили. Тихо-тихо, чтобы не потревожить спящих, шарили по полкам с кухонной утварью. Заботливо оправили свечи на Йольском полене, из праздничной плетёной корзинки со стеблями пшеницы своровали яблоко. Разломили с тихим хрустом и тут же жадно проглотили половинки целиком. Пошикали друг на друга, пробрались мимо развешанных на стене еловых веток с грубыми деревянными свистульками да пеньковыми куколками. Пугливо сквозь ледяной узор на окошках выглянули на улицу. И с нехорошим блеском в глазах уставились на подоконник. Там стоял заботливо приготовленный красиво расписанный глиняный кувшин со свежим вечерним молоком, такой же красивый стакан да плошка с имбирным печеньем, прикрытым льняной салфеткой.       Одна тень мигом достала из кармана пару яичных скорлупок, завёрнутых в тряпицу, выскребла оттуда курячий помёт прутиком и ну давай размешивать в молоке; вторая принялась сыпать на печенье соль да красный перец — точь-в-точь сахарная пудра с шафраном. Да только откуда в такой нищей халупке шафран?       Хулиганили тени молча, сосредоточенно: скорлупу с негожей тряпицей швырнули в печь — прогорят к утру, никто и не узнает; приправы вернули на место; осторожно снова накрыли печенье льняной тканью. И только собирались исчезнуть после эдакого пакостничества, как на крыше что-то бумкнуло. Да так, что солома должна была просесть, а то и посыпаться вниз, раззявив дыру. Но крыша держалась крепко, хотя по ней и шебуршали, и топали, и скрипели снегом.       Глаза у теней вдруг стали большими, засветились белками. Переглянулись они да и юркнули под стол.       А в дымоходе закряхтело, заскрежетало, зашуршало! Сажа и снег вперемешку ухнули вниз, чуть не потушили поленья — те еле остались тлеть под слоем пепла. А следом упал прямо в угли лохматый испачканный ком. «Фырь-чуфырь» — расчихался он, выскочил поспешно, хихикая и фырча. Да человек ли? Хотя похож, похож — две руки, две ноги, пальцы на руках и босых ногах чёрные, словно бы перепачканы угольной пылью; волосы серые, будто седые, грязные, длинные, торчат патлами из-под огромного капюшона. Одежда в саже вся, рваная, нечиненная, висит в сто слоёв лохмотьями. Ростом с тенями-хулиганами вровень. Не походил ночной гость на чудотворца Никлауса — уж больно страшной была фигура по сравнению с ожидаемой, в алом кафтане. Да и на братца его Крампуса тоже не очень — ни крючковатого носа, ни ужасающих зубов торчком. Было его лицо перемазанным в золе и саже, как печёное яблоко, только горели синим юным накалом глаза. В одной руке — пустой холщовый мешок, а в другой — коротенький кнут, да с таким дорогим, расписным и нарядным кнутовищем, что его самому королю было бы пользовать не жалко. Никак золотой, да с каменьями драгоценными?       Существо похихикало, сунуло кнут за пояс, откинуло капюшон и засеменило к подоконнику, качая на ходу лохматой, нечёсаной головой. Босые пятки застучали по деревянному полу.       Тени высунули смоляные головы из-под стола — чего творит незваный гость? А существо швырнуло мешок на пол, откинуло тряпицу и схватилось за угощение. Сразу три печенины в рот засунуло, самые щедрые на соль да перец, и тут же здоровущий глоток молока сделало прямиком из кувшина, минуя стакан, — и ну плеваться!       Выпучило глаза, заскакало по комнате, дыша широко раскрытым ртом. Шасть в сени, к кадке с водой — а та замёрзла! Делов-то, зимой воду держать, когда вышел за порог да набрал полный котелок снега вскипятить. А что всё в посёлке в угольной пыли, даже снег — так поговаривали, от неё вода только чище да полезнее.       Тени совсем страх растеряли: из-под стола высунулись, смотрели, как существо скачет по комнате, стеная да приговаривая: «Ох, негодники, фыр-фыр-фыр!». Никак ему пожар во рту унять не удавалось. Топало ногами, злилось, тряся лохматой серой башкой. А потом, злобно бурча, метнулось к очагу да и начало набивать углём развешанные вязаные носки.       Тени не утерпели. Выскочили из-под стола. Заплясали, запрыгали вокруг существа и стали щипать, толкать обратно к камину да приговаривать:       — Тэхён-Пертхен! А мы тебя знаем, Тэхён-Пертхен, зимняя ведьма! Убирайся прочь, уходи, уноси с собой свой уголь! Нам своего здесь хватает!       — А ну стоять! — прикрикнул на тени Тэхён грозным басом да цапнул их за воротники, сложил спина к спине, приподнял над полом. Ох и сильна зимняя ведьма! Тени только ногами дрыгать и могли!       В комнатке так всё и застыло. Кукушка в часах, глядя на творящееся безобразие, если сперва и высовывалась всё дальше и дальше, тут уж замерла окончательно. Даже противный сверчок замолк. Да и тени тоже замерли от страха, только глазами водили, пока ночной гость их рассматривал, тряс перед носами вычерненным пальцем.       — Знаю вас, знаю, — приговаривал скрипучим низким басом Тэхён. — Недаром Крампус да Никлаус, братцы мои, домик-то ваш угольком пометили. Гукки да Куки, братцы-шалопаи. Вы только на себя взгляните! Считай, не подростки уже, в весну молодыми мужчинами вступите, а всё озорничаете? Нет бы молоком угостить да печеньем Йольских гостей, подсунули скисшую водицу да несъедобное тесто? Жалеть теперь станете! Не будет вам серебрушек в носки, пусть уголь вам и будет платой за ваши чёрные сердца!       Притих Куки, ещё пуще стал вырываться Гукки. Да разве осилишь дитя фей да горных троллей?       — Шерсть да лён не прядёна, всё балуете да играете? — повёл носом в угол с самопрялкой Тэхён, где она почти тонула в насыпанной вокруг неё кудели. — Маловато вам угля за такое наказание будет-то… А вот что придумал: заберу вас к себе! Авось, научу уму-разуму, поработаете годик на ведьму — авось к следующему Йолю вас в родные пенаты и верну!       Хвать мешок с пола — да и сунул туда близнецов. Те закричали, забились, да разве в такую ночь волшебства их кто услышит? Спят крепко родители, ничего не слышат; замер сверчок; кукушка молчит с открытым ртом, точками-глазками только следит молча, не смея поднять шум.       А Тэхён мешок на плечо закинул, покряхтел под тяжкой ношей да и шагнул обратно в очаг. Пофыркал и полез обратно — только сажа клубами полетела из дымохода. Фырь-чуфырь — и в доме никого: ни близнецов, ни зимней ведьмы.       Кукушка отмерла, спохватилась и стала заполошно, истерично куковать беду да полночь.