По цене одного

      Забарахтались Гукки и Куки в мешке, да не выбраться — мешковина крепкая попалась. Только и случилась удача, что на трубе холст за гвоздь зацепился, прореху оставил. Слиплись оба щекой к щеке, уставились в прореху: Гукки — правым глазом, Куки — левым. А там и правда диво — золотой гусь, верный помощник зимней ведьмы. Сам ростом с человека, перья золотые, а клюв да лапы серебряные. Гукки аж прореху начал в мешке ковырять ещё сильнее, чтобы руку просунуть: ух, ухватить бы парочку перьев, бросить вниз с крыши, во двор — чем не подарок родителям? Да Тэхён тоже спорым оказался: на гусиную спину забрался мигом, прикрикнул «Эге-гей!», взмахнул золотым кнутом — и гусь заклокотал, захлопал крыльями, разбежался по крыше. Хилая солома даже не шелохнулась под эдакой тяжестью — вот уж точно волшебный зверь: тяжёлым кажется да здоровущим, а веса не имеет! Подпрыгнул вверх, у близнецов аж сердце в пятки ушло. А может, и в макушку — они-то в мешке болтались всеми конечностями в разные стороны. И они полетели.       Кое-как разобрались, где верх, где низ, снова глазами прилипли к прорехе.       Под ними плыл Тёмный лес, Хмурые горы. Крупно и редко сыпал снег с пары рваных облаков, грязными свинцовыми тряпками лежащими на алмазной россыпи неба. Не долетал до крыльев, растопленный жаром золотых перьев.       Городок остался позади: и бедная окраина, и железнодорожная станция, где с ночи до зари трудились грузчики, отгружая добытый в шахте уголь; и ратуша с огромными часами — там-то кукушка побольше той, что в их дедулиных часах, с целую голову, а орёт так, что далеко за окраиной слышно. И сама шахта — выгрызенный людьми провал в горе, весь в строительных лесах, механизмах и суете, чёрной пыли, будто клякс наляпали у подножия чистых, сверкающих белизной гор.       В пару взмахов огромных крыльев миновал волшебный гусь и городок, и железную дорогу, причудливо изгибающуюся по лесистым горам. И речку с озерцом, до куда близнецам сутки ходу. Сделал круг над Марциевым лесом, густым и непроходимым, с дикими зверями. Взлетел повыше над Заячьим Рогом и ухнул вниз, будто падая прямо на скалы.       Близнецы обнялись, зажмурились — так стремительно снижался волшебный гусь. Им-то страшно, а Тэхёну на гусиной спине без седла да прямо на жёстких перьях — ух, весело! Сидит себе, фырчит это своё «Фырь-чуфырь!» довольно да покрикивает «Эге-гей», размахивая золотым кнутом. А что плакать, что причитать? Хорошая добыча: целых два да по цене одного!       Гусь заклекотал, чуя, что приближается родное стойло, развернул парусами крылья. Тэхён жмурился довольно, держа одной рукой золотой кнут, что некрепко обернул вокруг шеи гуся на манер узды, а второй — мешок с близнецами. До чего умная у него животинка — сама знает, куда хозяин хочет и когда домой пора. Тоже радуется, что будет кому за ним ухаживать да болтать в стойле долгой зимой!       Внизу среди отвесных скал показался крохотный пятачок ровной площадки, припорошённый снегом. К стене лепилась грубая деревянная крыша-навес над входом, скрывая каменную дверь да пару неровных круглых оконцев, затянутых льдом вместо стекла. Слева от навеса ещё одна дверь, только из плетёных веток, широкая — аккурат чтобы волшебный гусь смог в стойло залететь. А ещё дальше маленький скромный водопад струился в естественную чашу, не больше тазика, веками выбитую в камне каплями. Справа непонятно как на скромном пятачке росла яблоня, большая, раскидистая. Листья с неё давно опали, зато пара наливных яблок так и висели на голых ветках, радуя глаз алыми искрами.       А внизу — обрыв в ущелье, где ярилась на острых камнях река. Вокруг горы и лес, тьма и снег. Небо под утро теряло бархатно-алмазную черноту, пряталось за свинцовыми тучами, сыпало мелким, колючим, злым снежком.       Тэхён не тужил от портящейся погоды, улыбался довольно. Подхватил мешок, унёс в дом, швырнул к еле тлеющему очагу — авось замёрзли за перелёт, так пусть отогреются, — а сам пошёл заботиться о волшебном гусе. Завёл в стойло, насыпал отборного зерна, зимними яблоками сверху украсил — для него ничего не жалко. Жёсткие золотые пёрышки пригладил медной щёткой, чтобы блестели да радовали глаз. И пошёл разбираться с новой добычей.       А близнецы — вот уж шалопаи! — из мешка выбрались. Но сидели тихо, блестели глазками-угольками из-под длинных чёлок. За тёплый круг вокруг очага даже пальцы боялись высунуть. Крепко друг за дружку держались. Только осматривались внимательно.       Ведьмин дом — пещера в скале. Большущая комната, и дверей каменных множество: и на улицу, и в стойло — прямо из дому туда зайти можно, — и в дровник, и в кладовку с припасами. Тэхён в ней зерна да яблок гусю волшебному набрал, запер на замок, а ключи на шею себе повесил. Очаг хороший, большой, жаром так и пышет, освещает нехитрое убранство. В спальню ещё дверь, открытая, а за ней виднеется большая лежанка, вся в мехах и одеялах. Стол грубый, большой, пара лавок длинных, пара табуреток. Одна стенка — сплошные мелкие ниши выбиты, а на них чего только нет: и банки, и склянки, и мешочки, и перья, и кости, и бусины, и щепочки, и весь колдовской нужный антураж. В отдельной нише, побольше, дивная музыкальная шкатулка стоит, хитрой работы, каменьями инкрустированная. Ещё за одной приоткрытой каменной дверью мешки и тюки. Присмотрелись близнецы: там и прялки, и веретёна, и спицы, и иглы, а в мешках сквозь прорехи видны золотой гусиный пух да золотые перья — всё богатство зимней ведьмы.       — Ух, повеселюсь я этой зимой, ух и повеселюсь! — вернулся Тэхён, снимая старый рваный плащ. — Вот свезло, так свезло, два по цене одного! Того, глядишь, и расставаться с вами не захочу, фырь да чуфырь!       Немало ходило легенд про Тэхёна, младшего брата двух чудотворцев Никлауса и Крампуса. Одни говорили, что красив он, как древний бог, другие — что нет никого уродливее, и даже Крампусу не тягаться с ним по уродству. Только вот про глаза одно и то же сказывали: нет от них спасенья, своими синими очами Тэхён пронзает людские сердца насквозь, навеки оставляя в них тоску по несбыточному.       Сейчас ни ужаснуться не могли близнецы, ни восхититься. Патлы длинные, серые, нечёсаные — гнездо гнездом. Шаркает по каменному полу босыми ступнями, хихикает странно, а движения дёрганые, будто не знает, за что хвататься. Лицо грязное, в золе да саже, только зубы белеют, как снег на солнце, кажутся острыми да хищными. Авось и правдивы слухи, что зимняя ведьма людей ест?       А вот про глаза правда. Синие, горящие. Куки в ответ на острый ледяной взгляд свои ресницы опустил, присмирев вроде, а Гукки упрямо посмотрел в ответ, только крепче руку брата сжал.       — Ты нас съешь, что ли? — спросил он. Минута между близнецами разницы, а вся решимость Гукки досталась. Во всём он первый, в озорства да в проказы, да и за работу какую взяться надо — тоже он впереди всех. Куки — тот поспокойнее будет, помягче. Брата урезонит, притормозит, сам подумает да сделает всё не сгоряча да тяп-ляп, а правильно.       Тэхён захихикал, хлопая себя по коленям, аж приседая. Резво простучал босыми ногами до кровати, цапнул шкуру. Кресло-качалку пододвинул к камину, бросил её на сиденье, уселся. Вытащил откуда-то трубку, начал набивать табаком. От первого дымка по каменной лачуге потянуло ароматной черешней.       — Совсем люди дурные, с чего мне вас есть-то? Невкусные вы. Скучно мне тут одному, тоскливо. Говорить мне с кем-то надобно. Разговорами тоску мою развеете, пух гусиный на пряжу перепрядёте, да по весне, ближе к лету, домой вас на Фергуз моей золотой и отвезу. А баловáть будете да не будете слушаться — заколдую в мышей полевых да на улицу выброшу, чтобы вас ястребы съели!       — Тэхён-Пертхен, будь милостив! — то ли взмолился, а то ли возмутился Гукки: лести в его голосе с дерзостью было ровно напополам. — У нас матушка хворая, отец калеченный, кто работать будет, по дому помогать? Нам нельзя тут до весны!       — Разве зимняя ведьма не самая милосердная на земле? — тихо спросил Куки.       — А вот и не самая! — сказал как отрезал Тэхён. — А коли возникать много будете, одного только мышью сделаю, а второго ястребом — и посмотрю, как один из вас охотится, а второй прячется, — захихикал он. В дыму перепачканного ведьминого лица и не видно, глаза только синим светились, как сквозь туман. Черешневый аромат тяжёлыми клубами плыл, убаюкивал. Глаза у близнецов так и закрывались сами. — Брысь-ка на лавки. Одеяло вам кину, веток еловых под голову положу, авось и выспитесь. А на кровать чтобы лезть не смели!       Еле добрели напуганные страшным обещанием близнецы до лавок. Ветки Тэхёна волшебные, кажется: уши иглами не кололи, носы не щекотали. Было тепло под одеялом, а дым клубился, заставляя веки слипаться и не оставляя шансов на побег до самого утра.