По цене одного

      Ох и разозлился Тэхён, ох и обиделся! А ну давай стучать, кулаками в дверь молотить! Но двери то каменные, крепкие — Тэхён их сам супротив своих дальних родичей, горных троллей, делал. Даже с его силой не одолеть. Молоти не молоти — не пошатнулась ни на йоту. Он из стойла через плетёные воротца на улицу выскочил, добежал босиком до крыльца — и там заперто! В окошки прозрачные видно, как близнецы стоят, оборону держат — один ухватом вооружился, второй кочергой.       Тэхён ну колотить в окошки, да вот беда: братец Никлаус ему подарок сделал прижизненный — с началом зимы зарастают окошки прозрачным, как горное озеро, льдом, толстым-претолстым слоем. Ни силы Тэхёновой не боятся, ни огня, ни железа. Хоть кулаками бей, хоть мечом руби, хоть жги — будут до первых весенних лучей так и стоять.       Мороз кусал босые пятки. Тэхён-то, конечно, к холоду куда как терпимей: там, где люди себе руки-ноги отморозят, он только поморщится, да совсем в снегу жить не смог бы. По крышам в Йольскую ночь бегать хорошо, удобно — если недолго. А сейчас без сапог да башмаков холодно. Он заплясал на снегу, бросился обратно в стойло, на соломе и опилках вроде как и теплее. Гусь на него, скачущего, только голову из колоды с зерном приподнял, посмотрел задумчиво и снова принялся глотать пшено да овёс.       — Ох, охальники, ох, негодяи! А ну впустили меня обратно! А не то как заколдую сейчас же — будете скакать жабами по снегу да и вмёрзнете в лёд! — разорялся Тэхён, бесполезно стуча в дверь. В щёлку подсмотрел — Гукки стоял с ухватом, то на дверь в стойло смотрел, то на уличную. А Куки за столом поспешно наворачивал завтрак. Глядя, как они по очереди сменяясь в карауле, объедаются его едой, Тэхёну так обидно стало! Он же готовил, старался! Столько много угощений выставил — себя так не балует, как этих мальчишек. Таких красавчиков грех плохо покормить. Да только вот надеялся Тэхён, что они после хорошего угощения ему тоже подарок сделают ответный: он их в лесок ближайший на гусе золотом отвезёт, а они ему наловят куропаток да зайцев. Охотник и добытчик из Тэхёна никакой. Да и то, если удавалось белку поймать, ни разу духу не хватило шею ей свернуть — нагладится, натетешкается да и отпустит. Только и удавалось мяса попробовать после ярмарок, когда гусиные яйца, да золотую пряжу, да гусиные перья на него менял.       Всхлипнул Тэхён. Взял пару завалявшихся зёрнышек из колоды — золотой гусь уже наелся, сыто иногда доклёвывая остатки. Покатал в пальцах, сунул в рот — невкусно, да ничего другого нет. Прикоснулся к гусиной шее.       — Ты на меня не обижайся, гусочка моя, драгоценная Фергуз, да я с тобой яблоко поделю? А придумаю, как мальчишек этих негодных одолеть, два вынесу, самых сладких!       Разломил пополам яблоко. Гусь свою половинку в один присест проглотил, Тэхён ел медленно, каждую крошку катая по языку — вкусно, и сладко, и ещё хочется!       — Ну держитесь, охальники, ох я вам задам! А ну откройте немедленно, а то сейчас как дуну, как плюну, засов как развалится щепками каменными да утыкает ваши негодные шкуры от макушки до пяток! — бранился Тэхён под дверью.       Близнецы не отвечали. В щель видно было, что на столе стало пусто, даже его порция пропала. Тарелки побросали прямо в золу у очага, не помыли, не прибрали. Так и держали оборону по очереди — один с ухватом, второй с кочергой.       Тэхён постучал в дверь кулаками, поругался — они молчали. Он прыгать начал, тёр ногу об ногу. В стойле гусином потеплее, чем на улице, где холод да мороз, . Но и не так тепло, как в лачуге. Волшебному гусю что, он своими золотыми перьями греется. А Тэхён в одной рубахе да штанах, без своего плаща, даже драного и нелатанного, и босиком ещё, ох и мёрз. Подобрался он к гусю поближе, замер, греясь об него. Да вот незадача — у волшебной птицы весь жар внутри, еле-еле золотые перья теплом с Тэхёном делятся. Пух уже ощипан весь по осени, ободрать нечего, в нём носа не согреешь, не то что озябшее тело.       — Горе мне, Фергуз моя золотая, горе, — причитал тихо Тэхён к исходу дня, прижавшись к тёплой гусиной шее. — Никудышная я ведьма… Всё-то мечтал за сводными братцами угнаться, да вот беда — не досталось мне колдовской силы, видать. Травы знаю, зелья варить умею, а чтобы вот дунул-плюнул и готово волшебство — не-а. Ни мальчишек нахальных наказать, согреться не могу даже, еды нам с тобой добыть. Только и есть, что ты, подарочек старших братцев. А так бы сгинул давно… А ну откройте, охальники, а то сейчас шишек еловых наберу, растолку, засов вскрою и ух накажу, так накажу! Сделаю из вас сверчков запечных, будете там стрекотать да от мышей летучих прятаться по ночам!       Молчали мальчишки. Один спал, второй, небось, потихоньку запасы Тэхёновы подъедал да дежурил.       В стойле с приходом ночи только холоднее становилось. Тэхён негожим сеном дыры в плетёных дверях позатыкал, опилок побольше нагрёб к гусю, спрятался к нему под крыло. Набрал ледащей соломы, не трогая свежую да чистую, да стал плести в свете золотых перьев лапти — к водопадику сходить, себе да волшебному гусю водицы чистой добыть. Всё теплее, чем босиком пятки об снег морозить.       Лунная ночь была морозной, а утро солнечным — да только ещё холоднее, чем ночь. С севера шёл медленно-неумолимо лютый холод, двухнедельная стужа, когда дыхание замерзает в воздухе, опадает ледяными комочками. Только по домам в такой мороз и греться у тёплых очагов.       Тэхён и не поспал толком. То и дело просыпался от холода, когда волшебный гусь, непривычный к хозяину под боком, складывал крылья, обнажая Тэхёна. Тэхён улетел бы, конечно, хоть в ближайшую деревню, выменять пару перьев на зерно да еду, дров набрать в лесу. Да вот беда — опасно соваться было что в деревню, что в лес.       Не любили его люди. То ли красоте завидовали, то ли силе, то ли долголетию, ибо не старел Тэхён, миновали его лета и зимы, будто он был для них невидимкой. А то ли волшебную птицу его себе хотели. Золотой гусь, да ростом выше людей — знатная добыча! Раньше ещё побаивались, а теперь встречали ружьями да вилами. Еле ноги уносил, если догадывались, кто он. Вот и пачкал лицо сажей, в лохмотья одевался на ярмарки, прикидывался, что сам он отшельник в горах да перья нашёл — мол, видать зимняя ведьма на золотом гусе пролетала, а он дивные перья и подобрал. А в лесу охотников развелось — не счесть, того и гляди попадёшься, а золотое сияние-то издалека видно. А летает такой здоровенный гусь меж деревьев так себе. Если они их поймают — сожгут Тэхёна, вот как пить дать, а с волшебной птицы обдерут перья, распотрошат на мясо да на алмазные косточки.       Золотой гусь клювом потыкал в Тэхёнову макушку — где еда, хозяин?       Тэхён кое-как попрыгал. Согрелся вроде, нацепил лапти, воды попил. Тяжко вздохнул, поёжился и побежал к яблоне.       Пять яблок всего там висело. Он лез, срываясь задубевшими пальцами на обледенелых ветках. Видел, как близнецы носы прижали в прозрачное окно, жевали ореховый хлеб с шмелиным мёдом да заедали ягодами. У, шалопаи, ну он им и задаст! В кладовку не проберётесь: двери у него везде надёжные, каменные, замки заговорённые — только Тэхён и может их сам ключом открыть! Как только еда кончится — мигом дверь отворите. Ругался так Тэхён вслух и лез всё выше. Прятал осторожно яблоки… Одно, второе, третье… до четвёртого едва дотянулся, как оно сорвалось с ветки, подпрыгнуло пару раз на снегу и укатилось в обрыв. Тэхёна такая злость и обида разобрала — из собственного дома выгнали, голодный, замёрзший, да ещё и это! — чуть не сломал яблоньку. Еле-еле успокоился, осторожно сорвал последнее, пятое, и пошёл кормить волшебного гуся. Он-то потерпит, не впервой голодать, а вот птичку кормить надобно. А уж он дотянет, пока тот послезавтра яйцо снесёт —тогда уж попирует! И точно придумает, как нахальных людишек из собственного дома выкурить! Ох, они у него тогда и попляшут!       Гусь грустно покрякал, съел яблоки. Тэхён, как вчера, только одну половинку себе оставил да воды свежей да холодной попил. Гусь из стойла вышел — полетать, расправить крылья, — но сделал лишь маленький кружок и вернулся. На голодный желудок не полетаешь. Спрятал голову под крыло и притих в надежде, что хозяин, наконец, уйдёт в дом да принесёт еды повкуснее.       А Тэхён снова под дверь сел, сжался, скукожился — холодно! Да и принялся близнецов уговаривать.       — Ну коли меня вам не жалко, хоть Фергуз-то мою золотую пожалейте! Она-то тоже с голоду помрёт!       — А ты наколдуй пшена, зимняя ведьма!       — Я вас сейчас на пшено переколдую, нахалы! Что делать будете, когда еда закончится?       — У тебя раньше закончится! А тогда мы кнут твой волшебный возьмём и домой улетим!       — Я так-то ведьма! Ведьмы от голода не помирают, — врал напропалую Тэхён, а у самого уже брюхо от голода урчало да бурчало. — Так и буду тут скелетом иссохшим охранять мою золотую Фергуз! А вот она помрёт —как тогда домой попадёте? До вашего дома неделя пути летом, и то если идти без продыху, по горам да по лесам, без ночёвок. А вы что же, в лесу так хорошо зимовать умеете? Откройте, говорю, по-хорошему! А то заколдую так, что мать родная не узнает!       — Что ж не колдуешь?       Молчал Тэхён — ответить-то и нечего. Всхлипнул, проклял злобных мальчишек. Приник к щели, откуда теплом так и тянет — один сидит на стуле с кочергой, с одной двери на другую только глазами водит. А второй притащил к очагу прялку, мешок гусиного пуха да веретёна и тянет нить из кудели — прядёт вовсю!       Может, послушались? Впустить боятся, гнева-то его им не избежать, так задобрить хотят, хоть ниток напрясть?       — Дураки же, вот дураки, впустили бы лучше, — покачал головой Тэхён. Но делать-то пока было нечего, только ждать и оставалось, пока образумятся.       Вспомнил он, как братец Никлаус ему штуку показывал: коли два золотых пера друг о друга потереть, можно искру выбить. Насобирал по стойлу деревяшек да грязных опилок, кое-как расчистил место до пола каменного, чтобы огонь дальше костерка не ушёл. Долго гуся уговаривал не обижаться, выдрал осторожно два пера самых маленьких. Достался ему щипок клювом в бочину, но Тэхён уже к дровам сбежал. Выбил искру, разжёг костерок. Тепло приятно полилось по совсем замёрзшим пальцам, полезло выше по рукам, к плечам. Кажется, ему даже дышать легче стало.       Ждал он, ждал, пока дверь откроется, до самой ночи, да так и не дождался. Все деревяшки, что в стойле были: оградка для гуся, лавочка, даже колода для зерна — всё сжёг. Из щелей в колоде с десяток зёрнышек достал, пять гусю скормил, пять сам съел. Так снова спать на опилки под гусиное крыло и пошёл. Гусь, правда, шипел на него, отгонял — не кормит, дымом воняет, ещё и спать к нему лезет. Но потом смирился, обнял, только дышал шумно, пока на улице трещал, крепчая, мороз.       — Ну пустите, — молил близнецов Тэхён на третий день. — Хоть яблок, самых негодных, дверь приоткройте и в щёлочку бросьте… Фергуз уже на меня злобно косится, того и гляди сожрёт!       — Так тебе и надо — нечего по ночам детей воровать!       — Какие ж вы дети? Вы на себя посмотрите только, — причитал Тэхён. Они как шалить ночью с угощением для Никлауса вылезли, в рубахах и штанах, да в одних носках без башмаков, так он их и увёз. И в щёлочку видно, как они ходят по дому, рукава закатывают, трут друг о друга ноги в дырявых носках — пол в пещере и не тёплый совсем. Молодая плоть: юные, красивые, сильные. У Тэхёна от голода, видимо, совсем в голове мутится, ибо так отчаянно к ним хочется. Чтобы не злились, не ругались, а пустили, накормили, обогрели…       Дрова кончились, только остатки опилок и соломы под гусем и остались. Греться было больше нечем. Гусь волшебный и то больше Тэхёна не отгонял — с голодухи и ему было холодно, а так хоть крохи тепла от хозяина.       Правда, косился недовольно, щёлкал клювом. Тэхён яйцо гусиное ждал да не дождался — тот от голода не смог его снести. Тэхён только тихо плакал, слабея с каждым часом всё больше. Обещал золотые перья, всё обещал отдать — только пустите.       А близнецы и сами уже голодные. Припасы на завтрак, что Тэхён достал, закончились. Делили их по-братски, берегли — да что там есть? Эти орехи да грибы на один зуб здоровым растущим организмам…       Да, видать, напугал он мальчишек. За запертыми каменными дверьми было им безопасно, пусть и голодно. От нечего делать ковырялись в замке в кладовку, да толку ноль — заворожённый замок не открывался, не ломался. Стали прясть да носки себе вязать, чтобы хоть ноги согреть, и тихий шелест веретён Тэхёну в ушах отдавался страшным похоронным боем. Спицами вот ещё стучали: то ли вязали что, то ли валяли из пуха. А ему в голодном бреду казалось, что они эти спицы втыкают ему в живот.       — Я и вас колдовать научу, — слёзно умолял Тэхён. — Хотите, научу на любой сделке барыш получать? Словите жабу, отрежьте лапки и голову и суньте за пазуху. Никто вас не объегорит, сами всех уделывать будете, с двух медяков один вам всегда в барыш упадёт!       — За сколько жизнь свою выкупить хочешь, ведьма? У тебя только золотые перья там — вот их и ешь! — насмехались близнецы.       — А хотите всегда золото да каменья драгоценные в шахтах находить? Всем уголь, а вам прибыль? Крота поймайте, из хребта браслет сделайте, за левую руку оберните — он всегда подземные сокровища покажет!       — Фе!       — А невидимость? Хотите, сделаю вас невидимками? Будете незримо ходить хоть куда, хоть в дом губернатора, хоть в Тёмный лес — никто и не увидит, и не тронет. Лучшие булки из пекарен воровать, девчонкам под юбки будете заглядывать!       Тэхён при одной только мысли о хлебе скукожился. Слёзы потекли по лицу, грязными ручейками расцарапали его на морщины. Гусь недовольно клекотал. Тэхён, пожалуй, впервые заметил, что зубы у него о-го-го какие большие, о-го-го какие острые. Да и сам он не маленький — вон сколько сала нарастил на боках на его-то зерне!       А близнецы молчали, не отвечали ничего. Только и слышен шелест веретена да перезвон спиц.       Рассвет четвёртого дня был хмурым, пасмурным. В горах зарождалась вьюга, мела позёмкой по отрогам гор, совсем заметая снегом еле заметные тропки. Пешком из Тэхёновой лачуги и летом до дороги, до ближайшей деревеньки добраться сложно: тропки узкие, в полстопы. А зимой это сделать и вовсе невозможно.       Волшебный гусь плакал. Крупные слёзы бриллиантами падали на солому, застывали льдинками. Он кое-как доковылял до кустов, до веток яблони, обломал, обклевал всё что мог, но ему этого даже червячка заморить не хватило. Чуть не свалился в пропасть, еле-еле сумел крыльями поймать равновесие, вернулся в стойло. Заплакал жалобно, положив прохладную голову на колени Тэхёну. Тэхён сидел, замерзая, у каменной двери. Сил не осталось совсем. За стеной слышался равномерный стук прялки.       Он кое-как дотянулся до кнута. Гусь, увидев золотое сияние в руках Тэхёна, жалобно крякнул: мол, ты чего удумал, хозяин, куда же мы поедем-то? Я крылья раскрыть толком не могу, а в такую вьюгу только если вертикально вниз, как топорик в воду. А там, внизу, еды и вовсе нет — камни острые да ледяная бурливая вода, в которой даже рыба не живёт.       — Ты уж прости, моя золотая, моя хорошая, дорогая моя Фергуз, — как в горячечном бреду, шептал Тэхён. Гладил и гладил жёсткие перья, прижимал к себе большую гусиную голову с серебряным клювом. Обнимал за шею: сначала руками, а потом и кнутом. Кнут давил всё сильнее и сильнее, ремённая петля затягивалась всё туже и туже. Гусю бы крыльями захлопать, лапами затопать, вырваться — а не смел поперёк воли хозяина, что держал в руках кнут. Только глаза косил и смотрел, не отрываясь, пока Тэхён всё усиливал нажим.       — Ты уж прости… Я же тебя верну, здоровьем братьев своих клянусь! Соберу всё до единой косточки да посажу по весне, вместе с кнутом, зарою под корнями яблоньки. Скорлупой посыплю, водичкой полью. На Остару зарою, а на Белтайн выйдешь ты из земляной тюрьмы юной да удалой, краше прежнего! Ты уж прости, моя хорошая, прости-и-и-и-и…       Золотой гусь издал жалобный клокочущий хрип и затих.