По цене одного

      Тэхён бросил на него такой взгляд — и не понять было, то ли грозный, то ли испуганный. Потом задумался, губы вытянул, то причмокивал ими, то своё это «фырь да чуфырь!» бормотал. Долго гонял по столу ложкой сухую клюквину. Молчал, размышлял, наконец вздохнул тяжело.       — Могу.       — Правда? Сделаешь? — воскликнул рядом с ним Куки, подскочил на чурбаке, захлопал в ладоши. Тэхён бросил на него косой взгляд — тот на него с таким воодушевлением, с таким восторгом смотрел, что отказать ему показалось самым тяжким грехом на земле.       — Сделаю…       Куки его от восторга так крепко обнял, к себе прижал, что у Тэхёна дыхание перехватило. Гукки и тот со спины подошёл, хлопнул по плечу, задержал руку. В их почти объятиях Тэхён и замер, как заблудившаяся снежинка на ярком солнце, неминуемо превращаясь в лужу воды.       — Только вот что… — он кое-как выбрался из этих недообъятий, отошёл к очагу, уставился на пламя, то сцепляя, то расцепляя пальцы, — надо в дальнем углу дровника… в общем, стая мышиная там зимует. Поймайте пару летучек да головы им сверните… я сам… не могу я сам, вот!       Близнецы накинулись обниматься ещё пуще — кажется, кто-то из них его даже в щёку поцеловал, что совсем неожиданно уж было.       — Идите, идите, не перепрядено ещё вон сколько, — буркнул он, отпихивая обоих. Гукки усмехнулся, потопал в прядильную. Куки щенком ластился ещё пару минут, обнимался, заглядывая в глаза, и побежал за братом.       А Тэхён поспешно от очага отошёл, замер перед каменной стенкой со множеством ниш да с ведьмовским арсеналом. Держался за поцелованную щёку, краснея так, что можно было поднести спичку и легко пожар запалить. Пока очнулся, пока мысли успокоил, что метались в голове бестолковым роем. Собирал банки и скляночки, на свет смотрел, пучки трав нюхал. Косился в сторону прядильни и всё вздыхал.       Гукки из дровника подошёл прямо к столу, положил пару летучих мышей со скрученными шеями. Куки с другой стороны на стол опёрся — по взглядам было видно, как им любопытно на колдовство Тэхёново посмотреть. Тэхён не сдержался, прогнал, недовольно-грозным тоном бурча под нос своё «фырь-чуфырь» — мол, в одиночестве магичить надобно! Те носы повесили, но послушались, ушли в прядильню.       Тэхён покосился на летучих мышей. Протянул палец — погладить, проститься, — но так и отдёрнул. Только тяжело вздохнул: сколько лет стая у него на зимовку в спячку укладывалась — не счесть. Он их не трогал, вреда от них никакого, пищали по ночам забавно, не хуже соловьиных песен. Подкармливал иногда.       Теперь-то наверняка улетят.       Тэхён сел за стол, стал банки да скляночки разглядывать.       Хотел бы он близнецам признаться, да страшно было. Не досталось Тэхёну никакой колдовской силы. Сила обычная, от горных троллей, что троих людей разом одолеть могла, — была. Да толку от той силы, если люди на него вдесятером накидывались? Красота от фейри тоже вот была, да толку от неё, если люди его непременно то рабом, то шутом сделать хотели? Ну вот не старел ещё — так один учёный, когда узнал, что не стареет Тэхён, аж слюной изошёл, полвека его ловил, лишь бы разобраться да понять, что у него внутри, отчего так устроен. Ни в фейри не верил, ни в троллей, всё говорил, что ежели Тэхёна на части разберёт, то и сам разберётся, как не стареть… До-олго его ловил да так от старости и помер.       А колдовать дара не было. Из колдовских предметов у Тэхёна только и были, что гусь золотой, братцами подаренный, да музыкальная шкатулка. Говорили, правда, ему про шкатулку, что никакое это не колдовство, а чистая механика, и у людей такого колдовства нынче пруд пруди.       А колдовать-то Тэхён ох как мечтал! И у братьев силу выпрашивал. И учиться пытался по древним книгам. И троллей горных искал, и фейри, да не нашёл никого. То пробовал, сё пробовал — толку не было.       Вот он склянки да банки перебирал, да всё размышлял, что же такого придумать, как близнецам угодить, чтобы и дальше его хвалили да ласкали, чтобы не злились. Ему с ними до Белтайна тут время проводить… А Тэхён после каждого злого слова чувствовал себя побитой собакой. Так уж хотелось, чтобы они и дальше ему слова приятные говорили…       Повздыхал, припомнил из книги заклинание, то самое, про невидимость. Братец Крампус над людскими книгами насмехался, всё говорил: люди горазды сказки рассказывать, особливо вот сами себе, а про настоящее и знать не хотят. Аж книги целые пишут — нет, чтобы глаза пошире раскрыть. Но Тэхён всё надеялся: авось да сработают людские придумки? Он же сын фейри и тролля, а не абы кто!       Смешал травы, кореньев добавил. Мышам головы отрезал безбоязненно, в чашу со смесью уложил, тела той же смесью обмазал. Завернул туго в тряпицы да и позвал близнецов.       Посадил спина к спине на деревянный чурбак, порошком из гусиной скорлупы их обсыпал, мышей в карманы велел положить. В чашу кинул смоляных щепочек, запалил и принялся дымом обкуривать, бормотать заклинание. На миг отвернулся чашу на стол поставить, а когда повернулся — ахнул.       — Получилось, получилось! На двоих-то зараз — получилось!       А сам руки тянул, глазами над чурбаком деревянным пространство обшаривал.       Близнецы вскочили, зашумели. Куки заохал, стал мышь глубже в карман прятать. Гукки мигом снял башмаки, отбежал на носках бесшумно.       Тэхён так и ходил вокруг того места, куда их усадил, смотрел пристально и так и эдак, хлопал себя по коленям и всё приговаривал: «Получилось!». Трогал воздух над чурбаком, растерянно шарил руками вокруг себя.       — Ты врёшь всё! Я-то себя вижу, — воскликнул Куки, а сам себя расстроенно обшаривал руками. А Гукки за спиной Тэхёна мигом пробрался к приоткрытой кладовке.       — А то как же! И себя видишь, и брата, и отражение своё видеть будете — я зря, что ли, колдовать учился? — возмутился Тэхён. А сам смотрит в сторону Куки, на его голос. Притворился, что не слышит, как за спиной дверь кладовки тихо скрипнула. Да Гукки тоже не стал слишком озорничать. Вынес одну баночку шмелиного мёда только да и замер за спиной Тэхёна.       — А ты и правда могучая ведьма, — шепнул он. Тэхён обернулся на голос. Тот руку поднял, будто ударить хотел — Тэхён еле сдержался, чтобы не отшатнуться. Смотрел прямо в лицо Гукки, да только не в глаза, а то на нос, то на скулы, то на губы, будто не видя. К нему руку протянул — мол, на голос, как будто на ощупь, — а Гукки и отскочил.       — Вот спасибо, — засиял Тэхён, польщённый признанием от сурового Гукки. Старался не замечать, как у того на мгновение исказилось лицо, но тут же снова застыло, словно ледяное, — только глаза-угли тлеют рыжими искрами. — Вы не озорничайте только, дом мне не разнесите — знаю я вас, шалопаи! Мигом в летучих мышей превращу и в дровник отправлю!       — А что ты нас не видишь — это же ничего? — спросил Куки. Он теперь за спиной стоял. Тэхён и к нему обернулся будто бы на голос.       — А чего мне вас видеть — слышу же вас прекрасно. Вы хоть знаете вообще, какой острый у меня слух? — улыбнулся Тэхён.       Так вечер и прошёл. Куки всё спрашивал, не страшно ли, когда предметы по комнате летают. А Тэхён на него прямо не смотрел — хихикал да приговаривал, что у могучей зимней ведьмы и не такое случается. Только вот с Гукки тяжело было.       Он становился рядом, дышал тихо-тихо и смотрел так пристально, что сил никаких не было удержаться, чтобы не взглянуть в его сторону. Тэхён еле-еле с собой справлялся. Думал поначалу, что нелюдимый старший брат пугает его, ударить хочет или по-другому как-нибудь обидеть. А тот вдруг рукой водил над Тэхёновой головой, будто причёсывал, как Куки.       А Куки и в этот раз причёсывать его взялся. Тэхён всё притворялся, что его не видит, а тот гребень привычно из ниши вынул, под носом помахал, спросил робко, будто в первый день: «Можно?». Тэхён кивнул, разулыбался — привык к ежевечерней ласке. И то ли потому, что невидимкой себя мнил, а то ли ещё почему — осмелел робкий младший брат. Не просто гребнем по голове водил. То и дело касался пальцами щёк, скул. Шептал на ухо совсем тихонько о том, какой же Тэхён красивый. Вроде даже губами ушной раковины коснулся.       А Тэхён обмирал от такой ласки. Всё ему казалось, что увидит, как у него кожу на шее стянуло, как отозваться хочется — развернуться и тоже… что? Приласкать мальчишку? Тоже по голове, по волосам ладонями провести, почуять, какие они на ощупь, смоляные непослушные волосы… Жёсткие? Мягкие? Как шёлк или как щетина? Будут колоть руки тёмные пряди или ластиться голодной кошкой? Притворяться всё тяжелее было, а когда Гукки бесшумно подошёл, напротив замер и принялся Тэхёна рассматривать жадно — вообще стало невмоготу. Ему казалось, что воздух можно ножом резать, ложкой зачерпывать. Никак толком вдохнуть не удавалось. Он будто бы сквозь него на пламя смотрел, только дышал медленно-медленно. А как Куки ухо гребнем задел немного — вскочил ни с того ни с сего и спросил громко в сторону прядильной:       — Ты там прядёшь, Гукки?       Тот мимо него ветром промчался, веретено схватил, угумкнул неразборчиво. А Тэхён пальцем в сторону Куки погрозил, только мимо немножко, специально промахнувшись и на него снова не глядя.       — Ладно, тешьтесь. А я спать пошёл.       Позапирал накрепко все кладовки, кроме прядильни, и сбежал в спальню.       Забрался под одеяло.       Да вот беда, никак уснуть не мог — всё ворочался с боку на бок да в полудрёме и в тепле сны нескромные видел. Сам себя ласкал, вспоминая, как один его касался, а второй смотрел пристально. Ох и зря он эту игру в невидимость с ними затеял! А если бы отказал — вдруг обиделись бы, злились бы на него, ласковые слова перестали бы говорить? Не перенёс бы этого Тэхён, точно бы не перенёс!       А на следующий день близнецы проверять стали, правда ли, что Тэхён их не видит? Непотребства творить стали. Один веретено держит да иглы, стучит ими, будто двое работают. А второй в спальню к Тэхёну влез, вещи в сундуке тихо-тихо перебрал, яблоко положил зачем-то — чтобы оно там сгнило, что ли? В кладовку бесшумно за едой вслед за ним пробирался — то ягод сухих стащит, то зерна зачем-то, а зерно потом Тэхёну под ноги просыплет и хихикает в углу. То ладно бы Гукки озорничал — именно он яблоко в сундук с вещами положил. А за зерно Куки в ответе был, вот уж неожиданность от тихого брата. Тэхён на него и поругался, и сделал вид, что поймать хочет, а потом насупился, начал зерно выметать. Куки к нему тут же вихрем подлетел, обнял, пальцами прихватил подбородок, чтобы Тэхён понимал, куда смотреть, извиняться начал — тихо, жалобно, нахваливая, какой Тэхён хороший повар, приготовит же им кашу? А что зерно просыпалось — это Куки такой, пень неуклюжий, вы уж простите, господин Тэхён? Ох, тяжко было делать вид, что не горят перед ним тёмные глаза, рассматривают его лицо жадно; кое-как удалось взор рассеять. Простил, конечно же, что с этими шалопаями делать? А сам улыбался, отворачиваясь от обоих, радовался — а хорошая затея оказалась с невидимостью, столько его ещё не обнимали!       К вечеру развоевались оба в край. Ему рожи корчили, знаки неприличные изображали. Даже Куки, добрый да ласковый, такое вытворял да показывал, что Тэхён не знал, как жар на щеках унять. Ходил перед ним, так изгибался, так себе по телу руками водил, будто все стыдные мысли Тэхёновы в его голове видел, будто это у него черепушка прозрачная да невидимая. Тэхён перетащил кресло к очагу поближе — пусть думают, что это от пламени у него щёки алые, а вовсе не от их проказ. Так Гукки и тут его достал: едва брат в прядильне его сменил, разделся и в чём мать родила так и замер перед Тэхёном. За стол ужинать так голым и уселся, шерсть валял в полотно, сказки вёл, а сам голый. И сказки его в таком виде все-то выходили с намёком. Тэхён аж горел весь! Еле дотерпел до конца ужина, прогнал их в купальню мыться перед сном, сам за посуду взялся да за уборку.       Мысли за нехитрыми домашними делами успокаивал, радовался, что хоть на минуточку один остался. Нелёгкий они ему денёк-то устроили. Но зато слов ласковых наговорили — не счесть! Тэхён, пока их вспоминал, таял, улыбался тайком да ловил заново по загривку мурашки. Так увлёкся, что и не слышал, что за его спиной-то творится. И только он посуду убрал, кладовку на ключик запер, а ключик на шею повесил, обернулся — а их и след простыл: ни в прядильне не видно, ни в купальне не слышно. Вот уж он удивился — неужто правда колдовство сработало, хоть и не сразу?       Только из спальни послышались странные очень звуки.