По цене одного

      Тэхён сделал пару шагов — и обмер. Смотрел прямо вперёд, где в пещерке с низким потолком стояли всего-то кровать да сундук с вещами, — в свою спальню. Где на огромной кровати раскинулся ворох одеял, и шкур потёртых, и мехов, и вязаных пледов из гусиного пуха — красивых хоть, да только холодных.       И где прямо посреди этого вороха Гукки ласкал брата.       Нагие оба, чистые. На коленях, на мягкой волчьей шкуре. Гукки бережно обхватил брата за талию, прогнул вперёд. Склонялся, ласкал губами контраст между тёмной загорелой кожей шеи и белой спины. Ладонями елозил по телу, по бёдрам, дразняще оглаживал королька, а Куки на это только шире раскрывал рот, изгибался. Просящими глазами смотрел, когда оборачивался. Гукки на это только усмехался еле заметно, да не так, как Тэхёну, жёстко, будто линию губ каждый раз усмешкой ломал, а ласково, игриво. И снова толкался бёдрами медленно, неторопливо. Куки сам себя начинал трогать — и Гукки выворачивал тому руку, скалился, запрещая. И всё это молча, без единого шёпота или шороха, с приоткрытыми ртами, чтобы ненароком даже шумным дыханием себя не выдать. Не впервой им так развлекаться, видимо. Дома-то родители, всё в тишине делать привыкли. Вот Куки ущипнул брата за бёдра, болюче, сильно, чтобы тот, наконец, дал ему себя приласкать сам. Вот Гукки усмехнулся, впился в шею засосом, протянул по шишке рукой от вершины до корня, отчего у Куки глаза будто сами закатились в мучительно-сладкой неге.       А вот оба повернулись и разом застыли, ибо Тэхён в дверях спальни так и стоял, старательно глядя широко раскрытыми глазами куда-то мимо них.       — Вы где, шалопаи?! — кое-как вывернул язык Тэхён. Напрямую на них он совсем не смотрел, взгляд рассеял, будто и нет их тут. Да вот скрыть, как горит от такой картинки, не мог. Румянец неумолимо калил лицо, уши пылали, а кончики пальцев так тряслись, что дай в руки ложку — не удержал бы. — Вы, охальники, никак на мою кровать забрались, а? Велел же сюда не лезть!       Думал он, Гукки чего дерзкого скажет. Да только Куки выпрямился, покуда брат ему в плечо лицом уткнулся, из последних сил сдерживая себя. Молвил совсем жалобным тоном, а Тэхён краем взгляда видел, как он не говорит — стонет почти от удовольствия, когда ладони близнеца ласкают и обхаживают тело.       — Так плохо спать в прядильне-то, господин Тэхён. От пуха нос забит, дышать нельзя, всё чешется, а кудель гусиная жёсткая, бока болят от неё, вы же сами говорили — она только для красоты годится… Простите нас, пожалуйста, господин Тэхён… Разрешите одну только ноченьку переночевать! Обещаем, завтра же утром уйдём вон из вашей кровати!..       — Да что ты, никак, умом тронулся такое просить, — возразил Тэхён. Но только слова грозные, а тон — как у блеющего ягнёнка. Жалобный. Просящий. Взор так и липнут к рукам, что ласкают тело Куки, играют с его шишкой, тянут, оглаживают. Обнимают крепко, ох крепко, и бережно, как величайшую драгоценность.       И в этот миг хотелось Тэхёну больше всего на белом свете, чтобы и с ним так же — то сильно, то ласково, но чтобы как с самым желанным, с самым бесценным существом мира. Чтобы и он там с ними был, чтобы его так же любили!..       Ибо сколько прошло зим, как его последний раз приласкали, он уже и припомнить не мог. Давно он такого не изведывал, ох и давно.       — Так кровать-то большая, всем места должно хватить, — прохрипел Гукки и задвигался быстро. Куки вперёд наклонился, прогнулся, широко раскрыв рот, не выдержал, задышал бурно. Тэхён еле успел отвернуться — невмоготу было видеть, каким чистым блаженство расцветают у обоих лица, как маняще две пары сплетённых рук обещают о нём позаботиться.       Уже не увидел, как испачкал белым Куки волчий мех перед собой.       — А мы на самый краешек приляжем, господин Тэхён, — кое-как смог произнести Куки — раскрасневшийся, расхристанный, невыносимо красивый. Тэхёну тоже захотелось его всего-всего потрогать и расцеловать как следует.       Он сглотнул, отвернулся. Полез зачем-то в сундук. Там только и осталось, что его унты зимние, куртка кожаная да доха меховая, помимо тех сапог, что стояли сиротливо у стойла. Рубашки им отдал, кафтаны, чтобы не мёрзли, башмаки — сундук, почитай, пустым стоял. Сколько Тэхёну той одежды надо? Белья вот ещё стопка да рубашка — нарядная, красивая, только для ярмарок её и берёг.       На краешек они прилягут, ага, как же!       Тэхён принялся зачем-то суматошно перебирать-перекладывать вещи. Отвернулся, да не помогло: картинка под веками запеклась, будто выжженная. Не сотрёшь, не смоешь — оба красивые, юные, в расцвете сил, эх!..       Свезло ему так свезло, целых двое да по цене одного — и оба не с ним.       Да что ж такое-то, что ж не везёт-то так ему? Сколько домов обходил в Йольскую ночь, сколько прикидывал да размышлял, кого бы взять. И надо же ему было именно на этом остановиться…       А если Тэхёну теперь смотреть придётся, как они друг друга ласкают ночи напролёт, его не касаясь, то он скорее с ума сойдёт, чем если бы в одиночку зиму коротал. А ежели они эти свои игры на его кровати играть будут — ему, получается, в прядильне спать придётся? Или снова в стойло сбежать? Да что ж такое-то, в родном доме покоя нет!       — Так что скажете, господин Тэхён, разрешите? — прохрипел совсем близко Гукки.       Тэхён подорвался, выпрямился, грохнул крышкой сундука, безотчётно замок запер, ключ на шею повесил — лишь бы время потянуть, не поворачиваться. Уж лучше бы и правда их не видеть! Да что ж за такая никудышная из него ведьма!       Но тянуть-то время нельзя бесконечно. Набрал воздуху побольше в грудь и обернулся.       Гукки прямо перед ним стоял — юный, свежий, стройный да ладный, без единой нитки на теле. Прищурился. Взгляд пристальный, насмешливый, будто это он тут старше да взрослее. Тэхён еле взор успел отвести, а тот возьми и упади прямо на Куки, такого же насмешливого, только вот взгляд сладострастнее, по Тэхёновой фигуре так и шарит. Ох и бездна в ласковом близнеце-то оказывается!       Не выдержал Тэхён. Всё смешалось в кучу: и раздражение, что его с собственной кровати гонят, и злость, что все его запреты нарушили и не слушаются совсем, и восторг от них, таких красивых и юных. Но пуще всего были тоска да желание: рядом с ними, под ними, над ними быть хотелось просто страсть как, лишь бы только снова говорили ласковые слова да смотрели вот такими горящими глазами, как сейчас, — чёрными, угольными, с рыжими искрами пламени.       Тэхён глаза зажмурил, потянулся и влепился прямо в губы Гукки. Как в ледяную прорубь с головой: что будет, то будет — то ли вынырнет, а то ли сердце остановится от жгучего холода, так и опустится замёрзшей ледышкой на самое дно. То ли прогонят его, отшатнутся с криком ужаса «проклятая ведьма!», а то ли…       Крепкая рука обвила талию, притянула к себе ближе. Губы распахнулись, жарко обняли рот, целуя в ответ страстно, напористо. В Тэхёна упёрлось налитое, крепкое, толкнулось, потёрлось — вот же шельмец, и правда силы у юности немерено, только-только брата оприходовал, как уже снова готов к бою! А целовал так крепко, так горячо, что у Тэхёна ноги подкосились, будто разом лишили всей его тролльей силы. Он и не заметил, как его развернули, будто бы в танце, за пылким поцелуем, что длился и длился, подтолкнули к кровати. Тэхён будто бы задыхался — так заполошно, суматошно металось сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Но мало одного — вторые руки приняли в объятия, вторая пара губ впилась засосом в шею, простонала неразборчиво:       — Какой же ты сладкий, Тэхён… господин Тэхён…       Что за шалопаи, никак не могут отучиться его «господином» звать!       Тэхён чуть не силой оторвался от таких упрямых губ, задрал голову вверх, глотнул воздуха. Гукки смотрел на него горящими глазами. От чёрных углей там не осталось ничего — сплошное рыжее пламя, пляшущее дьявольским танцем. Они его в четыре руки раздевали страсть как споро. Прошлись по бокам, погладили всего, ласково-ласково потрогали, по очереди коснулись бёдер, ладонями взвесили между ног. Восторженно присвистнули. Куки мигом скрутил ему волосы в узел на затылке, снова принялся ласкать-целовать шею, елозя губами по верёвочке с ключами. Всё приговаривал, какой он красавец — вот уж свезло им такого заполучить! А Гукки прихватил за мягкое место, коленом раздвинул ноги, протянул по промежности. Споро принялся раздевать.       Тэхён аж расцветал весь от «красавца» и от жеста. Мурашки привычным роем бегали по затылку, контраст между их горячими руками, губами и этим роем был такой, что у него так всё поднялось да затвердело, что лёд можно было колоть.       Гукки причмокнул восхищённо, развернул Тэхёна к брату, и тот отозвался таким же восторженным свистом. Облизнулся, наклонился, и Тэхён будто вознёсся на своей золотой Фергуз летним днём к бездонному голубому небу, ласковому солнцу, свежему ветру. Сдержать звуки не было никакой возможности — он застонал громко, ярко. Близнецы же по привычке молчали, только дышали шумно, фыркали одобрительно на каждый его громкий стон.       Ласкали неустанно в четыре руки. Затащили мигом на кровать, уронили на спину. Тэхён никогда не чувствовал себя таким слабым, хотя сам мог бы положить их одной левой. Никаких сил не было сдержаться под горячими ладонями и губами — он и стонал, и причмокивал, и вскрикивал. Его тело так соскучилось по ласке. А они ещё и на комплименты не скупились, и Тэхён после каждого стонал так же громко, как и после каждого толчка. Ох и умелыми же близнецы оказались — где только навострились так правильно по телу руками вести, обхаживать каждую его пядь?       Губы Тэхёна распухли, будто их дикие пчёлы покусали. Горло охрипло, а близнецы всё не уставали, менялись и снова ласкали, и снова зацеловывали.       — Да как вы так-то, — выстанывал Тэхён. — Откуда сил столько?       — Так по твоему совету… — шептал Куки с одной стороны, поддавая бёдрами и вслед за словами выбивая из Тэхёна хриплый выдох, удовлетворённый и почти жалобный. — Скорлупу от яйца толчёную со шмелиным мёдом смешали…       — Про секрет этот ты зря нам сказал, — вылизывал второе ухо Гукки. — Мы тебя теперь всю ночь любить будем…       — Дураки же, ох дураки… — еле смог вымолвить Тэхён. — Пропорции знать надобно, а то же не выдюжите…       — Ты в нас не сомневайся, — полился ласково на ухо голос Куки, — мы выдюжим… Такого красавца грех не выдюжить.       У Тэхёна глаза закатывались, руки-ноги дрожали, сил не было не то чтобы с кровати встать — дышать толком. Так и раскинулся, ловя воздух ртом, как рыба, на берег выброшенная. Веки сами опускались, а близнецы его, совсем обессиленного, всё равно гладили, разминали уставшие за долгую ночь мускулы. Выдоили они его досуха. Он уплывал в страну снов, не менее сладкую, чем его нынешняя реальность, уже почти и не чуял, как близнецы его продолжают трогать — за живот, и за грудь, и за скулы, и за шею…       А проснулся Тэхён наутро от холода, безжалостно кусающего высунутые из-под одеяла пятки.