Не мой, и не со мной…

Что конкретно не нравится Алексею Губанову? Серые этажи Америки, люди, что обвиняют его во вранье. Больше всего ему не нравятся реки в тиктоке. Рубишкин. Рубишкин. Рубишкин, блять. Он терпеть не может это… Да. Вову он не любит. Но Хесус не Хесус, если у человека, который ему в вечной дружбе и в любви клялся, ноги целовал и плакал, всё хорошо. Это, по его мнению, абсолютно аморально. Потому что Вова должен быть несчастен. Он обязан как собака вилять перед ним хвостиком. — One ticket to Moscow (Один билет до Москвы). Знаю, что эти пидоры там кантуются, — чёрте че. Постят совместные фоточки пребывания в этом треклятом городишке. Его тошнит. Пару часов перелета — есть время подумать. Потянуло на иностранцев? А чем Хесус плох? Вот тебе и сюрприз будет, Вовочка. Он улыбается настолько широко. Насколько позволяет рот. Если Лёше не нравится, он это ломает. Он сломает Вову. И в этот раз до конца. Перед прибытием думает: а может, позвонить? Пусть он вспомнит. Пусть боится, нервничает, раз уж, сука, хорошо живёт. Когда Губанов плашмя вваливается в свою старую не проданную квартиру, его охватывает жуткая ностальгия. Вот тут то Семенюк и ныл. Жалкая собака. Тряпка. Хуйло. От Вовы и его запаха Губанова до сих пор воротит, сколько он их помнит. Полы грязные, везде пыль — ему похуй, он вызывает курьера и садится в кресло. Тут очень пусто, остались только старые непроданные вещи. Мужчина хмыкнул. Нет ничего лучше, чем люди, которые страдают из-за тебя. Вскрываются, разлагаются. Их приятно игнорировать и унижать, они этого достойны. Стример достал телефон и сразу же наткнулся на уведомление в какой-то группе с новостями. Там запощена красивая яркая фотография, на которой Рубен целует Вову в щёку с подписью «просто шутка». — Пидоры. Просто шутка? Да они точно в отношениях! — злобно плюется слюной. — Какие сладко мерзкие. Включает фронтальную камеру. Натягивает самую сладкую улыбку. Делает фотку. *одно прикрепленное вложение* — «Вот, дорогие мои подписчики. Наконец-то приехал к вам в Москву, на нашу родину. Встречайте». Испугается. Пересрётся весь. На то Губанов и надеется. Пьёт со злым лицом кофе, ест пиццу, кажется, А4 — ну и хуйня, и листает, листает фотки Рубиуса и Братишкина. Нет, он не ревнует, просто Вова его собственность и всегда ею будет. Привязался — не отвяжется теперь. А сам Алексей и вспоминать не вспоминал про своего старого «друга». Вот ебаная крысень. Лёша трёт пальцами переносицу, читает комментарии. Какая же срамотень — эти его русские фолловеры ничего конкретного не пишут, кроме как слов радости или оскорблений. Новых прозвищ нет. Старые шутки о том, что он старый — ох ебать, каламбур. Через несколько часов ожидания дорогого Вовы Хес начинает злиться. Ну и? Где же он? Не вспомнит, не позвонит? Совсем уже возомнил о себе не пойми кого. Аж тошно. Ну ладно. Пусть будет так, как он хочет. Сейчас Лёша ему устроит полный разъёб. Да так, что даже этот его испанец тупоголовый обосрётся. Со злой ухмылкой стример постит милую фоточку, где они с Братишкиным стоят в обнимку. С подписью «Скучаю по старому другу». Скучаю. Ну конечно же. Даже Вова, кажется, прекрасно понимает, что это не так, так как уже через несколько минут телефон Алексея разрывается от миллионов звонков, и когда он поднимает трубку, то слышит красноречивое: — Нахуй пошел! Ты не появлялся всё это блядское время, ты столько лет жил там, в своей любимой Америке, кинув меня и оборвав все связи. И кто ты теперь? Хочешь разрушить мою дружбу с Руби? Давай. И как он только догадался? Видимо слишком хорошо его знает. Но не на того напал, Вовочка. Ох, не на того. Сделав самый умилительный голос, на какой только мог быть способен, он поднес трубку к губам. И тихо выдал: — Ну что ты, друг? Выходи из своей душной квартиры и Руби бери, посидим где-нибудь в баре, выпьем. А? Как тебе идейка? — Нет. — Или лучше я к тебе? — Даже не смей! Слышал? Не смей!!! Но Губанов быстро положил трубку и стал смеяться. Потому что смеет.

***

Адрес Семенюка Лёша знал просто отлично. Вот этот самый двор, где они проводили время с бухлом и девочками, а вот та самая ступенька, об которую Хесус споткнулся и разбил себе нос. Эх, давно дело было. Как много неприятных воспоминаний. Как много Вовы. Лёша поморщился. Надо поскорее унизить Вову и съёбывать из этой жуткой России, пока у него аллергия не началась… Подъезд ему открыла бабушка Нюра, она часто гулял в вечернее время. Подув на замёрзшие без варежек и перчаток пальцы, мужчина стал подниматься по ступенькам. Мыслительный процесс его обдумывал слова, которыми он опустит Братишкина и этого… Рубиуса. Брр. Нажав на звонок, принялся ждать. — Чего пришёл? — услышал недовольный голос Алексей, хотя глазок закрыл. — Открой. Поговорить надо. Лицо Братишкина было всё таким же. Таким же противным. Хесус улыбнулся самой милой улыбкой. — Vova, who is this? (Вова, это кто?) — поинтересовался подошедший Рубиус. — Да всё нормально, — когда Вова погладил парня по голове, послышался щелчок — парни обернулись и увидели, как тот фоткает. — Зачем это? — но Хесус уже спускался и постил фото. «Ой, а я верил, что он ждал меня… Но Вова променял меня, моё общение на это… Ненавижу себя. Хочу умереть». Губанов улыбнулся самой гадкой улыбкой. Делать гадости этим мразям было одно удовольствие.

***

Хесус проснулся от того, что весь интернет взорвался. Смотря сонными глазами в телефон, он резко поднялся и стал читать. «Мы встречаемся. Хватит уже скрывать это. Спасибо, Лёш, помог нам признаться». — В СМЫСЛЕ?! Я НЕ ЭТОГО ХОТЕЛ, СУКА! — он с силой ударил кулаком по стене, отчего рука заболела, и Алексей заорал ещё больше. В смысле они начали встречаться? В смысле это он помог им? В смысле скрывать… Невольно мужчина скатился по стене. Из его глаз волнами текли слёзы. Солёные, они напоминали ему море, которое так сильно любил Братишкин, и на которое хотел отвезти и его. А теперь он был с ним… С Рубиусом… Каким-то жалким иностранцем. В обед позвонил Семенюк. Он договорился о встрече, и почему-то внутри Хесуса всё перевернулось. Он боялся. Не знал, но боялся. Когда Лёша подошёл к месту встречи, тот качался на тех самых качелях, где обычно они тусили. Это заставило лицо Губанова побледнеть ещё больше. И скривиться от неприятных воспоминаний и тупого отвращения к ним. — Что?! — бросил он прямо в лицо. — Чего тебе?! — Ничего. Просто хотел сказать, что я люблю Руби, а нас, — указал пальцем на Лёшу, а затем на себя. — ничего не связывает. Я ничего не чувствую. По телу пробежал холодок. — И? И что мне это даёт? Мне абсолютно похуй, я хочу, чтобы ты… — Прощай, — Вова прикоснулся рукой к его холодной и бледной щеке на морозе и мягко погладил, смотря напоследок в глаза. — Прощай, Лёша. Ты помог мне многое своим приездом осознать. У меня ещё оставались к тебе чувства. Но в тот момент, когда ты попытался вновь всё отнять и разрушить, я понял, что всем сердцем боюсь потерять именно не тебя — а Руби. А поэтому… прощай. — повторил он снова. И ушёл. Он будет счастлив с Рубеном, но не с ним. Точно не с ним. Вот что Лёша понял. Зря он сюда приехал. Очень зря. А на улице вновь шёл холодный, мокрый снег.