Энеида Дидоны

Адда,

      Эти слова я диктую днеси тавернщице в торговых доках Люнденвика, пообещавшей найти надёжного путника морем до Фризии и вверить ему доставку этого письма. С ним же до тебя дойдёт ещё одно пожертвование от меня приюту, который ты держишь в Дорестаде. Знать не могу, но глубоко надеюсь, что всем его воспитанникам пережить эту зиму далось.       Прошла уже четь годины от того дня, как ты впервые услыхала обо мне из уст чужачки Фридесвиды, что пожаловала к тебе в лавку одетой и стриженой как юноша, и чуть меньше пары месяцев с того, которым я отбыл с нею в Мерсию, желая прославиться на этом берегу в охвативших его войнах и бесправии. Не могу сказать, что добился пока большей славы, чем сама эта чужачка, но под её командованием каждый из нас довольствуется отнюдь не бедной жизнью наёмника, сбывая награбленное и жалуясь понедельно, не хуже, чем в любой другой армии.       Но прежде чем решишь, что я избрал бесчестный путь всякого охотника за головами, тебе стоит знать, что Фридесвида — далеко не обыкновенная глава пары свободных ополчений. С первой же встречи я прознал, что движут ей интересы куда более возвышенные, чем те у большинства людей, не исключая даже мужчин. Один случай в весомое подтверждение тому как раз приходит мне на ум.       Одним весенним вечером, в завершенье нескольких томительных, подряд идущих дней и ночей на ногах и в сёдлах, наша ватага занимала купальню в Сайренсестере, балуя и наслаждая себя там долгожданным мытьём. Замешавшись единой раздетой гурьбой, братья по рати растирали один одного сгущённой золой и килом да обливали подогретым на печных каменках кипятком, покуда я отстранённо и безучастно наблюдал это зрелище со стороны.       Мало где ещё я видал, чтобы наши с тобой одноплеменники так дружны бывали с англами, да и не со знатью вовсе, а с городскими простаками, безродными отпрысками весёлых вдов и подмастерий. Небольшое сороколикое с лишним воинство стало полносоставным лишь тогда, как на всё окутанное парны́ми клубами помещенье раздался скрип поржавевших и подгнивших створок единственных ведущих наружу дверей.       Брунгильда — бывшая раба кеннемерского ярла и вторая из двух единых жён в наших рядах — торопливо проводила Фридесвиду из сеней к сторонящейся в безлюдном углу бочке, в которой собиралась отдельно от всех искупаться с нею, наедине и в сокрытье от лишних глаз. Фридесвидины волосы отросли с каждогодного пострига уже почти что до надплечьев. Обе были неодеты, но пристойно укутаны полотнами непросветного льна с колен до самой груди.       Голые бойцы один за другим отрывались от купанья, дабы обратить к двойке, недолго прятавшейся в густом парке́, свое внимание. Друг от друга перенимая повторяющийся членораздельным напевом возглас, мужи все до одного единогласно заходились одним и тем же задорным взываньем:       “Гла-ва-рю!!! — стройно оглашали их глотки так, что, казалось мне, сотрясались вокруг древесные стены. — Гла-ва-рю!!!”       По девушке было видно, что она прекрасно понимала, чего ожидала от неё требовательная толпа, но, несмотря на это, ещё какое-то время отворачивалась от последней в смущении и продолжала непеременно следовать за Брунгильдой как ни в чём не бывало. Однако, когда стало слышно, как в единодушии сошлась уже вся братия её последователей, она наконец-то остановилась на месте.       Взбежав по приставной к окантованному тазу стремянке и отметя́ прочь прикрывавшую её тело ткань, Фридесвида на обозрение всем обнажила себя целиком, а затем, переняв от ближайшего босоногого до краёв полную бадью воды, гордо опрокинула её над своей жмурившейся головою. Получившее всё же своего, мужчинское столпотворение победно ликовало.       С минуту ещё наша покровительница держала над макушкой перевёрнутое ведро, бесстыдно открывая нам, своим людям, вид на мелко пробивавшиеся у себя под мышками чернокудрые пушки; так же долго от перебитого дыханья возбуждённо вздымались ее намокшие груди, прямиком промеж которых укладывался на шнурке наперсный херик с багряным отливом, коего, по слухам, она нипочём с себя не совлекала.       Воякам давно не стало дела, к насколько зажиточной касте их лидер раньше принадлежал и, что уж подавно, какого был пола. Все они принимали Фридесвиду за одну из них всецело и без допущений, нарочно упускали и́з виду её женственной, девичьей натуры и расценивали не кем иначе, как достойным уважения полковником.       Не взирая на всё это, не скрою от тебя и другого. Хоть и служу при ней, как всякий иной сторонник, доверять этой англосаксонке до сих пор не могу и не думаю, что смогу. На нашей с тобой Родине, во Фризии, она воспользовалась мною в своекорыстной цели, и не исключено, что тот раз был последним. Благо, одно влиятельное знакомство не оставит меня долго в дураках, можешь моё слово помянуть: Фридесвида сполна отхватит того, что заслуживает, а я, напротив, если верно подберу слова, заручиться смогу даже освобождением наших невольных земель из-под ярма данов раз и навсегда, вот увидишь!       Но невелика цена слову без дела. (Хотя писарка-тавернщица, чёрт побери её, считает, вестимо, по-другому.) А потому поколь я с тобой прощаюсь, премилейшая Адда, но уверяю, что не раз тебе ещё предстанет держать в своих руках весть от меня,

Ревностнейшего поклонника твоих красоты и кредо, Регинхарда