Энеида Дидоны

Первой причиною бед и первым к гибели шагом Был тот день. Забыв о молве, об имени добром, Больше о тайной любви не хочет думать Дидона: Браком зовет свой союз и словом вину прикрывает…

Ibid , стихи 169-172

      Кисти Брунгильды, напротив, сплошь усыпанные невзрачными ссадинами с тех самых пор, как она покинула родную Доккингу, плели не первую косу в белесой голове ее сестры по судьбине. За без малого уже половину месяца волосы той так привыкли быть расплетены, что посвивались локонами, сродни орнаментам изгнанных из Дин-Биха кельтов. Обладательница их со спокойствием на душе и ослабленной в поясе одежде утопала в спинке престола, которому недолго еще оставалось служить последней седалищем.       — Мы так редко говорим с тобой со времен последнего приплытия в Энглаландию, — решилась она всё же нарушить тишину в согретых покоях палаты. — Со времен хольмганга, сестра.       Ссаженные руки рыжеватой фризки на мгновенье замерли.       — Я пойму, если ты винишь меня в его смерти.       — Нет же, ей-Богу, вас я совсем не…       — Не проходит и дня, чтоб это не гнело и меня тоже, — договорила Фридесвида, за кротостью собеседницы разоблачая припрятанную обиду.       — Нет, он не заслуживал и йоты моей любви, — с напущенным безразличием та вернулась к уходу за мореплавательницей, что последними днями позапрошлого февраля приняла ее под свое крыло со всеми остальными уроженцами Фризии. — Эгиль сам навлек на себя такой конец.       — К несчастью, мы обе понимаем, что над собственными страстями не властны. Что тех лишь противоречиво одаряем любовью, кого не следует вовсе. Недавно я стала спрашивать себя, не испокон ли веков в этом удел всякой женской души?       — Во всяком случае, я рада, что вы способны понять меня, — секунду еще она повременила продолжать. — Бодо. Так ведь?       Безотрадный вздох ответил на ее вопрос сам собой.       — Я всегда догадывалась.       — Мне важно дознаться у тебя кое-чего… Узнай ты вдруг, сердечная подруга, что я во всём исконном Семицарствии англов намереваюсь прозваться «бретвальдой», каким бы было твое слово для меня?       — Что ж, моя леди, я волновалась бы и болела за вас душой. Истории наших народов сказывают нам, что власти частит растлевать ее обладателей. И всё ж таки, в конце концов, меня тешат милость и рассудительность, проявленные вами как предводителем стены наших щитов. Но желаете ли вы сказать этим, что повод волноваться у меня есть?       — Мне важно было дознаться. Только и всего.       Брунгильда выбрала поверить в это. В какой-то момент покончив с начатым, она завила плетеные пряди несколькими венками и отняла ладони от ее макушки, со словами:       — Будьте уверены, ни одной знатной жены и дочери на этом симбеле краше вас не сыщется.       Вставши, управитель крепости подошла к блюдцу с колодезной водой, в которой еще этим утром умывала лицо, а сейчас могла оценочно посмотреться в свое отраженье.       — Спасибо, Анна.       — Леди?       — Брунгильда, то бишь, — сообразила она. — Ох, извини меня…       — Не обессудьте, но больно уж часто вы читаете этой книги, — обратила та взор к настольной «Энеиде», пролистанной уже почти до самого конца.       — Скажи, ты всё ж уверена насчет платья?       — Безусловно. Оно всё одно пойдет вам больше, чем мне, — беглая рабыня зашагала к спальному покою, что вершил вытянутый в длину зал напротив входа и отделялся от первого льняной занавесью. — Пойдемте же.       Так и не отвыкший держать круглосуточного караула, Бодо из Кантабрии, всё ж еще во всеоружии и сбруе день и ночь, провожал тот краешек уходящей вечерней зари, что был виден ему с северной и даже малость восточной стороны стены. Пронырливый и легко одетый женский силуэт подкрался к нему сбоку не замеченным до последнего.       — И неотложно, по-твоему, отправляться ночью? — опередил он ее словом, не отрывая взора от горизонта.       — Телеграмма с призваньем прибыла не так давно, да сам гонец, одначе, мог запоздать, — объяснила Фридесвида. — Верхом отсель до Чиппанхамма доберемся вдвоем не раньше следующего вечера, и то, если выедем прямо сим часом. Остается надеяться, что торжество затянется хоть бы до той поры.       — С седлом, поди, на этот раз?       — Моему не поспеть к тому времени ни за что. Внуздывать придется твою заведомо и на двоих одну.       Двоеверный меченосец в кои-то веки на нее поглядел.       — Не деви́цы-армориканки это разве одежды?       — Брунгильда ей имя, не следует ли знать уже? И одолжила она мне их, на время симбела, — остыв от возмущения, она позабавлено фыркнула ноздрями вогнутого носа. — Право, хоть раньше я того не подмечала, но ты всему даешь наистраннейшие из имен. То, что римляне называли «Арморикой», именуется в северных краях Фризией, а данами Фрисландией. Клянусь, некогда ты и валлийцев «галлецианцами» при мне обозвал.       — Однажды ты увидишь Галлецию собственными глазами и не сумеешь со мной поспорить.       — Нам многое еще предстоит осуществить, прежде чем это «однажды» сможет сбыться.       — Многое взаправду…       Заход дневного светила тем временем вершился, остывая в основанье небосвода уж до самого конца. Дозорный-аквитан, с запаленным факелом в руке в одиночку обходивший стены, при встрече почтительно кивнул сначала своему полковнику, а затем и ее компаньону, что не без труда сумел всё же обзавестись утраченным к себе доверием.       — «Каждый раз, когда ночь окутает сумраком влажным», — воспроизводила выученица латинским эксаметром , как тот вновь удалился, — «Землю, и светочи звезд загорятся…»       — Вергилий был феноменальным поэтом, — выдал себя наконец Агафинос, долго уже слонившийся под ними к одному из воротных столбов, — и, что более того, совершенно никакого эроса не питал к женщинам. Чего, как ни этого, хватает гению для ясности творящего ума?       — И гоже ли так подслушивать, византиец? — возмутился Бодо.       — А к добру ли тайком от всех пускаться на ночь глядя в путь?       — Перестаньте, не творите лишнего шуму. Агафинос, раз ты здесь, до своего возвращения бург я собираюсь покинуть в твоих руках. Сие тебя устраивает?       — Лишь бы плебс ваш устроило, стратиг.       — Тогда решено. Поколе Бодо проберется к стойлам, подсобишь мне бесшумно отпереть ворота.       В ответ на это старик, который, могло показаться, очей вообще никогда не смыкал, бессловно кивнул.       По предречению Фридесвиды осенняя ночь и выдалась на редкость звездной, а потому не такой непроглядной, какой могла нынче бывать. Мускулистый конь, что выигран был ею на том самом турнире в Датской марке и с тех самых пор служил пришельцу из Хиспании скакуном на Севере, стремглав проносился по необитаемым плоскогорьям кельтских королевств. Державши путь на восток, где еще с незапамятных, римских пор пролегал единый известный путнику мост чрез безбрежную реку Северн.       На этот раз тем, кто умещался позади ездока, была уже сама Милосердная. Само собой, тот был заранее готов всю дорогу ощущать у себя на талии ее хватку. Только вот тем, чтобы следовать примеру Двивей и попросту держаться за своего наперсника, она не ограничилась: длани Фридесвиды протиснулись ему аж под самый хауберк и жались там уже напрямую к его подлатному полукафтанью. Теснее, чем стоило ожидать.       Уже в глубокой ночи, с которой благополучно сливался, вороной жеребец спустился с последней пологой возвышенности и перешел всё же на шаг, дабы ступить еще раз — спустя две седмицы — по тому обветшалому булыжнику, коим вымощен был переход из одних земель во другие. Не опасаясь уже особо прикусить себе языки, сопутники заняли друг друга беседой:       — Так что же всё-таки приключилось с тобою тогда в святилище… бриттов, среди Древних камней?       — Долго ж ты, верно, намеревался спросить.       — Уже дольше, чем с неделю, признаться честно.       — Ну что ж, — начала она, — коль дорогу всё одно занять нечем… Не стоит, перво-наперво, думать, что нечто необычайное вообще приключилось и что именно со мной. Идолопоклонники того места встретили меня с миром и без особого разговору направили к старому друиду, с их слов он славился в общине попечителем и наставником. Вот только оказался на деле попросту жадным до крови безумцем, коему в довольствие было прилюдно лишать жизни пленных саксов. С каким упоением бы я ни вникала в его сказы о забытых поверьях, что знакомы мне с малых лет, уверовать в святость жертвоприношенья им было меня не заставить. Что дико, обитатели не то побаивались, не то и вовсе не желали усомниться в его учениях. Все до единого, опричь, как выяснила я, мятежной пиктской охотницы по имени Двивей, давно надумавшей оттуда куда-то перебраться. Как она, знать не могу, но я то прибежище оставила с твердой уверенностью, что прежде знакомое мне ныне мертво.       — Многие вещи из родимых краев в раннем детстве могли казаться тебе другими, и ничего постыдного в этом нет.       — Ах, Бодо… Не обессудь, я солгала тебе в сентябре, когда сказала, что «знаю и помню» земли Валлиса.       Видно, своей неожиданностью это откровение сразило вершника наповал, раз тот, хотя сохранил молчание, чуть не выпустил поводьев из рук.       — О моей матери, с другой стороны, заявить так будет правдивей. Она была простой и честной женщиной с отнюдь не простым и бесчестным вирдом, что, признаться, на нашем веку не так ново. Как и многих серфов, коим всего-то не повезло расти в прирусловых трефах у берегов Северна, огонь войны рано лишил ее крова, а англосакские мародеры свободы. Сотенными обозами они гнали подъярёмные населения на восток, строить корабли для набиравших силу англосаксонских флотилий. Такова стала б участь и ей, не пожалей совершавший богомолье священник ее почему-то вяще всех остальных бриттских дев, достаточно, чтобы на всё имевшееся серебро выкупить из неволи на са́мом подходе к верфям. Конечно, он не мог сделать многого, но выбрал освободить хотя бы одну-то рабу, заместо того чтоб без различия стоять в стороне, подобно прочим. Так он спас ее, а после убедил своего аббата дозволить ей укрыться в его монастыре насовсем. Она не желала остаться в долгу и однажды сполна вознесла ему за это всё. Как следствие… — скользнула в ее тоне крупица жалости к самой себе, — на свете появилась я.       Бодо не находил слов. Это не первое открытие, которому далось обернуть его виденье Фридесвиды вверх дном, но верилось в него точно слабее, чем в прочие. В то, что настолько чистоплотная душой, как она, могла родиться от греха, кой крылся во внебрачном совращении.       — Обо мне да моём появлении на свет, стоит думать, он так и не прознал и, что я в са́мом деле хорошо помню, это как при всякой службе любовалась им скрозь щель в стене монастырского барака. Священник был этот глубоко почитаем среди верующих, братьев и сестер общины, за праведность, потому даже наследовал покровительство над нею от почившего аббата. Всё отрочество свое я провела рядом с отцом, что о моём соприсутствии и не догадывался, но послужил мне примером даже не взирая на это.       — Но отчего же ты поначалу соврала мне об этом?       — Думаю, мне самой попросту хотелось верить, что я столь же близка к своим первородным, языческим корням, что и мать. Как выяснилось, это далеко от истины. Теперь же я не могу что отпереться от них, что до конца признать таковых в себе. Досадное двоемыслие, изволь согласиться… — делившая со всадником седло и судьбу неприметно подтиснулась к нему еще плотней, — и далеко не единственное, отнимающее у меня покоя, друг.       — Поведай же об остальном. Когда, ежель не в сий час?       — Прав ты в этом. На выдержку, столько времени истратила я гоняясь рабою чужих ко́зней, вовлекаясь в искренне чуждую мне вражду то за одну, то за другую сторону, что порой уже будто забываю тревожиться материнской пропажею. Незаметно державные происки теснят эту заботу прочь из моего взора, как и многие другие. Страшась признавать в себе бессердечность, я спрашиваю себя, тревожит ли это уже меня вовсе? Может, втайне мне хочется забыть о ней, помянуть всё же ушедшей ту болящую старуху, что и лица своей дочери не вспомнит без труда? И предаться высшим, как ты сказал, смыслам, «своему истинному предназначению»… Сто́ит ли жизнь одного, пусть родного, человека заветного мне мира во всей Энглаландии, дай Боже, во всей Британии! Как ответишь ты на этот вопрос, будучи недолго знаком с нею сам?       — Не мне судить твоего поступка за бесчеловечность, ибо я смел рассуждать так же, ступая на палубу «Воден Рика», бессовестно вручая ей, твоей матери, письмо Альдефонсо… Я не в силах пока дать тебе ответа, никто не в силах, ведь цель, ради которой я пошел на эти жертвы, еще не оправдала своих средств. Если этого так и не случиться, ты будешь знать, кого проклинать до конца дней.       — Себя при таком исходе, учти, я буду проклинать не меньше. Однако я благодарна тебе если не за слова, то хотя бы за то, как близки тебе оказались мои переживанья. Я зря из вредности убеждала себя крепостными буднями в ином, в конце концов… мы вместе с тобою в этой тернистой «энеиде». Мы начали ее вместе и тем же чином повинны завершить.       — Слабо верится мне, правда, что поэма эта твоя кончится добром.       — Недаром трагедию трагедией зовут. Не так много строф, к слову сказать, осталось мне до ее конца, детище Вергилия я дочту прежде, чем мы покинем Дин-Биха.       — Изложенья, дукс, ждать буду с нетерпением, — он звякнул браздами сбруи, вновь поднимая скакуна в рысь, уже средь невозделанных, изобильных равнин земли англов.       — Брось ты это наедине, сколько можно уж… — шутливо негодовала она, приобнимая наездника крепче.       Непрерывная скачка протяженностью во все следующие сутки — с краткими стоянками в попутных деревнях — не могла выдаться интереснее, чем она звучала. На долгожданном подъезде к Киппанхамму — самому́ и са́мому сердцу достославного Уэссекса, — где солнце садилось им уже не в спину, а одесную от их хода, приезжих исполински привечала караульная тура, которою стольный град островного юга и выдавался.       Привратники, лишь только приметили за плечьми провожатого леди своего королевства, пустили двойку в стены с благим напутствием, а также велели разнести весть об этом всему остальному городу. Нигде не спешиваясь, по пустевшим к закату улочкам, на коих попадались в этот час одни праздношатающиеся, разевавшие ртом при виде знатного лица, последняя лошадиным шагом проторилась к огороженному по обстоятельству пиршества медусельду и пристроила свое животное уже там.       Да вот в его дверях радушное приветствие негаданно похолодело: Бодо был не в восторге от посяганий придворного стража на свои зброю с шеломом и из гордости готов был дожидаться своей военачальницы снаружи хоть до утра. Та, однако, спустившись на ноги и оправив первым делом тёмно-зелёное нордическое платье из шерстной пряжи, взяла недоразумение в свои руки:       “Человек, с которым ты говоришь, мой гезит. Моя воля на то, чтобы он препроводил эту луну внутри и в оружии, яко остальные гвардионцы”, — не имеющему ни ответа на это емкое приказание, ни, конечно же, смелости ослушаться, стражнику в этот раз пришлось пропустить мимо себя обоих.       Миновавший благодаря ей уже которую унизительную нелепость, Бодо напоминал себе, что никто кроме еще не рвался с такой частотой безвозмездно выручать его, как она. И пускай концом лета он выпытал на это личную причину, как Фридесвида в точности относилась к нему сейчас, он мог только догадываться — столько всего ведь успело с тех пор поменяться — и жил, можно — и даже нужно — сказать, от немого обиняка к двоякому жесту…       В торжество вошедшие окунулись в самом его разгаре. Скрип дверных створок затерялся в свирельной песне королевских скальдов и дребезжащем вое фиделя, посему спервоначала никто из причастников веселья в их сторону даже не взглянул. Снизу, округ пламенных очагов настила, роились пестротой нарядов матери и дщери, покуда мужья и отцы со всех просторов Уэссекса и Кантии воздержанно потчевали себя, не совлекши даже кольчуг своих, с лисьими мехами наперевес.       Визигот не двинулся дальше сеней, где, снаряженная, гуторила тревезая компания гвардейских гедри́хтов — его госпожа с прощальной оглядкой сошла с порога наземь и неловко шагнула к прочим гостям, подбирая метший под ногами подол.       Первые ее почествовали леди, знакомые и не знакомые ей: старшие хвалили в ней пригожий, чужестранный вид, а младшие — отважность, коей и всякий мужчина бы позавидовал. Следом спели преклоняться к ее руке почетные лорды: элдормены — те, что в лета́х, — а за ними и безусые, малоземельные дри́хтены . С долей безразличия к этому манерному вниманью она всё оглядывалась в поисках иного, ведомо чьего лица.       “Неужто изволила явить в конце концов себя моя поборница?” — зацепив ей за рукав, прошептавший это без церемоний увел Фридесвиду прочь от столпотворенья, прямиком из очередного маложелательного знакомства. Отрешившийся от беседы с бретвальдской гвардией, заметил того по случайности и Бодо, хмурясь неясно чему.       — Не совру, Альфред, что благодарна тебе за эдакую «кражу», — начала она с любезности, зарумянившись. — Мне продыху эта знать не даст.       Пешему, да еще и наравне с нею, этелингу было никоим образом больше не укрыть собственной низкорослости с нескладностью. Как и того, что рад был, тепло расплывшийся в голубоглазой улыбке, видеть дорогую себе приятельницу. Без подмоги привычного шлема он представал с виду еще моложе, чем был.       — Еще бы даст она продыху первой на веку сакса деве, принявшей вассальную клятву. Али ты думаешь, что о тебе и твоих похожденьях толков при дворе не ходит? — был его ответ. — Со дня на день уж, паче того, минут те урочные двадцать дён, и тебя, друг мой, станет можно нарекать завоевательницей, в один ряд ставя с самим Вульфхером!       — К слову, об этом, — не повелась расхваленная на глохшие в шуме пира лестные речи, понизив своего тона и скрестив руки на груди. — Не ты ли седмицу тому назад подговорил брата депешею отвести Дин-Бих мне, без сговору да вперекор моей воле вообще?       Каштановолосый юноша вздохнул, тем показывая, что надеялся, абы она всё-таки того не упомянула; затем же наклонился ближе, ненароком припугнув смущенную гостью — на удивление приятно завеяло от его молвы киппанхаммским элем:       — А вот верь или нет, я, наизворот, уговаривал его одуматься, и не один раз, надобно заметить, — недовольствовал он, — одначе, увы! Порой кажется мне, что ни во что уже этот самодурный повеса моего совета не ставит.       Фридесвида уняла не сдержанный в устах смешок обеими ладонями.       — Посмей только ему об этом наушничать! — пригрозил тот, точно ребенок, не постигший пока отрочества.       В этот миг на уступ вдруг собственной персоною взошел сам зачинщик празднества. Вся музыка стихла как по приказу. Спохватившийся, Альфред, не прощаясь с ней, отлучился обратно к своему месту; зашевелилась к местам и остальная дворянская толпа, и бывшая простолюдинка, не отвыкшая, однако, от своей скромности, следовала ее примеру да присела с самого краю одного из четырех общих столов, обильно уставленных несметными явствами.       Широкий в плечах, увешенных медя́ной пушниной, монарх дождался от подопечных тишины. Отпущенную рыжекудрую браду его украшали три длинные тугие косы, наподобие норманнских, покамест на главу с живыми, широко разверзнутыми очеса́ми, откуда янтарные зеницы что бы то ни было метили с бесперебойным страстолюбием, водружался яхонтовый венец короны. Цепкая хватка его десницы стесняла драгого вина преисполненную чашу.       — Мне отрадно приветствовать в своем зале последнего гостя, союзника из числа принесших своей присяги намедни, в пору летнего солнцеворота. Имя ему Леди Фридесвида Милосердная.       На время привстав, в ответ на то она пресекла чрево рукой и учтиво поклонилась: сперва ему, стоявшему от ней наискосок, супротив центра покоев, а после и всем, кто находился в присутствии, кратко поликовавшим.       — Прошу вас молвить эту здравицу за мною во славу моего и вашего королевства. Во славу незыблемых могущества и величия Западного Секса.       — Во славу!!! — вторилось по бражному залу согласно.       Этельред — наследник покойного Этельвульфа — жадно отпил в довершение к своим словам, и то же за ним повторили все его вассалы. Пьянящая винная терпкость кстати привела на ум англосаксонки-полукровки юношеские будни в родимом для нее аббатстве.       — Днесь же, раз в сборе наконец все приближенные Короны, решится общей волею насущное дело, — бессупружный правитель деловито опустился на сидение своего трона и по́чал без отступлений: — На удел в граде Босвены , что в покорённом ныне Корнваллисе, оглашено два притязания. Первое по праву завоевания, оно за моим маршалом, Элдорменом Вульфхером, — названный поднялся; с противного конца стола Фридесвиде было не различить как следует черт этого прославленного повсеместно человека. — Второе по праву меньшего землевладельца, оно за обезземеленными корнваллийскими дри́хтенами, принесшими своей присяги в пору осеннего равноденствия, — встали и эти названные, все трое, не чтимые пока что достаточно даже для того, чтоб быть исчислены поименно. — Наперво, я даю слово своему меньшему брату, Этелингу Альфреду Этельвульфингу.       Заседавший прямо подле монаршего престола — ближе к нынешнему бретвальде, чем все прочие советники, — скамью оставил и он: процессия, как было видно, многое черпала из вековой традиции и предвещала затянуться на определенное время.       — Какому притязанию ты отдашь свою поддержку, брат?       — Первому, — отрезал кесаревич строго и уверенно и с позволения старшего кровника, коим тайно поче́сть от всех повелевал из тени, сел опять.       Прежнего дурачества в его суровом выражении отнюдь простыл след. Она жгла и жгла его взглядом в ожидании того, что тот отвлечется и посмотрит в ее сторону, однако возможность эту ненарочно загубила чарующая весноватая девочка, что пристроилась близ него и подхватила своего супружника под руку. Ею, само собой, была семнадцатилетняя Эльсвита аглинских кровей, которой уэссекский престолонаследник улыбался, казалось его завистливой «поборнице», чуть ли не приветливей, чем ей самой.       “Второму”. — “Первому”, — продолжали однословно голосовать призываемые поочередно феодалы; когда опрошен был каждый элдормен, наступил черед саксонских дри́хтенов. По долгожданному итогу чи́сла поддержавших одно из двух притязаний неожиданным для всех образом сравнялись. Отрекшаяся давеча от предложенного ей титула, вассалка не возложила на свой счет больших надежд, и стоило бы видеть ее обомления: под самый конец уста короля объявили ее имя еще раз, озадачив ровно тем же выбором, что и каждого перед нею.       — Учти же, сторонница, — добавлял он от себя лично, — от твоего решения зависеть будет и мое. Исход этого дела лежит за тобою одной.       Под мышками ей зарезало от волнения и воззревших отовсюду глаз, а изнаночное руно платья, могла поклясться его неопытная носительница, сделалось внезапно троекратно жарче. Уже стоя она наспех, будто б из надежды на какое-то назидание, бегло переглянулась с напротив сидевшим этелингом, перед тем как молвить своего окончательного слова.       — Ну что же?..       — Первому. Я отдам свою поддержку первому притязанию.       — Да будет так! — не размышляя, огласил Этельред и протянул порожнюю чашу в сторону.       Чья-то едва созревшая дочерь, одна из его многочисленных безбрачных любимиц, подбежала пополнить ту из скудельного кувшина. Окружение Короны дружно воздняло кружки выше голов, а ритуальную тяжесть голосования паки свергли праздная пляска да игра — который спор при дворе разрешила совокупная воля. Как-никак загоревшаяся опосля такого кое с кем завести знакомство, Милосердная спешно допила и заявила себя к дальнему краю стола.       Вблизи пресловутый Вульфхер — русовласый мужичище, отживший на вид не меньше трех десятков, — обернулся отличным от ее предвкушений. Стрижен он был как ни попало, да и светлая борода топорщилась у него рознящимися, неухоженными косицами. Самый что ни на есть неряшливый, если не бояться этого слова, по-викингски.       — Сюзерен наш представлял меня, — подсела она насупротив, вежливо мирясь со своим изумлением, — к вашим услугам, милорд.       Может, «милорд» и промолвил бы ей в ответ что-нибудь, не будь он так яро увлечен сейчас жеваньем бараньего мяса. От каждого нещадного смыкания челюстей потряхивало на нём лорику образцовой поковки с перевязью, что подчеркивала еще пуще грудастость своего хозяина. Симбел справлялся в честь его заслуг лишь отчасти, но маршала это не останавливало — в одиночку тот праздновал свою победу чуть ли не за пятерых.       Взамен и́стому, христианскому напитку, предпочтенному остальными, он промочил себе глотку заморским медом из воловьего рога и тогда только заговорил:       — Ловко ты всё-таки, девчушка, моей по праву Босвены мне присудила, а?! Что до твоей присяги, будь ты хоть жено, хоть муж, хоть сокол в небе, соблюди пред нами своей клятвы, и ничем не поплатишься!       — Хочу сказать, я от многих наслышана о вашей непревзойденности в искусствах ведения боя. Коль изво…       — Еще бы! — крепкий кулак его ни с того ни с сего неистово ударил в стол. — Хвала Господу за то, что я лучший полководец на всей земной тверди! Мое имя давно превозносят во всём необъятном Семицарствии, я копие́ и клинок Уэссека, убийца разом двадцати супостатов в едином только побоище, вышедший победителем из двадцати достопамятных битв с тех пор, как повел за собою первую стену щитов!       Нескромный самохвал, очевидно, перепил уже до буйности, запросто расплетавшей ему языка. Фридесвида, конечно же, заимела первые сомнения, но упустить настолько удачно подвернувшегося шанса задаром набраться ценного опыту она бы себе не простила. Собеседник ее беззастенчивый меж тем не претыкался:       — Доселе еще никогда, ни одного разу я не терпел поражения! Слышишь меня ты?! Ежели так, то слушай внимательно и руби на своем бледненьком носу, сука, пока я не послал своего дружинника перерезать тебе во сне горло твоим же саксом, — впервые в жизни благодетельница оцепенела до такой степени, что не сумела найти в отместку совершенно ничего да только туповато, даже не сердито приоткрыла рта; а тот, полон взбалмошных выходок, всё продолжал: — Я держу при себе добротных людей, мой желторотый бедуприт . Они уродливы, безмозглы и трусливы, но приказов слушаются, как говорится, что надо. Прежде всего потребен тебе именно тот человек, который без лишних мыслей слушается приказа.       Вульфхер на ходу закусил, засим пихнул посуду с угощением к ней, весьма нецеремонно. Его чернобровая рожа варварски загримасничала в предвестии грядущего рассказа, мнимого опьяневшим завоевателем, такое чувство, за достойный мотив для еще не сложенной поэмы.       — Внемли же, сволочь! Познай! Рий Корнваллиса бежал от наших с младшим Этельвульфингом полков, да вот мы нагнали его у самого рва его же оплота. Я велел походным колоннам созидать ряды, простейший даже для неуклюжего, псы его дери, увальня строй, подходящий всего болей для пешего наступления и обстрелов из засады. В отместку бритты дробились на так полюбившиеся им четырехугольные центурии. Дабы разбить окаянные, попутно пришлось перестроить дивизии копьеносцев обыкновенным оборонительным скильдвалем , а инфантерию реформировать в наступательные векжи , заимствованные у Богом проклятых нурма́нов. Клиновидными ку́пами мои закаленные пехотинцы вонзались намертво в полчища грязных корнваллийцев и стремительно сокращали их числа, поколь не оттеснили всех до единого за русло рва, за неприступные стены из камня. Ах, это всё что! Дрянь, коли с тем сличить, как брали мы третий и единый успешный раз осадою его сам, этот нежегшийся бург последнего непреклонного города «Корнубии», яко звали ей ныне вымершие римляне…       — Что ж, я и об этом, знаете ли, с удовольствием б не прочь послушать, — с внезапной переменой интереса подчерпнула она медовухи из жбана полым рогом и любезно подала заболтавшемуся холерику, не взирая больше на его нелицеприятную склонность браниться, с поводом и без.       — О, что это была за бойня, как не помянуть ей! — так и продолжил тот, переняв скандинавский сосуд из-под питья. — Вот о чём до́лжно слагать бардам песнь! А было это так, дитя…       Таким чином вся ночь с пятого на шестое октября целиком и пролетела. Обычая сопроводить торжественные дни боевым состязанием вельможи придержались и в этот раз — с восходом всё чествование переместилось в золотисто-огненную пригородную рощу, где имелась обширная прогалина. В середине ее возвышался приземистый холм, увенчанный кольцом прямостоячих валунов. Место поклонения старинным кельтским божествам-идолам давно как утратило свое первозданное назначенье и было с прилегающей к нему окрестностью переустроено поселенцами-англосаксами под видом тренировочного ристалища.       Заявившие себя состязателями — из рвения утвердить собственное достоинство, а, может, и попросту к обещанному вознаграждению — облачились в один из четырех традиционных цветов своих союзных племен: миролюбивых синего с зелёным племени англов, воинственных красного и желтого, как сама осень, — саксов. В качестве вооруженья же каждому доставалось по устарелому литью из бронзы: копью или сулице, острия которых трудно было назвать остриями, либо мечу да топорищу с притуплённым лезвием, что предельно какой ущерб могло учинить так это вывих костяного сочленения или еще какую-нибудь исправимую неприятность.       Заповеди турнира одинаковы и в равной мере жестки оставались для всех его участников, окажись то почтенный владелец земель, либо выходец из его рати, либо доброволец из простого народа: потеря сознания или сил устоять на ногах оборачивалась для любого выбыванием. Коронованный бретвальда, сам участия не принимавший, не без томления наблюдал за ходом сражений через плетеную ограду; скоро к нему присоединился единственный родич, навзничь опрокинутый в первом же из них. Какие-то элдорменские дочки — еще в деви́цах — возжженными романтикой очами внимали зрелищу — другие, постарше, отворачивались с ранимым небрежением. Толпившаяся публика горожан подсовывала судиям свои ставки целыми кошельками.       Первый тур убавил от численности участвующих четвертину, второй — третью часть, третий — всю половину. Всякая команда, в рядах которой Фридесвиде выпадало очутиться, по той причине не знала проигрыша, что прежде прочих занимала позицию на холмовой вершине и использовала каменные столпы к своему преимуществу. При всём при том в четвертом турнирном действии, когда они с Вульфхером наконец-таки встали за противоборствующие стороны, всё сталось по-иному.       Количеством бойцов упомянутые были равны. Восьмерка под ее командованием не успела взобраться по склону — и угодила под обстрел из засады маршала. Первый приказ девушки был наступательным; тем не менее лишь стоило противникам пуститься в контратаку, как она наказала своим попятиться. Провоцированные на ошибку сойти с пригорка, их соперники утратили тактическое превосходство.       Сбитый с толку Вульфхер лицезрел, как один за другим его подначальные, что бились в желтом окрасе желчи, падали наземь от рук своих соревнователей — в зелёных тонах флегмы.       “Как смеет шавчонка эта да против меня же самого применять мои тактики?!!” — ярился он и, равнодушный уже к исходу схватки, подорвался зажать к плетню́ хотя бы саму вражью предводительницу.       Как ему было вестимо, в таком ограниченном, безотходном положении ее пика не набрала бы достаточного отвода для уколу, чем уступала его одноручному топору. С беспощадной ухмылкой стратег явил себя из-за щита и совершил изящный замах. Та, к его удивленью, в свою очередь, отшвырнула долой свой единственный заслон и вмиг обхватила древко обеими руками, словно шест.       Шибкий упреждающий удар приземлился мужчине ровненько промеж ребер, на мгновение оставленных без защиты. Ошарашенный припал на колено в застланный листвою перегной, так и не зацепив своей цели. Монахиня «в бегах» исполнила отмах в другую сторону, приспустила черенок кистями, дабы взяться за самый торец, и второй раз метко поразила его уже туда, где рамя сопрягается с плечом. Это повалило того набок без памяти.       Если опускать предшествующие, заключительным туром соревнования как всегда стался поединок один на один. На благо удобства Фридесвида заменила себе копье бронзовым мечом-спатой, под стать тому, с кем ей надлежало сразиться, — своему же собственному компаньону. То и дело поглядывая на смотрящих из-за ограды, они с Бодо бездейственно и неторопко кружились парою под холмом, в открытую, не боронясь болей щитами. Воина — с ног до головы в красном крови — сковывало опасливой нерешительностью аж до дрожи по дланям, что стискивали рукоять. Оппонентка быстро этого подметила и улыбчиво, по секрету мигнула ему глазом, якобы уверяя отбросить заботы о ней в сторону. Так и поступивший, он накинулся на нее со взмахом без поблажек.       Лезвие той повстречало его оружье ребром в сопровождении ржавых, как сами металлы, искр. Моментом она проворно ушла из-под руки и, рассекши за собой воздух одной белесоватой копной распущенных власов, замахнулась в развороте, а засим пришибла его со спины в самое темя. Под восторженное ликованье зрителя поверженный разжал черен рукоятки и шлепнулся в грязь ничком, покамест воительница вкушала собственный триумф со вскинутым клинком на плече.       Немногим позже, когда хижина полевого лазарета порядочно опустела, Бодо отсиживался в оной наедине с одним лишь Вульфхером, что занял лаву перед ним, как пришел в себя. Раздетый до пояса, чем проливал свет на свое бочковатое, дородное сложение, тот придерживал себе сверху начинавшую опухать руку. Как сильнополый сильнополому — не могло не помочь и то, что оба нешибко-то рознились возрастом, — элдормен выдал присмиревши:       — Не промах она, полковница твоя, чужанин, ничего не скажешь…       — Что верно, то верно, — кантабриец в солидарности потер себе ушибленный затылок, — центурион уэссекский.       — Небось, и за морем о мне слышно. В Европии, в Большой земле.       — Немало чего, да и при монаршем дворе в числе прочего.       — При монаршем, говоришь… Как затесался-то ты, чернявый, с такой брыкливою красою, здешней? С этой… Милосердной?       — Самим небесам так было угодно, досточтимый, других причин я ведать бессилен. Временами думается мне, всю жизнь свою, все младость с юностью провел я в битве, наперво с христианами-астурийцами, при подспорье тех уже с иноверцами-маврами, а днесь, яко вы, саксы, с многобожниками-данами, да всё одно не выйти ни мне, ни нам даже двоим попереди́ ней, она… Природа, чай, одарила ей чем-то, затмевающим обыкновенной, мужчинской силы, назови это благодатным везением али присущим с рождества даром. Не так легко этого изъяснить, как самому почувствовать. Стоит едино только…       Нежданно порог помещенья преступила не кто иная, как победительница собственной персоной. Из цветного облачения на ней задержались к этой минуте только зеленоватые порты — ве́рхом она была полунага, в уподобление двум, кои тихомолком ее обсуждали. Туловище на уровне бюста ей несколькими мотками оборачивало незамысловатое подобие строфиона — овчинная перевязь, туго плющившая грудь чуть ли не до соразмерности с мужской. Поверх болтался на вдетом шнуре наперсный крест, насыщенно отливавший багрянцем.       — Легка на помине! — рявкнул увечный тактик. — Везение, не везение, лишь раз сойдемся мы недругами на всамделишном поле брани, собака, оглядывайся в ужасе, ибо я прикончу тебя самой первой!       Нисколько не смутившись, Фридесвида без слов, вся обданная духом пота, приблизилась к его лавке сзаду, уверенно и гордо взяла того за раскрасневшееся надплечье да резво вправила вывих, чем моментально облегчила все докучавшие ему потуги. Уставившийся на нее Вульфхер недоуменно пошевелил отпущенным суставом.       — «Тяжко стонет земля, ударяется чаще и чаще В битве клинок о клинок», — приводила она по памяти поэтическую выдержку, — «всё смешалось, и доблесть, и случай.»       — Как знать, окажется к тебе ль впредь столь благосклонен этот «случай»… — отвернулся и проворчал он многим кротче, не скрывая вместе с тем, что ее красноречием подивился.       Когда искушенная лекарка повернулась ко второму выбывшему, разительно паче подтянутый торс которого оброс черным густым волосом, в ее взгляде Бодо мимолетом уловил то, что показалось ему неким намеком, таким наивным и простодушным: она как будто бы хотела подойти и к нему тоже, не обделить того хоть малейшей, какой можно, заботой, но присутствие с ними маршала в тот миг, похоже, вовремя помогло ей опомнится — гонимая неудобством, та удалилась.       — Прежде был готов поклясться, что она на мальчишку… э-э, на бретвальдского брата глаз положила, — комментировал первый.       — Готов был и я, милорд… Стоит думать, была и она ж сама. Прежде.       — Сам Творец, друже, — сплюнул зрелый, да холостой Вульфхер в гниющий угол, — не растолкует, что на уме у женской особи. Что уж говорить о ней самой! Напрасно почи́ешь ты без дела, визигот, одной только обороною твердынь не завоюешь. Помяни моих слов, коль девчонку эту мнишь желанной для себя.       Отвечал на это визигот удрученно свешенной главою. С ровно такой же, говоря к слову, правил он лошадью на обратном пути из Киппанхамма, в еле сочившемся сквозь хмурые тучи свете полудня. Немногословно держала себя за ним и гостья симбела, подошедшего сегодня к концу.       “Подумать только, мне хорошо если слово довелось сказать Альфреду на прощанье, пред тем, как Эльсвита уговорила его наперед податься домой, в Витанчестер. Эх, пожалуй, поделать с этим-таки нечего. У меня ввек бы не вышло склонить его ставить собственные нужды прежде королевских, ни у кого бы не вышло, говоря откровенно. Что же до Бодо… — переводя мысль, она словила себя не на самых пристойных раздумьях: — Выходит… Верить коли его словам, выходит, что… восемь?.. Неужель правда это так, аж восемь целых раз он ложился уже с нею раньше, в Кантабрии? Не укладется чего-то в уме… Брал ее там по-настоящему, и-имел…”       — Скажи вот…       Голос его застал Фридесвиду врасплох не на шутку, настолько, что та, встрепенувшись, с трудом усидела в равновесии.       — …до этого, в лазарете, что такое обмотано было у тебя вокруг шеи?       — Ах, должно́, ты про!.. — одушевилась девушка и, вынув из-за пазухи платья помянутый оберег, сунула его вперед, коннику под нос: — Херик этот стал поминком от отца моего моей матушке, а уж от ней потом мне. Считается он освященной в прошлом реликвией Римской Церкви, родом напрямик из Папежских сокровищниц. «Бехелитом» именует ее неопознанный поныне бриллиантщик.       Бодо отлучил карие очеса́ от дороги, тянувшейся вдаль мимо голых борозд убранного поля. Высеченным из багрово-алого рубина изваянием печатлелся пред ним застылый Христос, истёкший кровью в своей агонии. Детальность, столь броская и выразительная натуральность этих мук понуждала любое другое распятие меркнуть в сравнении. От драгоценности в ее белой кисти не получалось оторвать гла́за.       — Как молвил он ей, а она мне, «обладателю сего апотропе́я ценою собственных души со слезьми сулит издревле искупити грехов человеческих всея Царствия Смертного»… нечто в подобном роде.       — И что же?.. Разве ты готовая отдать за то своей души со слезами?       — Кто может из нас поистине знать, на что он готов, а на что нет, Бодо… Поэтому, быть может, носитель у этой безделушки меняется, поколе она не сыщет своего избранника, подлинного.       — Ежель, почитай, не сыскала уже, дукс.       — Попрекала ж тебя, брось!..

* * *

      Окруженные ничем, помимо жженных пожарищ и разбуренных, обуглившихся избенок с пристройками, два верхоконных путника ухоженными обликами — своими черными крыжами на щитах — напоминали грифов, снизошедших с птичьей высоты к бездыханным останкам. Средь тех в безысходном блуждании мелькали местами горсти обреченных душ, что огребли хаоса войны сполна. Они преступали валенные изгороди своего былого дома да рыскали по телегам с тут и там недостающим колесом.       — Считаешь, я поступила, как следовало?..       — В том, что под конец дележа Корнубии согласилась отхватить долю и себе, по «праву меньшей землевладелицы»? Считать по-иному толку не вижу.       — Ранее всё разглагольствовала я о свободе, о самовластии народов Британии, помнишь, во твердыне, в сентябре… теперь же я наместница, дрихте́на в этих владениях, — она потерла шитые ножны, пленившие Рагнаров лангсакс, — как не бывало ни в чём. Какая-то чужачка-полукровка для них, всего и только!       — Взгляни ж на это с другого боку. Какая надежда остается у этих обескровленных селян? Скорбно видеть, во что превратили эту деревушку мародеры Вульфхера, по сей день не оправится она от этого! Неуж ровно ты дышишь к тому, чтоб и этот клок земли ему достался насовсем, со всеми жительми и их судьбами заедино? Я знаю, милый друг, что это не так. Что ты в состоянье покровительствовать над этими людьми паче, чем того могли их прежние хозяева, в силах сделать их житьё достойней, чем оно когда-либо бывало… со временем.       — Правда за тобою, как ни крути. Спасибо. Честное, — чалый пони под нею взбодрился хлесткими поводьями и, послушно развернувшись, повез прочь от убогих видов одного из обездоленных предместий Босвены; Бодо подался следом.       Второй месяц осени неизбежно сменялся третьим. По всем просторам Уэссекса и Кантии успела пройти молва о том, что Дин-Бих, брошенный «завоевательницей» без гарнизона десятого дня, был внове отвоеван… впрочем, просто занят войсками Гвинеда. С обратной стороны, прошла она и о том, что валлийские королевства Гливисинга и Брихейниога — под страхом, очевидно, похожего вмешательства — преходяще сошлись на перемирии — иными словами, поручение Фридесвиде Милосердной от этелинга Альфреда обросло плодами, и Валлис наконец-то, хоть и украдкой, подшагнул к миру в собственных пределах.       — По твоим словам, Дидона кончила тем, что наложила на себя руки в костре жертвенного алтаря. Правильно мне помнится?       Давнишние приятели, кои что ни день, было чувство, становились друг к другу ближе, поравнялись на ходу: из разграбленного трефа они возвращались к свыше, чем сотенному воинству, дожидавшемуся их прямо за околицей.       — Если верить Вергилию, так всё и случилось.       — Выходит, разлука погубила ей на самом деле. Потешно весьма, что так преуспела она во власти своей, в завоеваниях… но совладать в конечном счете не сумела лишь с собственным сердцем.       — Ты к чему это?..       — Пылающий жертвенник в поэме не что иное, как иносказанье, не кажется тебе? Огнь, будучи стихиею, не только испепеляет дома, снедает без следу пашни да пастбища. Ему подвластно не только извне ранить человека, а также и снутри. Царица явно не сожгла бы себя, если б к тому часу, как всходила на алтарь, уже не сгорела б до тла изнутри.       — И я всё пытаюсь угадать, где проложится предел твоему благородству. Иль ты нарочито ноне так ухищряться стал мне впечатлить, а-а?       — Ума не приложу, о чём ты, — буркнул он лукаво.       З-за разрушенной ветрянки показался лагерь, разбитый на верхушке пожухлой сопки.       — Известно тебе, я свиделась с Альфредом на днях…       Брадатый собеседник втихомолку катнул глазами и как-то недивленно фыркнул.       — Он поручает мне… нам обоим, в некотором смысле, встретить подкрепления из Астурии и возглавить их на подплытии к Северному морю. Единенный флот Энглаландии тому в подмогу уже ждет нашего явленья на восточном берегу, в устье Темзы, и прождет там до скончанья октября.       — Чего медлим мы, раз так? Ноябрь в паре лун всего.       — Изволь дослушать. Он упомянул кое-что еще. Вестимо, что до недавних пор в Ист-Энгле под опекой англов-перебежчиков укрывался Свен Бычья Шея.       Заметно было, как спутник с чуткостью обжал торчком смотревшуюся рукоять своего каролингского меча. Тот отошел ему трофеем от норвега по имени Атли Эйрикссон, в Пещере Одина.       — А значит, тот незнакомец, — продолжила Фридесвида, — что послал из Кабаньей рощи призванье с вестью, яко знает моей матери, которое настигло нас утром сего дня, навряд ли обманом манит меня в западню и удостоен к себе доверия. Одначе учесть если, как ты подметил, недостачу времени, то и думать здесь нечего, почитай…       Бодо сознавал, что ответ его станет не только разрешением этого распутья, но и очередным испытанием лояльности к нынешнему военачальнику сверх долга перед родиной: рискнуть ли успехом астуро-уэссекской унии на благо одной юницы в изыскании своего родителя? Спрашивать не было нужды, ибо он загодя знал, что́ скажет ей. Знал всегда.       — Спервоначалу уясни. Что бы ты ни предприняла, я не посмею судить тебя. Но, спроси ты меня, как предлагаю быть тебе, я отвечу так. Всякий, даже самый малейший шанс подобраться к спасению твоей матери не заслуживает небреженья, ведь никому неизвестно, который из них окажется последним.       — Альфред мало походил на обыкновенного себя. Он убедился в том, чтобы я уразумела, насколько важны, насколько смертельно важны для них эти суда.       — Уверен, я не хуже него смыслю о важности триединства Астурии с Уэссексом и Франкией, для борьбы с норманнской угрозою. И я говорю тебе, что за-ради твоей родни поставил бы на кон и это.       — Ты изменился, Бодо, — улыбнулась ему та, замедляя под взгорком. — Оба вы, как видится, изменились… Откажемся от дневных привалов в походе и поспеем так что в рощу Кабана под Доммоком, что в сам Люнденвик, на́ воду. Скличь аквитанов своих, скличь всех да каждого, и в дорогу же!

* * *

      Человек, исшедший за считанные сутки пол-Семицарствия, женской компании и пенного хмеля желал охотнее другого. Столь привычное к этой поре гуляние — пьяное и распутное, — бушевавшее в одном из люнденвицких медовых залов, дрихте́на, не изменяя себе, наблюдала со стороны. Солдатство той топило себя в греховных удовольствиях, точно расстаться жаждало с мыслью, что завтра на рассвете уже отправится в долгое и тернистое плавание, кто-то и на верную смерть.       Показавшись сзади из проема, занавешенного льном, возле ненавязчиво стал, трезв и ря́жен, ее первейший приспешник. Полуотчаянное выражение Фридесвиды вызывало у Бодо ощущение, словно она средоточенно выискивала кого-то особенного, знакомого в беспорядочной, казалось бы, чревобесной и разгульной оргии, развернувшейся перед ними.       “Почему же ты не с остальными?..” — она догадывалась о нескольких ответах этому вопросу и спрашивала, задумчивая, не с умыслом дознаться, а попросту дабы его словами и из его же уст один из них услыхать. Он, однако, пожелал остаться безмолвен, будь это от смятения или простейше от незнания. Заговорили вдругорядь они не сразу:       — Несчастные эти преданны мне, как пророчице. Но в том горе, что я не сулю им никакого Исхода… Они там готовы всегда сложить головы, там пролить кровь, где я им велю, да вот справедливо ли это? Задумано ли так Богом?.. Чтоб воля одного его раба в узде держала жития десятков и сотен иных рабов его? В кострищах этих, в смехе да вздохе людей этих пламенеют словно светочи их заветнейших, потаенных грез, не видишь ты? И строятся эти грезы покорными каменьями лишь в то, что станется только моей мечтою, мечтой о мирной Британии, единой Энглаландии и сохранных морях-реках. Моим виденьем этого миру, на костях невоплощенных и мириадами преданных желаний тех, кто распростился во имя этого со всем, что имел.       — Я провел без малого с полугодье в ряду твоих солдат и должен уверить тебя, они разделяют с тобою это самое виденье, что бы ты ни думала, — поспорил уроженец Пиреней, а, повременив, добавил робче: — Я разделяю его с тобой, Фридесвида.       — Да, я помню, — погладила она себя по тыльной стороне десницы, где чуяла, что доднесь блек его сентябрьский поцелуй. — Ты дознавался прежде, готова ли я отдать за что бы то ни было своей души со слезами. Поразмысли теперь так об этом… Ежели принадлежат их судьбы, вирды их, мне и только мне, то слёзы их, считай, мои слёзы, нет? Тогда и плоть их, считай, моя плоть, кровь их, считай… моя кровь. Эта идея ужасает меня, ступает наперекор всем известным мне ученьям, и я не ведаю, на что буду способна, когда настанет мой черед привносить свою жертву. Пойми, я боюсь и порицаю самой себя. Такой силы нипочем не должно было очутиться в моих руках, в руках принесшей обета нищенства и нестяжания.       — Фридесвида…       — Нет, забудь. Не имеет это в сий час значенья… Эта ночь последняя, что мы проведем на суше, ты должен понимать, поэтому не смей опять ослушаться меня, Бодо. Правда следует тебе тоже похмелиться, как все, и взять напоследок женщину…       И сразу за этими ж словами следом он твердо разместил свою ладонь на ее ра́мени, заехав пальцами меж складок гамбезона. Всем станом та продрогла попервоначалу от нежданности — засим утиши́лась и притворила глаза. Сильная эта, хваткая рука его обдавала отчего-то всё тело ощущением некоей надежности, мигом вовлекла ее в то, что справедливо было назвать глубоко безмятежным состоянием.       Созерцательно накренив главы набок, она сама не приметила, как приластилась своей бархатистой ланитою к его грубой длани. Сребровласая всё льнула и ласкалась об него щекой, пока не подъя́ла, без охоты отстраняясь, остренького подбородка назад к нему и не наткнулась всё же наконец судьбоносно своим взглядом на его.       Любые слова утратили для суженых по воле небес и надобность, и цену и стали излишни.