Энеида Дидоны

Но, предчувствий полна и всего опасаясь, Дидона Хитрость раскрыла его, — обмануть влюбленных возможно ль? — Близкий отъезд угадав. И молва нечестивая также Ей донесла, что суда снаряжают к отплытью троянцы…

Стихи 296-299

      Знакомый покой озарял последний негашеный факел. Знакомый сенник колол под лопатками сызнова обнаженную на его лохматой посте́ле, заслонившую себя вверху от нечаянной робости — от нее же пунцовую в ланитах и намокшую в очах. С недальней высоты его карего взгляда — взгляда самого близкого ей компаньона — воевода казалась теперь беззащитнее заблудшего агнца, немощней безгрешного чада, и густо ложился окрест главы ее серебристый волос, переливчатый в свету единственного пла́меня.       Ненастойчиво Бодо развел в бока чресла ее точёных ног, обнажая столькими годами укрытое между них. Выражение, кое встретило его, справедливо было назвать умоляющим, лишь вот и сама Фридесвида затруднялась сказать, о чём именно оно умоляло. Угловатое, выразительное лицо ее мужчины смотрело на это с какой-то сведомой полувовлеченностью, без щедрости на уступки. Ровно так же — уж спустя миг — вторгся он «без стуку» в ее деви́чье лоно.       Уста затрепались в ознобе, не в силах унять вызволенного из груди стенанья; сомлев, руки отвяли от раздетого туловища, и две зрелые перси предстали из-под них чуть отпрянувши одна от другой. Прямо промеж, в разлоге грудины, подскоками билось на шнурке не снятое с выи червленое распятие, будоражась резвыми поступательными рывками мужской талии, кою стеснили возднятые кверху бёдра.       Смуглые, огрубелые от мозолей длани без пощады сминали плоть по-женски рыхловатых боков, податливых, как неспекшаяся глина. Своим сильным удом южанин продирался в жаркие, вольглые недра девьего чрева, в ранимые и изнеженные, в не тронутые как два с небольшим десятка лет, однако делал это — и можно было понять его — как привык: отнюдь не тратил воли и сил на поблажки. Со взором увлеченного добычей зверя он стремился изничтожить в созревшем тайнике ее утробы последние осколки драгоценного целомудрия.       Зеркала же ей души в отклик тому прищуренно сочились слезами. Фридесвида была испугана, по́прана, уязвлена́, и пристыжена, и обесчещена, исступлённа, разнуздана и предана́ абсолютному блаженству. Казалось, не горела так в алтарном пламени сама Дидона насмерть, как сгорали сейчас самые мыски́ ее грудей, как румянилась от единого прикосновенья кожа, залоснившаяся испариной аж до нежного, фаянсового глянца.       Растопыренными от сладострастия перста́ми у нее только и выходило, что безвольно стягивать попадавшуюся под руки солому в мятые клоки, воздыхая при этом упоённо, безудержно. Пылкая духота мутила своей негою рассудок, и посему чудилось бывшей Христовой невесте, будто стены кругом уже и не стены — своды каменистые того прикровенного верте́па, где брал впервые Эней свою возлюбленную.       “«Вместе в пещере одной троянский вождь и Дидона», — вспоминались ей в ра́же слова от Юноны к Венере, писанные Вергилием, — «Скроются. Буду я там, и, твое коль твердо желанье, Там совершится их брак»…”       В поздней ночи́ гаснуть спела пора и последнему факелу, ровно как и пылу страстного соития, которое он одиноко озарял. С перебитым дыханием и непокойными от неистовства сердцами, отныне колотившими от ребра к ребру в созвучном единстве, влюбленные наперекор касте, племени и возрасту кротко улеглись в уюте своего общего одра́, когда над их макушками окончательно погас свет и остался только подутихший гам гулянки из зала рядом.       Успел совсем позабыть Бодо, путник из Хиспании, о несравненном счастье, что заключалось для человека в тепле женского тела. Тоски по согретому женщиной ложе он из упрямой верности не признавал в себе с тех самых пор, как покинул родные Пиренеи. Но лишь теперь осознал, как сильно не доставало ему всё это время нескрываемой любовной близости.       Она — его новонайденная пассия, его «искупление», его Дидона — вплотную обогрела того всей мягкой, тешащей любые боль со скорбью наготой своего стана. Приятные, ласковые поцелуи ее, знакомые уже многим заслуженным ратникам, всё приходились ему поначалу в колкую бороду, пока слепо не наткнулись в ней на пару темноватых разомкнутых губ, всё столь же обветренных прохладой осени.       Первый раз в собственном недолгом, но доселе праведном житие воспитанница аббатства сопрягалась с мужчиною ртом ко рту, язык к языку — и к тому моменту уже окончательно уверила себя, что далеко не последний. Объявшись, двое голо лобзались так не минуту и не другую: ведомые не унявшейся после сношенья страстью, они словно возносили один другому за все прежние нелады, за прожитые в обоюдном непонимании месяцы.       Пришло время, и сонливая умаянность наконец пристроила их в сенной постели щека к щеке. Вскоре после мочку обращенного к любовнице уха визиготу пощекотало дуновением едва слышного шепота, в котором различилось единственное слово.       — «Гриффита»?.. — переспросил он от недоумения.       — Имя Фритусвиты, англосаксонской мученицы, я взяла себе при первом постриге. При рождестве ж мать нарекла меня так, в надежде, что я не забуду наших с нею истоков. Традиционно «Гриффит» это мужское валлийское имя, одначе нечто всё одно не остановило ей тогда, двадцать одно с малым лето тому назад.       — И что же значит оно?       Двухимённая задумчиво помедлила.       — «Сокол, урожденный править»… Одна она продолжала обращаться ко мне на него, разве что с глазу на глаз, когда навестит, до самого своего заболевания. Помимо тебя, леофь , теперь уже не известно боле никому в царстве смертных, как зовут меня по-настоящему, и пусть это останется так.       — Клянусь тебе, что так это и будет… Гриффита.       Неутолимые уста тайных полюбовников обменялись своею влагою вновь.       — Мое полное имя, — не оставлял тот за собой долга, — Бодо Вимараниз из Малакории. Род мой служит при монаршем дворе от самого зарождения Астурии, уж свыше ста долгих лет. Не совру, что король Пелайо и потомки его были мудры раз из раза обращаться за советом и услугой к сынам покорившейся им Кантабрии. И пускай я неизбежно понужден вернуться обратно, я обетуюсь не делать этого, поколе не станет на то твоя воля. Ты мои призвание и искупление. Во веки веков я твой и принадлежу одной лишь тебе, премилая Гриффита.       — Принадлежишь одной лишь мне… — повторила она уже в полузабвении, смыкая очи.       Как случается это ночной порою, за стеной где-то скользнет подозрительный шорох. По опасливой привычке воитель впопыхах нащупал припасенный в сене меч, не разбирая, который из двух. Когда воспрявшая одернула того, его кисть покояще накрыв своею, тогда и прояснилось: ножны это были ее, — а то бишь Олвира Беловолосого, — и не обнажался их клинок с тех самых пор, как сделал кровник Свена свой последний вздох.       — Окстись, шум это там, лишь только и всего, — баюкала она любовника. — Подложный ульфберт этот отнял уже довольно жизней, повинных и нисколько. Пусти его сей час, не след. Не нужно… Пускай вирд Бычьей Шеи он оборвет последней, моя душа. Бодо мой, мой свет…       Послабела мужчинская десница и, как по велению, разжала рукоять, а сам он мямлил в своей дрёме, точно бы ребенок. Да вот ей-то самой, хоть убей, больше не спалось. Не вытерпев с улицы еще одного шороха, «Фридесвида» тишком набросила на себя балахонистый, принадлежащий ему полукафтан с портами и крадучись вышла босиком через черный ход.       Невзрачные, затянутые небеса за скрипучей дверью висли над прибрежным люнденвицким заулком, столько же неблаговидным. Слонясь к строенью медового зала, сбоку от пристенной лавы на холодной и сухой земле устроился в уединении поникший Кевлин, с одной ногой протянутой вперед, другою — согнутой в колене. Отнюдь не похоже было на него просиживать веселье наособицу, да и выглядел он в общем и целом не сказать чтобы даже выпивши…       — Коль не гуляешь, спать иди в барак и не будь помехой.       — Вы ей также там высматривали, полковник, весь вечо́р, не скроете…       — Положим, так. Тебе, дурак-повеса, что с того?       — «Подруг» я расспросил, «вдов», вот что… Молвят… с две седмицы уж как опочила Элисса, разрешаясь от бремени, при родах… да разом с дитя́тею.       В гробовой, могильной тишине та прошагала его стороной и присела на скамью невдали. Время, от них в отличие, на месте не стояло и мерно текло мимоходом. Сама такого от себя не ожидая, только расставшаяся с невинностью без всяких слов усмехнулась.       — Потешного-то в этом что?..       — Вот как звали ей, выходит. Элисса… Матерь мою, то и забавит, звать ровно так же. Когда так, и Дидону греки часто назовут Элиссою, «киприоткой» сиречь. Как знать, такое вот стеченье…       — Раз так… нет же… стало быть… — мешался он краснея.       — Верно смыслишь, верно. Аглийской да саксонской крови во мне хорошо если половина. По матери валлийка буду, какие тебе столь, как помнится, неми́лы.       — Ну, она всё ж таки… сиречь Элисса, еще б мила! — открестился рыжеволосый. — Нет же ж, не обесудьте, леди, и вы, вы не меньше милы мне…       — По́лно, по́лно! Врать-то зачем, гезит? С военачальником будь честен. А насчет ней ты всё ж прав, милей веселой вдовы в нашем крае уж не сыщется нипочем. Не угадала б, что подобное скажу, но… кому, как не нам с тобою, того понимать.       — И не дознаться ж днесь, дошли ль до ней от меня те двести пенингов, гонцом…       Утробное урчание з-за сворота к выгребным ямам как раз выдало Брунгильду, урывками и совершенно по случаю за теми двумя подслушавшую. Ноябрь был на самом носу, и солоноватый дух незамерзавшей гавани этим троим о том напоминал. По́верху далекого цоколя осеннего небосвода тем часом начало светать.

* * *

      Две дюжины снаряженных парусных лодок рознящихся величин не рушили своего строя уже столько же, если не больше, лун и шли всё береговыми водами Старого континента вслед за урвавшейся тройкой шнек, объединяло которые одно бело-чёрное начертание — длинный, латинский крест, известный чуть ли не всему беспредельному Северу. Попутный бриз лениво трепал груборунные ветрила заедино с водруженными на их мачты стягами, кои каждый знаменали по уэссекскому или мерсийскому элдормену, что судно-другое пожертвовал этому негласному странствию из собственной заводи.       Сродни волчьей стае, движущейся с быстротою слабейшего, плыли они не ходче самого отстающего кнорра. Вопреки тому, как накоротке от мели́, от побережья некогда великой Галлии ползла эта флотилия, с давнего отбытия она досель еще не стала ни на один причал: ни во Фризии, ни во Франкии, ни во Бретани… Времени терять было нельзя: оно вершило судьбу не одного, не двух и не десятка народов с их королевствами.       Распустив седые волосы по ветру из-под шлема, витязь с рубилом на стегне́ взгромоздил тяжелый меховой сапог поверх борта из ясеня, зашедшегося от многолетней гнили скрипом, и, придержавшись за канат форштага, всмотрелся во мглою крытую даль. Завербованный за кружкою меда пред самым отплытием, «Старый капитан» людям Милосердной так никем и не представился, а посему единодушно окрестился так. Именно отданный под его главенство корабль, а не флагманский, как ни странно, вел за собою два других: побороть его судоводческий опыт, как и умелость с оснасткой, никому попросту было не под силу.       Некий древний и худющий старец — тот самый «незнакомец» из Кабаньей рощи, что под Доммоком, — еле проступил сквозь суетливую, толкучую гурьбу вымоченных рубах да туник к палубному носу. Приберегшие зброи гребцы и легко одетые мачтовы́е за ним, умещавшиеся с божьей лишь помощью под парусом этого узкого, вытянутого дека, изрядно разили, не стаивая скверной подробности, стоялой мочою и потом. Этот же себя нарекал яко Беда Преклонный, и поделом: немногий вскормленный земною твердью хвастается тем, что перевалит уж ему за пятидесятый год, однако… Костлявой кистью он прихватил на лету капюшон своего балахона, который то силившийся, то утихавший вновь порыв, подтрунивая над ним, норовил сдуть с налысо бритой сивобородой главы, а то и в последний раз ту простудить.       — Что ни день Божий, немотствуешь ты, не́христь, да человеку честному охотно знати, как далеко заветный берег от нас будет.       Повинный ответить на его хрип вобрал свежий дух знакомого, как тыл длани, моря в нос с горбинкою, что уподобляла тот соколиному клюву. Грубостью его англосаксонский походил на речь норманна, чем нисколько слушателя не обманывал:       — Вон за этою лукою, — вознесся надрубленный у ногтя перст варяга, — нижняя Арморика кончится, и к зюйду встретит вас долина Óна. В ней, старче, фиорд, где и будет Дуар-ан-Эне́з . Возмолитесь Одину, глупцы, и Ньёрду, что марево на окоеме не бурю «Трананну» пророчит, а туман рассветный.       — Ты, паче, возмолись, окаянный, что Бог присный, мой и твой, тебе на Судный день сии ереси отпустит.       — С какой это поры твоя выдумка и моею сделалась, черноризец ты дряхлый? Нету Богов присней, чем те, кто в чертогах Асгарда восседают, кто зна́ком наставляют в окияне путника да реккра в лютой сече берегут. Плавал я, лишь сойдут льды на Варяжском море, от Свейского своего краю до Руси, до Миклагарду са́мого, вяще стана бабьего твою Европию изведал и в страхе держал ей берега́ весь про́житый свой век. Бра́ты мои храбрые давно уж заждались меня в Вальхалле, да Норны три, что Вирду ткут ее сплетенье, всё не простят меня, курвы, с жизнью! — с усмешкой о былом он потер шрам, что проходил ему чертой по всему обветренному лику, едва минуя зоркое око.       — Вестимо только, потому ты имени не глаголишь своего, что снедает тебя грех снутри и снедает вина. Выю бременит тебе хомут минувшего, и отреваешь ты от деяний-пороков своих, и трусишь, ако имя мы твое услышим сице в чьих устах и прознаем тогда злодеяний твоих страшных. Днеси ты с Фридесвидою пресветлой затем лишь, дабы поспешествовати делу благому хотя на аминь свой, напоследках. Я зрю это, и она зрит, и я люблю тебя за это, как любит всякого раба Божьего, добрый человек, Творец его. Áмэн!       Свей отворотился от океану и глянул мельком на ветхого мудреца, что занял его средь бела дня этим препирательством: на серебрёной цепи держалось вокруг шеи того украшенное распятие, сни́сканное десятилетиями службы в аббатстве Доммока. Странновато глянул, неясно.       — Ингварь мне имя, старик, Ингварь, сын Олега. Пускай твоя возьмет… — буркнул он с напускным несогласием, не таким уже грозным; после шлепнул по дереву тот изящный змеиный гальюн, что повинен был толковать недалекому, с какой стороны у ладьи был нос: — Всё одно не воспарил бы я на старость лет, не очаруй мне глаз такова бесхозна птица!       — Бредишь ты теперь иль потешаешься над мной, ей-ей…       — Видишь ли, крыжепоклонник, и не колышет тебя даже глубина да загадка того глагола, кой молвишь ты яко на воздух пускаешь. «Трананн»! А по-вашему ежель сказать… «Журавль» это выйдет, нет?       — Мне почем ведати? Ну пусть журавель, и что на том?       — «Журавль», точно «Журавль»!

Журавль тот расправил крыла над водою, представь, И всех нас несет с собой на спине К дальным-предальным, теплым юга́м, Вместе с ним зимовать.

      — Чем бы ни тешилося… — вздохнул Беда вслух и решил воротиться в людскую толчею, к Агафиносу, в коем поспел за это время сыскать себе подлинного благоприятеля.       С приходом же ночи, однако уже на шедшем следом «Луцие» — самом молодом из тройки — у кормила без сна ошивался другой новобранец. Кловис был росл и плечист как никто из гребцов, а нанялся к своей теперешней покровительнице от бедности и безделья в Кантварабурге , также незадолго до плаванья. Опустившись на дощатый помост у прави́ла, он ошибся и ненароком заглянул по́д борт, где повстречал уже вовсе не привычную морскую зыбь — нечто вместо, наподобие, скорей, пучины бездонного мрака, так и привораживавшей взгляда ближе да ближе…       — Вот дурачье! — оттащила того за волосы Брунгильда, тоже, к счастью, не сомкнувшая очей. — Кто ж ночью в омут, без свету, глазеть будет?! Проглотит как не было! Не смыслишь совсем, что ли?       Правоверный, знатный в прошлом франк, что второй раз только в жизни, целиком проведенной в бегах, находился на плаву — да еще и настолько долго — в смятении почесал выбритой под гуменцо макушки даже не от собственного невежества, а от сознания, скорее, жалкого, что на подмогу ему пришел не кто иной, как женщина, — кроме того, как ясно из речи, простая.       — Не на суше разве остались жёны с конницею всей, не в Кукхемском монастыре?       Фризская девушка, облаченная в мужское, умело оперлась тазом и запястьями на самый край кормы, скрестила ноги и сардонически над ним насмехнулась:       — Я тебе еще не жена, «кронпринц». Ты мне скажи лучше, кому из нас двоих паче следовало б остаться там? Я-то за себя постоять умею.       — Молвить так со мной ни одна простолюдинка еще не смела…       — Вспоминать об ушедшем толку не будет. Титла ты лишен, изгнан и обесчинен, а стало быть, от нас, ратных, ничем больше не рознишься. И от меня вместе с тем, это к слову… Уж поверьте, «Ваша Честь», мне привыкать приходилось к гораздо горшему.       — Это к чему ж, крестьянка, на выдержку?       — Нет, извини уж, не удобно для того время в сий час… — придержала она ворчливого живота отвернувшись.       Тогда уж отвернулся и Кловис сам да скрозь ночную темь устремил бессонный взор к франкской суше, видневшейся в паре верст от левого борта. Отсель она представала ему такой близкой и такою именно, впрочем-то, была в действительности уже много дней, но на деле оставалась для него поистине недосягаема: оставалась опротивевшей навеки родиной, исповедовать другим о которой он непрестанно борол стыда.       — Да, как помянула ты, изгнан и обесчестен я кровным отцом, сводным братом да мачехой со́ свету сжит. Но на этом далеко не всё. Прежде прочего, я лишен того, что мое по праву, наследия и отчины лишен. Много ль тебе известно о Франкии, де́вица?       — Коль я была еще дитятею и под себя ходила, франки прежде данов покоряли мой народ и мой край, вот, что мне известно.       — И дураку ведь понятно, кого из этих двух ты выбрала б себе в покорители, не так разве?       — Свободу бы я выбрала, не взирая ни на что. И в стене щитов Фридесвиды, кеннемерской предательницы, я ей впервые сроду обладаю. Здесь я ратоборец, и боец, и равна в кой-то век мужчине. Я не желаю возвращаться назад, и оттого… — она, будто б невзначай, смягчила вдруг свой тон, как делала то наедине со своей леди, — и оттого, наверно, не пойму всё твоего рвения ко мзде, к утерянной когда-то власти. Может, я действительно, как ты говоришь, крестьянка, с самым что ни на есть наивным, крестьянским простодушьем и не смогу никак познать размашистой тщеславности, к которой, ей-Богу, тянет вас двоих, как мух до свежего мёду.       — «Двоих» ты сказала?..       — Странно так это… Еще давно это приключилось, с полутора месяца тому назад, а заботиться об этом я всё не перестану. Наша леди, видишь как, возжелала дознаться у меня, у меня одной лично, какими окажутся чуть что мои слова для ней, ежели… ежели возомнит она себя бретвальдою да посягнет, мол, огулом на всю Энглаландию.       — Однако… — подивился тот.       — Вот как бы ты, «цесаревич», к такому притязанью, гадаю, отнесся?       — Потомки Дагоберта-каролинга закрыли на мое бессудное гонение глаза, и в отместку, вперекор своим кровям, я волен закрыть глаза на их право властвовать. Я свыше, чем рад буду наречь Фридесвиду своей королевой и поддержать ее претензии, дойди оно до этого.       — К тому же и моя душа лежит. Отрадно знать.       Один лишь только храп непробудного Кевлина тревожил в ту минуту тишину на «Луцие», меж лав которого люди положили голов до восхода. С зевком потянувшись, темно-рыжая легохонько качнулась за́ борт:       — До Дуар-ан-Эне́зу, говорят, сутки считанные остаются. Прилечь бы уж нам, не думаешь? Пускай настил промерзл, волгл и сыр да волной впридачу укачан, по-иному сил не наберешься и досуга слаще в открытом море не приищешь. Пойдем, «изгой-отверженец».       — Пойдем, раз так…       На рассвете, за мысом, как и предвестил «Старый капитан», их подстерегал туман, беспроглядно застеливший всю околицу. Несказа́нная безмятежность залива могла показаться едва ли не обманчивой, но оставалась пока нерушима. И всё равно Гриффита, не под своим именем славная на белом свете, стояла у самого носу своего «Артория» и, заведя руки за спину, всему внимала настороженно.       Во многодневном путешествии ее как никогда выручал тот же самый деревянный обруч, державший в узде спутанные пряди, покуда те, как назло, подрастали в самом пути. Дражайший «Бехелит» был припрятан за пазухой невдалеке от сердца, а скандинавские меч с прославленным кинжалом, как и надо, выглядывали с-под гамбезонного подола, — словом, она была досконально готова свидеться с тем, что уготовит ей грядущее.       Бодо Вимаранизу из Малакории пришлось обступить «мачтовую рыбу» и несколько бухт бечевы перед тем, как подобраться к ней. Ровно как и пышновласому флагману, ему удавалось не показывать снаружи, насколько сильно недели морского путешествия успели его измотать. Как бы то ни было, он по утреннему обычаю продел голову в ворот увесистого, натирающего рамёна хауберка, забряцавшего обожженными кольцами, и с ходу натянул последний сверх пропотелого, с отправки нестираного подлатника.       — Дуар-ан-Энез совсем близко. Опосля стольких лун… Верится тебе? — начала она не поворачиваясь.       Отстегнув с опояски кожаный мешочек, который тот дальше, чем на руку, от себя не отпускал, наперсник ее по очереди совлек желтевшими зубами рукавицы и высыпал единственное содержимое в ладонь.       — Ты ждал этого дня пуще нас всех, и ничего даже не скажешь? — теперь-то она подсмотрела.       На распластанной кисти поблескивала пара несходных колец. Первое являло себя перстнем с некой казенной печатью, подобных которой, сразу подумала Гриффита, в северных краях было не встретить. Второе было попросту отлито из серебра: без гравировок, но догадаться о его природе было можно. Перстень уроженец гор без лишней мысли засучил до упору на десницу. То, серебряное же, присев на коленья и с мгновение еще помедлив, рачительно и не без жалости скатил по длани за́ борт. Прямиком до самого покрова тихих вод, бесследно его поглотивших.       “Адьё”, — беззвучно шевельнулись его губы. Поднявшись обратно на ноги, он выпрямился гордо, тем сообщая ничем больше не колеблемую готовность. Этого самого дня он воистину ждал.       — Богом клянусь, тебе не придется об этом жалеть, — не могла не чувствовать себя виноватой она. — Когда всё это подойдет к концу, мы обручимся такими же и не совлечем их уж до самой смерти. И ты покажешь мне Галлецию, за нею Средиземные моря…       — Будь это так. Но пока другому до́лжно нас заботить, Грифф… Фридесвида, то бишь.       — Конечно… я понимаю. Извини мне этого.       — Помни, день этот спасителен для всех знакомых мореходу вод. Прежними он их уже не оставит.       — Об одном мне следовало сказать тебе раньше, не серчай за это. Тогдашняя беседа с Альфредом освежила кое-что в моей памяти. Ярл Свена Сигурд Змееглазый, старший и коварнейший из семени Рагнара, в течение датского Собрания-Тинга, где ты не мог явиться, упомянул о некоем изменнике… о лазутчике якобы, Бодо, в ваших рядах, что обо всём исподтишка вещает данам. Хоть о чём-то скажет тебе имя Сило, Эней мой?       — Имя это не кантабрийское, не визиготское даже, всё что могу дать знать тебе, — нахмуренно ответил Бодо. — Останемся на чеку с тобой. Серчать не могу, права ты, что сказала мне об этом в сий час, моя Дидона.       — Не бросит это удручать мне, пойми, как мы отчалили из темзенского устья. Предчувствие на душе смутное и не сулит добра. Не приложу ума, что с собой поделать… Тревожно мне за исход союзу, на который столь немерено возложено надежд, только и…       — …всего, — докончил он, огладив ей надплечье да пресекая тем самым поче́сть все ее, как и тогда, переживанья в единое мгновенье ока.       Гриффита упокоилась и дышать продолжила ровно. Сей нежный, теплый жест замещал для нее тихую пристань, в океане сердца воцарявшую штиль, а с тревогами преходяще прощавшую. Подпирая сзади мачту, недоверчивый Регинхард безучастно и вполслуха надзирал за двумя.       Узнаваемая по боевой раскраске пиктов, кельтка Двивей взмахнула светочем факела над кормой «Трананна», что виднелась спереди в белоснежной дымке. Капитан опомнилась и обратилась ко всей палубе зычным свистом:       “Готови́сь, «Арторий»! Трави шку́ты! Набивай фал! Берись за весло! Самый малый вперед!”       Водоходы приспустили узлы, с перекликами «Вира!», «Вира!» потянули на себя пеньковый трос и подобрали задуваемое ветрило кверху. В то время незаняты́е англосаксонцы рассаживались вдоль бортов и, запевая хором, принимались за греблю.       “Пали́ следующий пламенник!” — скомандовал женский голос вдогон всему вышесказанному. Вызвавшийся, Регинхард отошел с факелом к хвосту дека и подал такую же, огненную отмашку «Луцию», да и всем догоняющим судам.       И вот в пелене мо́рока проступила незнакомая мачта: одна, другая, третья… Без каких бы то ни было флагов, перекрещённые — крыжи словно — жердями реев, на сезнях коих не виднелось и клока парусины, они выстроились в целый оголенный, безлиственный лес, быстро сбивая странствующих со счёту. По видимости, чьими бы они ни являлись, рисковать разоблачением своей принадлежности не могли.       «Трананн», — если угодно, то пусть «Журавль», — подался «лево на борт», чтобы несущий флагмана «Арторий» смог его обойти. Самый крупный в таинственной формации драккар упреждающе выгребся оттуда первым и прибился со встречной шнекой нос к носу — змий ко змию. Тогда уже обоим капитанам стало друг друга различить.       — Остановись! С тобой много кораблей. Кем ты будешь и что с собою несешь? — изрек вульгарной латынью загорелый южанин, весь в чешуе на римский лад; вооружение собеседницы, не шедшее той к лицу, настораживало его не на шутку.       — Дрихте́на Фридесвида Милосердная имя мне, — отвечала Гриффита на латинский латинским. — Ты будешь с армией королевства Астурии?       — Ей, и раз известно тебе это, держишь путь ты, верно, из Западного Секса. Я проведу тебя и твоего щитоношу на берег, к своим центурионам. Взамен пять моих человек останутся заложниками тут, с твоими людьми, под видом заверения.       Она и принятый за ее щитоношу на это без раздумий друг за другом кивнули.       — Идемте! — не терял даром времени провожатый.       Туманная хмарь мало-помалу рассеялась, лишь подчалили те к затону близ высоченного отвесного обрыва. Вся отмель под ним оказалась без малого на версту́ загромождена десятками стоячих челно́в: осадок больших и малых — малых и больших мер. И именно эта картина, не во всю даже ширь разверзнувшаяся пред их очесами, в ближайшем будущем уже порывалась назваться наимогущественнейшим флотом, что когда-либо вознамеревался противостоять нордическому гнёту.       Гологрудые франки-бурлаки под счет да клекот чаек толкали и тащили утяжеленное снаряжением дно из воды, пока клепанное не зарылось намертво килем в бережной ил с песком. Из сошедшей наземь артели первым же делом отлучились верховод с двумя гостями: подняться в гору, где огороженным оплотом располагался подо небесной твердью тот самый Дуар-ан-Энез, избранный в заповедных письмах Альфонсо к Альфреду и Каролингам как судьбоносное место, в котором спустя столько лет сбудется апогейное сошествие их держав, завещанное еще отцами и праотцами.       Некогда неприметная деревушка франкских рыбаков сделалась к настоящему моменту потаенным прибежищем для уже боле, чем тысячи разноплеменных ратоборцев: франков, визиготов, аквитанов, кельтиберов и чистокровных кантабрийцев — а ведь это даже если не учесть сил, намедни приспевших морем из земли англов, истинно! Сплочены они все были одной священной ролью и в отрешенном сокрытии от мира ожидали своего верного часа.       Сопровожденных до самого центра поселения, что содержало на попечении целый легион, можно сказать, христианских меченосцев, уэссекских послов лично, прямо там, на улице салютом — прямой ладонью протянутой шуйцы — приветил, очевидно, распорядитель всей этой ставки — с красным римским лицом человек в каркасной каске, наносник которой утолщался к концу:       — Виват! Э́го нóминэ эст Пэ́трус Ди́даз дэ Овэ́тус, — продолжилась беседа с того же слога, — и я есть дукс на службе при Цесаре Альдефонсо Астурийском.       Выглянули из-под шатровых пологов еще двое мужчин. Лорика на одном из них — ну точь-в-точь пиктская: наверх клетчатого полукафтана с узорчатыми рукавами, с накидкой в такую же кельтскую клетку, только подколовшая ее фибула позолочена. Шелом же подчеркивал в нём, и без того сухощавом да мелкорослом, неблаговидную долихокефалию — подходил для его необычно продолговатой головы «скорлупою». Не тайна, такими же нащечниками и бармицей, таким же римским гребнем, переходящим в изогнутый, разве что когда луженый, когда позлащенный наносник вдохновлялись ковцы́ и элдорменских шлемов.       — Одесную от меня комес Гундинсальво, кто родом из Амайи, что в Кантабрии. Ошуюю комес, кто родом из Фарума, что в Галлеции. Сило.       Гриффита и Бодо осторожно переглянулись, не подавая виду остальным. Всё тот же проводник в чешуйчатой кирасе ее же словами представил иноземку своему князю — замечая кстати, тот был защищен угольно-темным, каленым яцерином — и наконец удалился в числа прочей стражи.       — Ты заявляешься к нам с немалою армией, тоже́ственной половине нашей, — рука полководца окинула размахом понастроенные времянки с наметами, умещавшие воинов округ. — Из Западного… Должно ли это значить то, что нам думается?       — Ей. Потентат Альфред… — ее голос задрожал с некоторым придыханием, но кисть вовремя, точно за оберег, взялась под гамбезоном за ножны лангсакса, — ид эст , Этельред, король Уэссекса, поручает мне быть вашим эскортом на подходах к его королевству.       — Когда так, твоего визита в эстуарий Она мы заждались. С прибытием! — поздравил он, со свойственной легату дипломатичностью.       — «Дрихте́на»?! — возмутился бледный, обрюзглый га́ллек. — Регент Секса прислал кого ни попадя! Это просто оскорбительно!       — Ты, Сило, всему оскорбиться горазд, — подсмеялся над ним Гундинсальво, пощипавши козлиную бороденку.       Заморская гостья проглотила это замечание флегматически невозмутимо, как умела. Собралась.       — Пускай так. Но компаньон, кто подле меня, Бодо, будет из Астурии сам. Кроме того… ему лично… — позапиналась та при виде того, как представленный ею же поборник свободно обошел ее стороной, направившись к астурийцу-военачальнику единолично.       К всеобщему удивлению Бодо Вимараниз и Петро Дидаз сообща стукнулись одинаковыми, — чего никто, кроме них, пока не подмечал, — перстнями, перетерлись тамгами да весело обнялись. В этот момент стало ясно, что давние приятели заведомого один другого узнали, да всё равно разыграли почему-то всех присутствовавших, не то за-ради проформы, не то элементарно — забавы.       — Фридесвида любезнейша, но Петро известно, кто я такой, — пояснял первый. — Мы не раз виделись при це́сарском дворе. Одно время и я титулован патрицием под его величеством, что́ свидетельствует обоюдное клеймо наших печатей.       — Ей, — подтвердил второй, — радостно увидаться с тобой, Бодо. Прошло много лет.       — Истина, но теперь ты имеешь честь знать, чему я их посвятил. Этот триумвират Уэссекса, Астурии и Франкии являлся моей миссией.       — Это всё радушно, камра́ды. Но интерес вот к чему падает, — то ли кутил, то ли всерьез проливал свет бдительный комес кантабрийской наружности: — О чём же таком посекретничал Цесарский патриций и депутат на ухо дуксу, пока обнимал его?       Неожиданно поугрюмев, оба посмотрели сперва на Гундинсальво, засим на чем-то взволнованного выходца из Галлекии . С презрением.       — Манкировать этим хоть на секунду дольше уже не имеет смысла, Дидаз-брат… Все! Сило снабжает информацией датчан!!!       Людная округа перебрасывалась взглядами и исполнялась беспокойного напряжения.       — Вздор! О чём он вообще говорит?! — холерично спасал себя недомерок.       — Сигурд Рагнарссон рекомендовал его в присутствии Фридесвиды Милосердной как ренегата в наших рядах, кто регулярно информирует врага. Эрго, Сигурд узнал об эпи́столе и всех сорганизованных мною действиях. Вероятнее всего, знает уже и об этой армаде.       — Всё, что он говорит, истинно, — поддержала сама Гриффита, всё меньше, однако, уверенная, что обладала в этом прении вообще каким-то весом.       — Вето! Вы собираетесь подвергнуть комеса двух центурий диффамации и трибуналу, толкаясь от донесений какой-то жалкой плебейки? — не унимался Сило.       Последние капли терпения покинули Бодо с вышедшим из его ноздрей воздухом. И всё же тот прекрасно понимал, что в данный момент не мог своими словами позволить предводителям союзных войск прознать об их с Гриффитой закулисной связи:       — Того, что есть сказать мне, тебе следует бояться больше чего бы то ни было, христопродавец. Не смей распинаться, если дорожишь языком!       — Показания Бодо, — наконец-то подал голос Петро, — значат для меня существенно большее, чем чьи-либо еще. Тем не менее, никто из нас не в положении прибегать к трибуналу, ибо в этом исключительная прерогатива Цесаря. Сило, если ты в самом деле ренегат… проси пощады у Господа, ибо Альдефонсо, сын Ордонио, ею не славится! Депутат Вимараниз, кто родом из Малакории, что в Кантабрии, и дрихте́на Милосердная саккомпанируют тебя в Овето под суд Его Величества в качестве свидетелей, а к эскадре присоединятся уже по возвращении. Сицев есть мой вердикт.       Гриффита, которой не представлялось возможности вставить в эту иноязычную распрю хоть слово, стиснула от бессилия зубы и поджала кулаки к стеганному подолу. От бессилия… или от безволия? Казалось ей, этот миг поставил ее перед задачей на все те вопросы разом дать ответ, что мучат ей без продыху уж чуть ли не три года подряд.       Так что же дороже: призвание, возмездье, Свен… иль всё ж таки родная Элисса-мать, шанс для ней увидать и прожить еще хоть лишний день, — если такое проклятие беспамятства вообще можно было назвать жизнью?       Какая из трех, кому клятва незыблемей: сюзерену ли, — безнравственному, праздному деспоту, но с мудрым и достойным его короны братом?.. Богу ли Господу о морях без язычества, о безбрачном обете, — хотя что уже скажет об этом однажды скромница-недотрога, но урвавшаяся за свободным нравом, без брака всякого предавшая своей девственности?.. Возлюбленному… Возлюбленному ли клятва?       Стоило ему только обратить на нее пару своих карих глаз, выражавших так ясно одну негласную надежду, едва ль не детское упование выражавших на то, что она ни на шаг от него больше не отступится, будь то в огне войн или холоде зим, что никакой помехе не даст больше потревожить его сна, — и та белокурая двадцатиоднолетняя юница, нареченная Соколом, что «урожден править», теряла навсегда сомнение в своем ответе на любой из вопросов.       — Так и быть. Я согласна отдать визит берегам Хиспании, если это значит, что оного человека, Сило, там ждет правосудие.       — Ваша честь, дукс Дидаз, согласен и я, — еле сдержал душевной отрады поклонившийся Бодо.       — Ради Христа! Я легитимный коннетабль Провинции Галлецианской! — в последний раз воскликнул об оскверненной чести комес, затравленный нападками в тупик.       — На этом не всё, Сило. Под арест, — один этот княжеский звук сработал сигналом для астурийской рати, что, подобно стае гончих, сию же секунду повыхватывала из ножен гладии, — ты будешь взят до срока, прямо тут.       Астурийцы сужали свое кольцо окрест пятерки вздоривших с каждой стороны. Как вдруг из ставочного шатра-претория высыпалась навстречу и галлекская гвардия да, вооруженная ничуть не хуже, загородила плотным, беспросветным полукругом своего кентуриона. Оправочные ремни уподобляли их нагрудники бриттским берни , что уж говорить об одичалых оскалах…       — Боюсь, никто никого и никуда уже не саккомпанирует, — так же оскалился неблаговидный, но, несомненно, влиятельный среди одноплеменников Сило. — Если не ошибаюсь, над горизонтом за моей спиной уже должен подниматься дым. Датчанской армаде, которую привела сюда на хвосте наша визитерша, самое время дать о себе знать.       — О Боги! Ид эст… Боже мой! — Гундинсальво первее всех вгляделся в проступавший меж изб лоскут неба, убедился сам и убедил остальных: — Он, долихоцефал анафемский, прав. Дым сей не от чего иного, как от огненных стрел! Обе эскадры в предварительных диспозициях к баталии!!!       Голосистая неразбериха в сердце деревни-ставки продлевалась, набирала себе обороты, становилась всё явнее и явней. Именно в то мгновение Гриффита к своему ужасу обнаружила, что ни единой мышцей своего тела пошевелить уже не могла. Реальность со всей своей суетой ускользала от ее восприятия — и последующие фразы этих толком даже не знакомых ей людей доходили до ушей обрывками:       — Зрению твоему позавидует сокол, кантабро…       “«Сокол?..»”       — …За нами долг поддержать третью сторону Альянса до того, как датчане обесценят ее вклад. Сило, плевать на арест, плевать на суд! С тобой лучшие матросы во всей армаде, а скорость сейчас существенна максимально! Исключительно в этот один раз помоги нам, и все обвинения тебе простятся!       — И только мне показалось, что моя парадигма стала для вас четверых понятней, дукс Петро. Мои люди поклоняться не твоему гладиусу, не ее и не гладиусу Альдефонсо. Вся Атлантика трепещет пред датчанами, как не одумаетесь вы? Дорожить своей властью значит быть заодно с ними.       — Богоотступная мразь!!! — обнаженный каролингский меч с лязгом очутился у как никогда разъяренного носителя в кисти. — Командование легионом я принимаю на себя. Фридесвида воссоединится со своей эскадрой, Гундинсальво выведет кантабрийские подкрепления из эстуария, Петро…       Далее она уже не слушала, — а может, не слышала — его, настолько переменившегося в эту долю секунды. Доднесь никогда еще, пришла ей в голову странноватая мысль, он не был так похож на себя, как теперь вот: очутившись средь единоземцев и единомышленников, с участием — и пеной у рта — отдавая им эти приказы. Бодо из Малакории возвратился в привычную себе стезю, к самым истокам своего пути, что нещадно примывал его эти годы к поистине дальним и чуждым берегам. С такими же, должно быть, чуждыми и дальними знакомил… людьми?..       — …Ситуацию на суше, в тылу, оставьте в наших руках! Ну же, спешите!!!       — Все вы выжили из ума, капитулируйте, падите ниц, пока не поздно! Ко мне, гвардионцы мои! За Галлецию!!!       Из ступора оцепеневшую посланницу одернуть Гундинсальво пришлось самому, как и волочить за плечо обратно к спуску, что вел на берег. Густобровый лик прикрывавшего их отход героя, терявшийся во многолюдной перепалке, откуда брали начало первые отзвуки сеченных плоти и кольчуги, был так сосредоточен на происходящем, что в последнюю секунду только обратился издалека к Гриффите, которую его обладатель и по имени-то напоследок назвать был не в силах. Виноватое отчаяние читалось ту короткую секунду в этом взгляде. Оно не молило прощения. Это был его выбор. От начала и до конца.       Окончательно пришла в себя она уже на палубе под началом спасшего ее комеса, пригнувшаяся с ним к настилу. Сплав цельнокованых из чугуна половин сидел на его голове грубой, неотесанной каской с двумя приклепанными нащечниками. Небесный склон не первую минуту городила дымная завеса, к очагу которой подкрепления гребущих кантабрийцев — все две имевшиеся сотни — неслись из покинутой лагуны на «полном вперед».       Только развидев собственные кресты на дотлевавших в косом крене мачтах, преисполненный скорби флагман в таких же крестных знамениях запричитала себе под нос первой на ум пришедшей молитвой.       — Брось окститься. Забудь о Христе, — поспел от Гундинсальво неожиданный упрек; снова было нелегко различить, серьезен ли он: — Милость Его не поможет в борьбе с анафемой, что́ есть датчанское нашествие. Одолеть ведомого бесчеловечным мотивом возможно лишь не иначе, как пожертвовав для этого, спорадически либо всечасно, человечность собственную.       Гриффита не успела найти ответа. Бросками швартовов подплывавшие ладьи прибивали к первым «плотам» из беспорядочно сцепленных, обезмачтенных деков, охваченных межпалубными сражениями. Не столько комес-кентурион, сколько прежде всего вождь и покровитель смелой и воинственной народности пиренейских вершин вскочил на поперечную скамью, придержался за дубовую мачту. Возопил же, пробуждая подначальных голосов десятикратное эхо:       “Аве Эрудино!!!”       — Аве Эрудино… — пролепетала она со всеми двумястами, нарушив молельное перстосложение; подобная в тот день став раскольнице.       Двоеверная, христиано-язычная подмога включилась в битву переполняющим наплывом. Сцепив с одной из весельных уключин первый попавшийся под руку щит, расплетенная Гриффита отважно последовала за остальными — в крикливое, кровопролитное пекло побоища. Минутой позже у случайного падшего ей повезло одолжить и копьё, достаточное для обороны себя: северные клинки по обе стороны ее пояса оставались не обнажены из прежнего принципа. Вплоть до крайнего случая.       Врагов, в изуверских мордах которых без сомнений узнавала подручных что Сигурда, что Свена, — да вот ни того, ни другого в их рядах наблюдать не могла, — англосаксонская полукровка держала от себя на длине древка, редко нападая первой. Так она продралась к самому краю нетонущего поля брани, которого предположительно не избежал и «Журавль»-«Траннан». И правда: отяжеленная «настилом» из самых разных бездыханных тел, ясеневая лодка всё еще умещала на борту «Старого капитана» — последнего и единственного, кто твердо стоял в ней на двух ногах. Если, разумеется, в учет не брать двух уцелевших северян во всеоружии, что прижали его к дальнему борту.       Ингварь не всеми зубами улыбнулся подоспевшей полковнице и занялся спасением своей сорокалетней жизни. Лезвие его секиры скоро кроило заслоны обоих противников в деревянные щепки. Их оружия — пика да ложный ульфберт — тем же похвастаться не могли. Единожды оплошав с отводом в тесном для поединка пространстве, налегке бившийся копьеносец так и простился прежде других с собственной головой. Леденящим уколом в сердце у ранимой Гриффиты на глазах она описала в воздухе кровавую дугу, плюхнулась в щель меж примыкающих бортов, там же смелась под волну.       Обагренный неприятельской сангвою, поседелый варяг разразился сумасбродным хохотом. Второй дан, на время отступившийся, дабы снять с уключины следующий щит, тем же не ответил. Плащ цвета морской глубины, как и грозная полумаска норманнского шелома, выдавали его за не менее солидного мореплавателя. Даже подделка шедевра мастерской Ульфберта смотрелась в его кисти неотличимо от легендарного первообраза.       — Отщепенец! Предатель! — порыкивал он на еле внятном для Гриффиты наречии. — Крыжепоклонный пес!       — Не братоубийца ли мне этого молвит? Не псина гончая тех дроттинов, что довели до раскола Великую Летнюю Армию? «Не убей паче единственного викингра в одном и том же клане и не пресеки мира, что добрые годи и десные созидали меж тобой и побратимом» , не так разве завещали ховгоди с Богами? Говори, сопостат!       Но не скуп вражий капитан оказался лишь на звукоподражательное «Ху!» под удар долом в щитовой умбон и повторный замах обожженной, закаленной сталью.       — Тогда сделается сий снеккар тебе погостом! — возобновился бой.       И, нельзя соврать, бой этот выглядел несладко — выдался не слаще предшествующего. Сопрягаясь, топор и клинок искристо крошились мельчайшими осколками металлов. Как Олегович притеснил не уступающего по силам одноверца к противолежащему боку короба, что покачивался на плаву, копейщица опамятовалась: своевременно отвела черенок и с места, пока могла, вонзила второму острие «под ложечку», спрятанную за хрингсерксом . Низкопробно, — да от безысходности — воспользовавшись секундной рассеянностью оппонента, Ингварь, сам не обошедшийся без урона, рубил того по груди уже наверняка — мокрый хруст костей на пару с захлебывающимся хрипом это засвидетельствовали.       Откуда ни возьмись вдруг кем-то пущенная, возжженная стрела, затерявшись в чадном хаосе, оборвала хлипкое вервие чала — края сопряженных палуб тронулись расходиться в противные стороны. Новоприбывшая двойка вражеских драккаров — точно хищных акул, затейливо рыскавших в поисках наживы, — отнюдь не кстати выкралась из облаков сплошного чада, вынуждая и без того натужно давшуюся воспитаннику Свеаланда победу показаться в сравнении абсолютно ничтожной.       Кто знает: вполне вероятно, в один рассчитанный рывок Гриффита и преодолела б образовавшийся между ними разрыв, коль бы прыгнула сейчас. Что-то, однако, всё-таки заблаговременно ее остановило. Что-то во взоре совсем новоявленного приспешника, а по совместительству витязя-многобожца, жестокого, как все скандинавы.       Прощальная ухмылка его была ухмылкой смертного, что примирился с собственным роком, пусть пятна крови и расползались по кольчатой сбруе споро и необратимо. Для язычника позором стало бы сгибнуть без отпору, не забрав с собою по ту сторону — в бражные залы своих божеств — как можно больше себе подобных. Как назло ее христианскому норову, это крестило истиной последние слова Гундинсальво из Амайи: лишь зверю одолеть зверя, а безбожнику — безбожника.       — Фридесвидо! — поднесся к ней, выдохшись, чудом спасшийся Беда Преклонный, шатко опиравшийся на посох. — Ничем уж не пособити. В сием воздаяние его, Ингваря, Олегова сына.       — Ингваря?.. Олегова…       — Ей. Ибо сице смежили очи и браты его. Сбережемтесь ж хотя сами, пресветлая, шибчей!..       Отбита спонтанная атака из Скандинавии — с горьким успехом — была не раньше, чем к полудню того злополучного дня. Оба дружественных флота, претерпевших значительные потери, отступали назад в укромное устье полноводной бретонской реки, именуемой Он в этих землях.       Всё та же ватага кантабрийских бойцов, может, и оправилась достаточно, чтобы грести и управляться с парусом челна́ из темного дуба, но случившегося бедствия им нипочем было не обратить: полуторатысячную в числе, — по крайней мере, близкую к тому — наводную схватку их находчивый, неунывный возглавитель, как и многие, увы, не пережил до конца. Судьбины своих подведомых же он невольно покинул в руках и до того растерянных Милосердной с Преклонным. В настоящее время те по возможности заботились каждым раненым, до которого успевали добраться в прореженных гребных рядах. Однако до скончания всевозможных превратностей им было еще далеко.       На глазах росший з-за окоема Дуар-ан-Энез утопал в поломена́х. А уже «на по́дплывах» к прибережным утесам смуглокожий дозорный, вскарабкавшийся на скошенную мачту, подрубленную «у корня», с восклицанием по-латински указал пальцем куда-то высоко вверх:       “Дукс Вимараниз!”       И он оказался прав: из лодочного короба было разглядеть, как трое галлеков к самому уступу того крутояра во все сорок аршин теснили всё орудующего окровавленным «каролингом» Бодо. Не было смыслу усомняться: даже без завистного соколу зрения Гриффита могла распознать его — и его только — силуэт за многие вёрсты. Один против троих кельтиберских пехотинцев, вроде льва, что, хоть обречен, грациозен и величав до последнего, выстаивал он на том обрывистом краю — по-над скалистой грядой, не пощадившей бы оступившегося.       Но внимания потребовала к себе иная напасть. Неприятели-кельты давно заняли подгорную бухту и встречать заходящие в нее посудины готовы были разом оттуда. Не дожидаясь, покамест водоходцы кончат чалить, англосаксы — да остатки кантабрийцев с ними — ссыпались через борты прямиком по мели́, продираясь далее по колено в воде и грязи. Сокрушаясь под беспрерывным обметом свысока. Заедино со всеми с гриффитиной подсобою, помимо старости лет, без выбору соскочил и Беда, по приводнении враз опорожняя себе желудок. Опосля вдругорядь…       Теперь ли это снедалось Стихией тысячеликое воинство с его крепостью… или загодя, за долгие годы смогло истлеть оно изнутри само? Как за́долго высекались в братьях-народах искры той взаимной нелюбви, прежде чем взрасти во рдяной погибельный пожар? Предкам во зло и отцам на го́ре: не благолепная миссия в морях стала пагубою Триединства — в нём же внутренний раздор, и тот всего на тверди-суше. Междоусобное, братоубийственное и вероломное ратоборство когтило сели́ще франков в сей час. Небесная кара, неотличная от той, что разразила мнительный люд ветхозаветного Вавилона, разразила и Дуар с Эне́зом. Астур, он же визигот, да кельтибер, сиречь «галлецианец», душили один одно.       Когда рать без победителя пришла к своему исходу, разбору уже не было. Сотни усопших непреходяще сохранились одним обугленным тленом, другие — бескровными, такими, что не узнать, трупами. Немногие пешие да и просто судоходцы, что утеряли сегодня возглавителей, но хотя бы не собственные жизни, отбывали из обезлюдевшей, беззащитной гавани спешно и несообразно — Господь лишь мог знать, кто и куда.       Солнце заходило раньше обычного, лучезарным галом дотрагиваясь до океана. Разминувшись во смежные стороны света — юг и восток, — большей частью франкские, но и аквитанские ту́рмы, избавившие себя от чьего бы то ни было предводительства, держали верхо́м пути в родимые края, под ту закраину небес, где рано смеркалось. У путеводного валуна, когда-то разошедшегося надвое от гнева громовержца Тора, наскоро подлатанный Кловис взирал вослед освободившимся одноземцам и ждал, словом, неизвестно чего. В приближавшихся стылу шагах ему опосля всего нетрудно было разобрать поступь Брунгильды.       — Не увечными тебе разве положено заняться, дево?       — Увечным нет счёта, и те никуда не подеваются, — вот уже она поравнялась с ним, — в отличие от них.       Почерпнув из ее слов последнее, столь необходимое себе поощрение, юноша приметил на лугу, должно́, бесхозяйного теперь скакуна, отбредшего от притушенных пожарищ; а, подкравшись, властно притянул поджарого за удила да решительно того оседлал. Перед тем, чтоб пуститься галопом вдогон, он раз еще, напоследок обернулся к ней, посмотрев многозначительно, не без обиняка.       Солнце заходило раньше обычного, лучезарным галом дотрагиваясь до океана. Самая первая шнека, под ветрило которой Гриффита в жизни ступала, ворочена была к суше по ей порученью лишь для того, как видно, дабы нарочито поджечься и полыхать, до перевесу груженной покойными, в высоко поднявшемся пламени. Горящий «Журавль» — и прочие с того дня болей не видевшие света корабли, — во многом к несчастью, оставались единым погребением, кое могли позволить для настигнутых успением те, кому повезло больше; дабы, яко заведено, уберечься наверняка от скверных недугов — всех, что берут начало из тленной плоти.       Устроило бы сие многогрешное, но вынужденное богохульство Петро или Гундинсальво, «Старого капитана» — при рождестве Ингваря, Олега по отцу, — также… Бодо, догадаться не просто было нельзя — нельзя было и прикрыть поименованным застылых век, с миром отпуская на тот свет: до того тщетны и бесплодны выдавались поиски любого из них в полутысячном с небольшим скопище мертвых прахов.       И это покидало собравшееся на берегу сходбище с тем лишь, что имелось. Столпившись по-за своей новой предводительницей, близких ей убиенных провожало — без шлемов — меньше никчемной дюжины воинов Кантабрии, что единственные не избрали, в противовес единоземцам, дороги домой. Лик Гриффиты, хотя был, как и все, обдан «зме́евым» жаром и от него же, от зноя само́й преисподней румян, всё еще лишался всякого выражения и мысли, и никто не осмеливался любопытствовать, как она себя ощущала. Рябь чудотворного марева перед глазами так и манила ей совершить тот храбрый шаг. Один лишь этот роковой шаг, взобраться в костер пылающей ладьи — «птицы» из дерева — и вновь обрести единение там со своим вожделенным Энеем, мужем не по венчанию и не по браку мужем, запретным…       Стоило ей всего лишь шевельнуться, секундно утративши власть над телом, — на месте ее цепко удержала чья-то хватка. Плечо повернувшейся англосаксонки надежно стискивал не отступавшийся от ней и на шаг Регинхард, заметно обеспокоенный в лице.       Солнце заходило раньше обычного, лучезарным галом дотрагиваясь до океана. Зима была близка.