На пороге между

      “Ты — мозг нашей команды, Козуме Кенма. Только скажи — мы сделаем все, что сможем”, — думает Куроо в перерыве между партиями. Он переводит взгляд со связующего на остальную команду, пытаясь уловить общее настроение.       Некома вымотана морально и физически: Карасуно не перестает наступать на пятки своими быстрыми, но в глазах каждого товарища читается: “Мы на тебя рассчитываем, Кенма”. На него опираются, как на священные писания, как на фундаментальные законы физики. И Кенма тоже рассчитывает: в его голове бурлящей лавой вулкана растекаются ходы, решения и всевозможные уловки, которые могут принести победу. Он рассчитывает, при каком варианте событий от него быстрее отстанут, перестанут раздражающе кричать в уши своей жизнерадостностью. Тецуро почти слышит, почти видит, как меняется лицо Кенмы на успокаивающей мысли: “Смогу уткнуться в приставку и посидеть в тишине”. Он почти касается этого лица, искореженного тяжестью матча.       То, как Куроо научился читать эмоции связующего на уровне ксерокса, воспроизводящего чувства точь-в-точь в слова, было чем-то ожидаемо выстраданным годами дружбы. Выстраданными, потому что Тецуро вечно куда-то тянет, куда-то зовет, зачем-то вечно бежит где-то впереди, и все его действия такие жутко неопределенные и необъяснимые с этими постфиксами, а у Кенмы все просто и понятно: он не где-то, он — дома, он — в приставке, он мирно лежит, пока его насилу не начинают в то самое черно-котовское неопределенное тащить. Куроо лучше всех знает, как Козуме не впились матчи, команда, да и волейбол в целом. Знает, потому что сам заставил. Понимает, потому что его самого с Кенмой волейбол, как репейник, цепляет, ему с Кенмой, как инвалиду протез, волейбол подходит идеально: миллиметр к миллиметру. Без угрюмой морды рядом — совсем не то. Там и протез спадает, и ноги как-то сами обходят в зарослях кусты лопуха, не собирая ни единого бутона.       Куроо часто ловит себя на мысли, что дело вовсе не в волейболе: ему без Кенмы вся жизнь не уперлась. Он не может себе представить одинокую прогулку до дома после тренировок, не может представить и то, что он домой к себе пойдет. К себе, понимаете? Многолетняя привычка нарушать покой чужой обители кажется ему чем-то неотъемлемым, как и привычка играть по ночам. Игры в плойку на одного для Тецуро — беспонт, ему становится скучно, неинтересно, продержится он от силы час-полтора, и, представьте только, даже не на кого приложиться, чувствуя ноющую боль затекших спины и ног. Куроо кажется, что он слишком долго опирается на бедные плечи Кенмы. Куроо кажется, что он свернет себе шею, когда перестанет опираться.       Матч против Карасуно они-таки тогда проиграли, и выползала Некома из зала действительно, как со свалки, да и выглядела, как местные ее обитатели: понурые лица, чьи-то опухшие глаза, потные и побитые тела; грязи только не хватало для антуража. Куроо из зала выползал вдвойне медленнее остальной команды. Ему пришлось тащить на себе уставшего и обессиленного Кенму, еле передвигающего ноги. Тецуро мог бы сказать, что ему тяжело, но, будучи честным перед собой, он признавал, что ему нравится хоть иногда быть опорой для друга, а не только самому полагаться. Собиралась команда тоже медленно, пугающе наполняя раздевалку молчанием. Никому не хотелось обсуждать вслух проигрыш, все погрузились в рефлексию, складывая вещи задумчиво и по инерции. Кенма собирался так, будто и не хотел уходить, будто ходить вообще не мог: ноги отказали, неизлечимое поражение кровеносных сосудов и тканей мышц, придется ампутировать, ага. Куроо, зачарованный ленной медлительностью, тихо ожидал предстоящего похода до дома. Не бросит же он Кенму и не пойдет один, в самом-то деле, не забирайте единственную радость подростка после поражения. Он провожает взглядом каждое движение, протыкает глазами мучительную тишину, заставляя что-то сказать.       Когда в раздевалке остаются только двое, голос Козуме прорезается через дыру взгляда:       — Ты... Расстроен? — Всегда он так. Всегда режет тишину шипящим и неуверенным голосом, когда не остается свидетелей. Будто боится, что его шепот спугнут чужой громкой речью, и тогда Куроо его не услышит. Но Куроо всегда его слышит, Куроо слышит даже его сквозящее дыхание, наощупь находит мысли Кенмы через густоту молчания и опять куда-то тянет, куда-то слова наружу тянет и превращает в звуки. Тецуро нравится думать, что Кенма говорит для него.       — Мне показалось, что ты расстроен больше, чем я, — пожимает плечами капитан, перекидывая спортивную сумку через голову, меняя тему, — Домой и в приставку?       — Домой и в приставку, — отвечает Кенма напряженным вздохом. Им обоим кажется, что дом у них уже давно общий. Куроо почему-то кажется, что Кенма спрашивал не про матч.       Куроо не понимает, в какой момент все ломается. Куроо не понимает, в какой момент он подается вперед на локтях и касается губами чужого лица где-то неопределенно между подбородком и ртом. Когда он решил, что поцеловать лучшего друга, увлеченного игрой в плойку, — хорошая идея? Тецуро гулко сглатывает, отвечая себе на немой вопрос: “Мне показалось, что это был хороший момент, и я должен был это сделать”. По замершему дыханию сзади понимает — не был и не должен. Он своим неопределенным черно-котовским снова сделал какую-то глупость, снова потащил куда-то вперед, куда-то нарушая личные границы слова “дружба”. Его накрывает странной волной паники, как куполом, и он резко отодвигается от Кенмы, вставая с его плеча. Куроо с ужасом смотрит, как одним движением пальца по кнопке джойстика игра встает на паузу. С тем же страхом оборачивается на друга. И он не может считать его эмоции. Ну вот не было за все годы дружбы у Кенмы такого лица. Сбой в программе, ошибка считывания, пожалуйста, повторите позже. Ксерокс нещадно сбоит. Кенма слегка приоткрывает рот, чтобы разрезать тишину шепотом (всегда он так), и в эту секунду у Куроо, вроде, как у ксерокса, ядро останавливается, электричество в него не поступает, а к серверам и облаку запрос не доходит. Но Кенма дергает головой еще на долю секунды, сбрасывая файл своих эмоций и откатывая к привычным настройкам, вздыхает, кривясь:       — Фу. Это была твоя самая тупая шутка, не делай так больше. И Куроо вымученно выдавливает из себя смех, снова приходя в работу. Но только частично: “Спасибо, что воспринял как шутку; жаль, что не воспринял всерьез”. Но почему-то этого “всерьез” Куроо страшно боится. Боится, как оголенные кабели воды и короткого замыкания, хотя, казалось бы, оно только что и произошло.       Они заминают произошедшее до выпускного, делая вид, что ничего не произошло. Потому что Кенма просил “так” не делать, потому что Куроо его слушается. Прислушивается к нему, как обычно. Как обычно почти слышит, почти видит, но теперь почти не прикасается. Страшно ему все еще, как от короткого замыкания и воды. И после тренировок они почти не идут вместе домой, почти не играют вместе в плойку. Они на пороге между “Мы лучшие друзья” и тем самым сброшенным файлом “Что это была за херня, Куро?”. Между “Ты можешь ко мне приходить в любое время, родители не против” и “Не приходи ко мне больше, я против”.       “Ты — мое сердце, Козуме Кенма. Только скажи — я сделаю все, что нужно”, - думает Куроо, смотря на друга, вероятно, в последний раз перед взрослой жизнью. Он переводит взгляд со связующего на команду, пытаясь уловить общее настроение. Он периферийным видит, как знакомые губы шепчут: “Мне ничего от тебя не нужно”. И он, кажется, чувствует, как, все-таки больно, ломается шея, когда тело перестает опираться.