От детства к юношеству
4 декабря 2023 г., 20:03
“Ты — мой единственный друг, Куроо, и мне ничего от тебя не нужно”, — думает Кенма, смотря на спину Тецуро. И в его мыслях веет, сквозит и продувает немым восхищением. Восхищением, потому что Тецуро, дурак, куда-то тянет, куда-то зовет, зачем-то вечно бежит где-то впереди, и все его действия такие жутко неопределенные и необъяснимые с этими постфиксами, а у Кенмы все просто и понятно: он не где-то, он — дома, он — в приставке, он мирно лежит, пока его не начинают в то самое черно-котовское неопределенное и жизнерадостное тащить. А Кенма за ним не успевает, за спиной его даже взглядом следить не успевает, не то что догонять. Он до семи лет не представлял себе активность как таковую, зато всегда ощущал себя рядом с Куроо тем самым постфиксом, оставшимся позади, за светом солнца, но чувствовавшим движение. И это движение ему нравилось.
Козуме нравилось тащиться с другом в школу, тащиться за ним после занятия, нравилось просто быть рядом и чувствовать себя нужным, когда Куроо укладывался на плечо во время игрового марафона. Он мог часами (чаще минутами — Куроо в детстве было не удержать от спонтанных выходок, сидеть на месте час — непосильная задача) выжидать, когда его в неопределенное "куда-то" вытащат из сумрака спокойствия. Кенма приходил в восторг от осознания, что Тецуро без него не функционирует. Они шли куда-то только вместе, вместе совершали глупости и вместе получали по шапке (“Мам, это все он, дурак, я просто рядом стоял!”). На волейбол в старшей школе они, конечно же, записались вместе с разницей в год. И Козуме поначалу нравилось, как его волокли на занятия; как в разгаре тренировки друг получил мячом в лицо с его неуклюжей подачи, и как с губ сорвалось взволнованно-сокращенное “Куро!”, впоследствии въевшееся в их отношения новой фишкой; как Куроо хвалил его за хитроумные тактики, когда Кенма стал способнее. И Кенме действительно ничего не было нужно: Куроо и так делал слишком много, спасая от одиночества, чтобы просить большего.
“Ты — капитан волейбольной команды, Куро, и мне ничего от тебя не нужно”, — думает Кенма посреди матча и нагло себе врет. Он задыхается на поле, задыхается на таймауте и задыхается, когда Тецуро на него смотрит, потому что внимание теперь — ограниченная валюта, которую Куроо тратит не только на Кенму, но и на команду. Кенма хочет, как раньше, забирать все время у друга и заполнять его своей кислой рожей: играть вместе, вместе творить дичь. Он злится, зная, что от него ждут гениального решения, злится, что в голове только: “Куро, дурак, расстроится, если ничего не придумаю”, злится, что нуждается в его глупом одобрении и не может заткнуть своего такого же глупого сердца. Он успокаивает себя мыслью, что от него быстрее отстанут, быстрее дадут привычно уйти вместе с Тецуро после матча, быстрее дадут расслабиться за плойкой и вниманием только для него одного, если придумает какой-нибудь финт.
После поражения Кенма из зала не выползал: его тащил на себе такой же, как и команда, понурый капитан, и Кенма позволял себе растечься в чужих руках теплым пластилином: “Слепи из меня человечка, пожалуйста, поставь на ноги и любуйся шедевром”. Кенма ощущал себя цветным месивом, которое разворотило по полю мячом. Видел только, что руки у него с градиентом блевотного зеленого и синего, а ноги — от красного до голубого. Весь он, блять, неправильный какой-то в этих смешанных цветах пластилина. И тактика, которую он придумал, тоже была неправильная, поэтому и проиграли. Поэтому Куроо и молчит, выжидая, когда Кенма соберется: разочаровался, небось. А Кенма выжидает лишь удобного момента спросить:
— Ты... Расстроен? — (Читать: “Расстроен, что я всех подвел? Что я за твоей спиной не успел?”) Режет тишину шипящим и неуверенным голосом, когда не остается свидетелей. Потому что боится, что Куроо его не услышит. Отвлечется на кого-то более громкого и уверенного, — и Кенма растворится. Но Куроо всегда его слышит, Куроо слышит даже его сквозящее дыхание, наощупь находит мысли Кенмы через густоту молчания и опять куда-то тянет, куда-то слова наружу тянет и превращает в звуки. С детства он такие манипуляции проворачивает, всегда он так. Лишь бы не вытянул слова похуже, погромче и побольнее... Но Кенме нравится думать, что он говорит только для Тецуро, поэтому ему не так страшно.
— Мне показалось, что ты расстроен больше, чем я, — пожимает плечами капитан, перекидывая спортивную сумку через голову. Привычно так меняет курс с себя на Кенму, всегда на него оборачивается, с детства, а сам врезается носом в столб, — Домой и в приставку?
— Домой и в приставку, — отвечает Кенма напряженным вздохом: Куроо по прежнему без него не функционирует, а значит — все по старому. Кенма надеется, что дом у них уже давно общий, что он не один так думает. А еще Кенма почему-то надеется, что Куроо его не понял и подумал о матче, а не просверлил его эмоции взглядом и поверил, будто Кенма без него тоже не функционирует. Потому что Куроо — все еще единственный друг, потому что Кенма на самом деле чертовски нуждается в его внимании и одобрении.
Кенма не понимает, в какой момент все ломается. Не понимает, когда он решил, что поцеловать лучшего друга, увлеченного игрой в плойку, — хорошая идея? Кенма с удивлением смакует мысль: “Это был бы хороший момент, и Куроо мог бы это сделать”. Но не улавливает момент, когда Куроо подается вперед на локтях и действительно касается губами где-то по-своему неопределенно между подбородком и ртом. Он снова сделал какую-то глупость, снова потащил куда-то вперед, куда-то нарушая личные границы слова “дружба”, и Кенме это понравилось, даже слишком: до замершего дыхания от шока. Но Куроо резко встает, одергивается, пытаясь переварить поступок. Кенма с ужасом ставит игру на паузу, думая: “Неужели шутка?”. Тецуро оборачивается, и они глупо хлопают глазами, смотря друг на друга. Кенма пытается что-то прочесть по чужому лицу, но ничего не может разобрать: считывать эмоции — не его фишка в этих отношениях, и это первый раз, когда он жалеет, что за годы дружбы так ничего и не понял в суматошном устройстве “Куроо Тецуро”. Кенма слегка приоткрывает рот, чтобы разрезать тишину шепотом любовного признания, и в эту секунду у Куроо, вроде, кривится лицо. “Значит — не понравилось, значит — все-таки шутка”, — передергивает Кенму уколом обиды. Собственное лицо тоже кривится от понимания: его чувства будут безответны. Поэтому Козуме снова открывает рот, продолжая играть роль друга. Лучше сделать вид, что ничего не произошло, чем потерять отношения навсегда:
— Фу. Это была твоя самая тупая шутка, не делай так больше.
И Куроо смеется, пока у Кенмы в голове лавой кипит: “Не делай так больше, потому я не выдержу, и сердце мое подростковое тоже. Не смей, потому что я не оттолкну”. На этот раз Тецуро не смог считать мысли друга, и за это Кенма ему благодарен. Но только частично: “Спасибо, что воспринял как шутку; жаль, что не воспринял мои чувства всерьез”. Но почему-то этого “всерьез” Кенма теперь страшно боится, потому что боится потерять.
Они заминают произошедшее до выпускного, делая вид, что ничего не произошло. Потому что Кенма просил “так” не делать, потому что Куроо его слушается. И Кенму бесит, что Куроо ведет себя “почти как обычно”: как обычно почти слышит, почти видит, но теперь почти не прикасается, будто ему теперь мерзко касаться. И после тренировок они почти не идут вместе домой, почти не играют вместе в плойку. Они на пороге между “Мы лучшие друзья” и тем самым несказанным “Ты мне нравишься, Куро”. Между “Ты можешь ко мне приходить в любое время, родители не против” и “Не приходи ко мне больше, я против, потому что я спалюсь со своими чувствами, и ты меня возненавидишь”.
“Ты - выпускник старшей школы, Куро. И мне...”, - думает Кенма, смотря на друга, вероятно, в последний раз перед взрослой жизнью. Мысль обрывается, когда он ловит на себе взгляд Куроо, и, как обычно, под пронзающим взглядом вытекает в шепот: “Мне ничего от тебя не нужно”. Но Кенме действительно ничего не нужно от Куроо, Кенме нужно не “от”, Кенме нужен весь Куроо Тецуро. Его персональный дурак. Но Куроо на него больше не опирается.
