Новостройка

      Дни с Леорио мелькают быстро. Гон уже перестаёт помнить, что ждёт тут Киллуа, а не какого-то фантомного человека. Леорио, вопреки кругам и щетине, оказывается весёлым, вопреки простодушному лицу — серьёзным. Иногда, глядя на его морщины, трещинами пролегающие вокруг глаз, Гон думает, что это — человек очень уставший, и не понимает, по какой причине тот с ним возится. Пусть Леорио и сказал, что ему одиноко, но проводя время с малознакомым юнцом время не скрасишь. Приходя домой, так и продолжишь чувствовать одиночество. Ночь от ночи ничего не происходит — они обмениваются байками, травят шуточки — но дверь остаётся закрытой. Сквозь веселье, смех и шутки Гон продолжает чувствовать пустоту там, где раньше был Киллуа. Иногда он чувствует вину — иррациональную, необоснованную — за то, что смеётся, за то, что не ищет способы проникнуть внутрь по-иному. За то, что позволил ему уйти.       Узнает ли он теперь, что тогда Киллуа хотел сказать ему под горкой? Гон не знал, и под воздействием невесёлых мыслей чувствовал себя подавленно. Леорио, глядя на его мину, то сверкающую, то стремительно меркнущую, предлагает:       — Сходим, погуляем?       — А вдруг дверь откроется?       — Мы недалеко, дверь будем видеть. Мне кажется, тебе надо подвигаться.       Сам Гон не замечает ногу, отчаянно трясущуюся под скамейкой. Он не хочет двигаться, но соглашается — всё-таки Леорио не обязан сидеть с ним до смертного посинения.       — Пойдём.       Прогулка оказывается скучной, но не бесполезной — работа ногами немного позволяет Гону избавиться от внутреннего напряжения. Теперь брови его не сходятся от нервного волнения, а расстроенно опускаются. Пустые скамеечки стоят вдоль тропинок, свет фонарей падает на землю, делая её жёлтой. Леорио пихает его в плечо, и Гон поднимает глаза.       — Купим попить?       Гон молчит, потом говорит:       — Тебе не скучно проводить со мной время?       Он спрашивает это не оттого, что обидится от положительного ответа, а от мысли, что своей тоской делает тоскливо другому человеку.       — С чего ты взял?       — Ну… мы сидим, ничего не делаем. Ты ждёшь меня, вместо того чтобы заниматься своими делами.       — Думаешь, мои дела чем-то отличаются от «мы сидим, ничего не делаем»? Ничем, Гон. Просто так я чувствую себя полезным.       — Ты кого-то чем-то расстроил?       Леорио замолкает. Гон поясняет:       — Просто когда кого-то чем-то расстраиваешь, всегда пытаешься сделать хорошо другому человеку. Я знаю.       — Откуда?       — Я часто расстраиваю Мито, а потом ухожу веселить бабушку. Это нехорошо, но позволяет чувствовать себя немного лучше.       Леорио молчит, в этот раз дольше первого. Глаза его поднимаются на звезды, слабо мерцающие в небе.       — Ты ещё такой маленький, а уже говоришь такие вещи, что мне не по себе.       Гон тянет губы.       — Киллуа это любит. Он иногда говорит что-то умное, после чего я сам в себе весь день копаюсь, а потом заявляет, что это вещь прямо-таки базовая.       Он слабо смеётся. Леорио грустно смотрит на него. Гон тихо говорит:       — Я скучаю по нему.       — Я тоже по нему скучаю.       Гон аккуратно смотрит на него.       — По тому, кого ты потерял?       Леорио медленно кивает. После той беседы они не обсуждали то, почему Леорио чувствует себя одиноко и кто тот человек, которого он бесцельно прождал, но Гону чудится ответ на поверхности.       — Он обещал вернуться?       — Нет.       — Ты его тоже ждал?       — Да.       — Почему ты тогда удивился, когда я сказал, что тоже жду кое-кого?       — Не думал, что сыщется второй такой дурак на свете.       Леорио улыбается, но без веселья — в глубине его глаз мерещится то чудовищное чувство, которое отчаянно избегает Гон. Погрузившись в свои странные мысли, он шевелит губами, едва слыша, что произносит:       — Ты его все ещё ждешь?       Леорио не отвечает. Гон уже думает, что зря спросил, когда доносится:       — Да.       Гон удивленно поднимает брови. Леорио непринуждённо говорит:       — Когда чего-то хочешь, будешь ждать это всегда, независимо от того, придёт оно или нет.       Гон молчит, но чувствует, как эти слова невидимо вгрызаются в его память.       — Каким он был?       Леорио смотрит вопросительно. Гон каким-то шестым чувством ощущает, что тот понял его вопрос, но предпочёл прикинуться тупым. Он упрямо уточняет:       — Тот человек, которого ты ждал.       Леорио вздыхает. Взгляд его уходит куда-то влево, где стройным рядом цветут кусты.       — Всё-то тебе надо знать.       — Я ж тебе тоже всё рассказываю.       — Но я же не прошу.       — А я прошу.       Леорио усмехается, но не находит чем ответить. Он садится на скамейку, подвернувшуюся по пути, и вытягивает ноги. Серая кладка кажется непривычно зыбкой, но Гон тоже кладёт на неё ноги.       — Думаю, он не простит меня за то, что я сделал, — говорит Леорио спустя время.       — Значит, ты всё-таки его чем-то обидел? — догадывается Гон.       Леорио кивает, но больше ничего не говорит. Смутный купол созвездий простирается над их головами — до конца лета ещё три месяца, но холода сквозят в воздухе. Гон облокачивается о Леорио, устав думать, и тот принимает это молча.       — Может, когда-нибудь он тебя простит, — сквозь полусон шепчет он.       — Если я когда-нибудь наберусь смелости попросить у него прощения, — говорит Леорио.       Гон прикрывает глаза, и сквозь сомкнутые веки ему чудится жёлтый свет фонаря. Железная дверь и Киллуа, выглядывающий из-за неё. Что бы ни произошло, они обязательно увидятся. Потому что Гон ещё не спросил у него, почему обозван Мюнхгаузеном. Хотя давно знает на это ответ. Потому что Киллуа не признался, что тогда хотел сказать. И потому что впереди у них ещё целое лето. Которое Гон жаждет провести вдвоём — без недопониманий, разлук и замков.

***

      Время переваливает за десять — меркнут вывески, запираются магазины. Гон спит, привалившись к плечу — Леорио заканчивает курить. Утром на работу — туда совсем не хочется, хотя он сам выбрал стезю медика. Выкинув бычок, он смотрит на Гона и тихо его тормошит.       — Гон. Гон.       Тот спит, не пытаясь проснуться; под глазами этого ребенка пролегают круги, между бровями — складка. Рано ещё познавать такие заботы, но судьба никогда не спрашивает, кому когда удобно. Леорио закидывает его руки себе за шею и поднимает. Неудобные вопросы, заставшие этой ночью, до сих пор крутятся в голове, не желая отставать. Фонари мало-помалу меркнут — только в перекрёстке стоит один большой, негаснущий. Леорио идет к нему — он знает, куда отнести Гона, потому что тот сам разболтал. Впервые он думает, что иногда хорошо, когда его не слушаются. Не говорить адрес, не разговаривать с незнакомцами, не делиться бедами. Леорио сам всю жизнь себе перечит.       Тропинка уходит под ногами, как нарисованная, линии бледнеют — выразительность ускользает из мыслей. Под чужим навесом висит лампа, аккуратно тянутся горшки подстриженных цветов. Он стучит в дверь, забывая воспользоваться звонком, и через пару секунд изнутри доносятся чьи-то тихие шаги. Из проёма выглядывает бабушка с седеющей головой, и Леорио тихо поясняет:       — Я тут вашего ребёнка привел.       В коридоре темно: видимо, все спят. Бабушка спохватывается, сонно глядя на него, и приоткрывает дверь.       — Заходи, заходи, клади на диван. Утром сам в комнату поднимется.       Леорио послушно заходит внутрь — в зале горит свет, слабая настольная лампа. Видимо, бабушка сидела, ждала. Гон сонно мямлит что-то неразборчиво, но, оказавшись на диване, быстро замолкает. Леорио смотрит на него, и бабушка быстро накидывает на спящего плед.       — Чаю?       В сумерках Леорио мерещится в её глазах что-то непонятное — он устало качает головой.       — Спасибо, не надо. Поздно уже.       Он идёт наружу, бабушка останавливается на пороге. Сейчас, в её освещённых жёлтым светом глазах Леорио улавливает грусть.       — Спасибо, что с ним сидишь.       — Что вы, — отвечает он на автомате, — Мне не сложно.       — Тем более спасибо.       Он опускает голову, мнётся, сам не понимая почему. Бабушка говорит:       — Если станет грустно, заходи к нам на чай. Гон обычно болтливее дома.       — Не думал, что можно быть ещё болтливее.       Она тихо смеётся. Леорио переводит взгляд под ноги.       — Спасибо. Я пойду.       — Спокойной ночи.       Лишь выйдя за калитку, Леорио слышит, как дверь позади щёлкает. Он оборачивается — свет всё продолжает лежать под навесом. Перед глазами мерещится Гон, лежащий на диване, и ноги заводят домой. День тяжёлый — он ничего не делал. Завтра работа — отвлечётся от мыслей. Затем обратно придёт на скамейку, ждать того, кого не знает, и подбадривать того, кого понимает.