Новостройка

      Утро наступает внезапно. Гон открывает глаза, сжимая в объятиях Киллуа. Солнце пробивается в комнату — где-то далеко доносится трель птиц. Он не двигается, пытаясь понять: это ему снится или нет? Если это сон, он не хочет двигаться — если не сон… Если не сон…       Он опускает взгляд на Киллуа. Тот спит, сморщив брови — его волосы щекочут подбородок, а под глазами проходят тени. Как он их вчера не заметил? Гон чуть приподнимается, гладит его рукой, будто может стереть мешки под глазами, и Киллуа вяло ворочается. Сердце у него начинает биться, как заведённое. Значит, ему всё это не приснилось. Киллуа настоящий. Он же не сбрендил, правда? Гон не понимает, сколько на него смотрит, и осознаёт это, лишь когда солнце начинает печь сильнее. Он тихо поднимается, но Киллуа тут же хватает его за руку, не позволяя уйти с кровати.       — Ты куда?       — Штору задёрнуть. Солнце в глаза лезет.       Киллуа его отпускает, и Гон какое-то время бестолково смотрит в его глаза. Вспоминается ночь — как он себя вёл. В нём всё обдаёт жаром вперемешку со смущением. Киллуа провожает его взглядом до окна и обратно; когда Гон снова ложится в постель, он юркает в его объятия. И то, как их тела сплетаются, ощущается ужасно правильно.       — Я думал, ты мне приснился, — делится Гон.       — Я тоже, — отвечает Киллуа.       Гон опускает на него глаза.       — Я тебе снился?       Киллуа немного краснеет. На его тонкой коже краска отпечатывается предельно ярко.       — Да.       — Часто?       — А я тебе?       — Постоянно.       Они замолкают, и Гон ощущает весь тот стыд, что не ощутил вчера. Киллуа лежит в его объятиях, и он невпопад говорит:       — Я прочитал Мюнхгаузена. И это… в общем, сам ты такой!       Киллуа смотрит на него круглыми глазами, затем смеётся.       — Правда прочитал?       — Да! Ты мне не веришь?       — А какой рассказ тебе больше всего нравится?       — Где он акулу оседлал.       Киллуа смеётся.       — Так и знал.       Дверь в комнату скрипит, и они оба вскидываются. Мито застаёт их напрягшимися и немигающими. Она пару секунд стоит в проходе, затем находится:       — Ох, вы проснулись. Я вас будить собиралась.       Киллуа неловко отползает от него, будто их уличили за чем-то неприличным, и Гон не знает куда деть руки.       — Я уже позвала Леорио, он сказал, что будет через час. Приводите себя в порядок и спускайтесь к завтраку. Киллуа, — она делает паузу, — твоя спина не болит?       Тот отрицательно качает головой, и ей не остаётся ничего, кроме как закрыть за собой дверь. Они остаются одни, и Гон опять смотрит на него — в этот раз без веселья, но и без вчерашней боли. Киллуа медленно юркает в его объятия, и Гон замыкает руки на его спине. Они какое-то время молчат, и Гон начинает поглаживать его по голове. Киллуа расслабляется. Гон закрывает глаза, а когда открывает, вспоминает, что им пора вставать. Он будит Киллуа, который тоже успел приснуть, и ведёт его в ванную. Заходят они вместе, и только потом Гон понимает, что Киллуа будет неловко показывать раны. Тот действительно какое-то время стоит перед душем, но находится и начинает мыть лицо. Теперь Гон воспринимает всё более связно. В голове появляется больше вопросов. Белая плитка очищает сознание, пока Киллуа не трогает его за плечо.       — Я всё. Ты будешь?       Он вздрагивает, смотрит на раковину и тоже умывается. Киллуа наблюдает всё время, присев на пол. Гон с полным зубной пасты ртом говорит:       — Фы фефо на пофу фифишь? Щашись на стуфчик.       — Чего?       — Не дефай фит, што не понял.       — Я понял только «понял».       Гон ополаскивает рот и прыскает:       — Уже ничего. Не сиди на полу.       — А мне хорошо, холодит.       — Щас одно место отхолодит.       Киллуа издаёт смешок, и Гон заканчивает. Они сбегают по лестнице, но чуть не влетают в Мито.       — Мальчики! Я думала, вы снова заснули. Пойдёмте кушать, я как раз закончила.       Они переглядываются, но молчат — стол почти накрыт.       — Бабушка ещё не вернулась?       — Днём обещала. Как в её возрасте к подружкам на ночёвки ходят, не понимаю…       Она пытается сделать вид, что всё в порядке, хотя каждое её движение этим утром необычайно нервное. Гон провожает её взглядом, пока Киллуа сидит рядом — их стулья почти прикасаются друг с другом.       — Киллуа… Кхм… Я ночью подумала… Твоя семья очень, — судя по тому, как она подбирает слово, паузы продолжатся, — нестабильна. Я поговорила с Леорио, он посоветовал обратиться в службу по Защите Детей. То, что с тобой сделали, никак не оправдать, и я думаю, что тебе… небезопасно возвращаться к ним. Но я сначала хотела посоветоваться с тобой.       Киллуа молчит. Создаётся ощущение, что он ничего не ответит, когда произносит:       — Спасибо, тётя Мито, но это ничем не поможет. У моих родителей везде связи. Это мило с вашей стороны, но не нужно.       — Связи? Но это… ещё более неправильно. Может, тогда обратиться в полицию? Прокуратуру?       Киллуа улыбается — так, как улыбаются над теми, кто ничего не смыслит.       — Не стоит. Полиция тем более нам ничем не поможет. Не переживайте, я побуду у вас немного и уйду.       У Гона так округляются глаза, что Киллуа торопливо добавляет:       — Конечно, не к ним. Не обратно. Я посмотрю… разберусь.       — С чем ты разберёшься? — спрашивает Гон, — Оставайся у нас.       — У вас могут быть проблемы.       — Какие?       — Не знаю какие, но они могут устроить любые.       За столом повисает тишина, когда в дверь вдруг раздаётся стук. Мито вскакивает.       — Леорио, — оглядывается Гон. Мито открывает сотню замков. Удивительно, откуда они взялись за одну ночь.       Киллуа тоже оглядывается, и Гон почему-то добавляет:       — Он всегда стучится, хотя у нас есть звонок.       Киллуа мыкает, и Леорио заходит внутрь. Вид у него такой потрёпанный, будто сейчас не утро, а вечер.       — Здравствуйте. Только со смены пришёл.       — Ох, у тебя была ночная?       — Скорее, незапланированно-ранняя. ЧП случилось.       Леорио замечает их, сидящих за столом, и Мито, перестав задавать ему вопросы, подводит.       — Это Киллуа, я о нём тебе говорила. Ну и Гон тебе о нём говорил.       «Гон только про него и говорил» — хочет сказать Леорио и протягивает Киллуа руку. Тот осторожно её пожимает. Гон вставляет:       — Киллуа, это Леорио, он врачом работает в местной поликлинике и очень хороший. Леорио, это Киллуа. Я про него уже рассказывал…       — Рассказывал. Приятно познакомиться, Киллуа. Мито сказала, ты поранил спину…       Он окидывает его взглядом и заканчивает:       — …и всё остальное.       Киллуа смотрит на него недоверчиво, почти с опаской, оглядывается на Гона, но затем отвечает:       — Да, там ничего серьёзного. Не знаю, чего все переполошились.       Гон сурово смотрит на него, и Киллуа на секунду мнётся:       — Ну, то есть… Это не стоило того, чтобы отрывать тебя в такую рань, могло бы и подождать.       Леорио качает головой:       — Поверь, раны и болезни — точно не то, с чем стоит ждать.       Мито накладывает поесть, хлопочет над столом — под её квохтаньем они все принимаются есть. Завтрак проходит в молчании. Гон смотрит в окна, переживая, что вот-вот к ним всё-таки ворвутся. Киллуа, нашарив его руку под столом, не отпускает её до самого конца. Замечает это кто или нет, но оставляет без комментария. Когда с едой оказывается покончено, они уходят в гостиную, пока Мито остаётся убирать кухню.       Леорио, разбинтовав Киллуа, не произносит ни слова. Гон сидит рядом, не решаясь посмотреть на его манипуляции — он боится, что, если увидит спину Киллуа, не выдержит. Он уже чувствовал её под пальцами — видеть не надо.       — Совет такой, — начинает Леорио, — дня три хотя бы спину не мочить. Если захочется скупнуться, просто протрись полотенцем. На ночь оставляй спину открытой, спи лучше на животе. Повязку меняйте… раза два — перед сном и утром. И не забывайте наносить мазь. Не перегружайся. Болеть будет — анальгетик выпей, но не больше двух штук за раз и шести в день. Растяжки тоже не делай… В общем покой, покой и ещё раз покой.       С этими словами Леорио поднимается. Киллуа оглядывается на свою перебинтованную спину.       — Раны на руках и ногах пройдут сами, но если захочешь — намажь вот этим… А синяки — этим, — он начинает протягивать тюбики и баночки, и Гон быстро запоминает что куда, — Я обмотал эластичным бинтом, его можно использовать много раз, не забывайте. Так, вроде… а, переломов и вывихов я у тебя не обнаружил. Если что-то заболит — сообщи.       Киллуа кивает, чувствуя себя так, будто смертельно болен. У Гона выражение такое, будто так и есть — он закрывает рот с замечанием.       — Насчёт службы решили?       Гон качает головой.       — Почему?       Он отводит взгляд, уклончиво отвечая:       — Не поможет.       — Я могу подключиться, помогут.       — Не надо, — говорит Киллуа. — Всё нормально. Я сам всё решу.       Леорио смотрит на него, потом говорит:       — Я сталкивался со многими детьми, пережившими домашнее насилие, и никогда эта фраза не заканчивалась хорошо.       — У меня не домашнее насилие, — поправляет Киллуа, — и службы мне не помогут. У вас ещё проблемы наклюнутся. Так что не надо. Просто сделайте вид, что ничего не было, а я сам со всем разберусь.       Леорио разводит руками, мол, ваше тело — ваше дело, и уходит к Мито на кухню. Та разговаривает по телефону.       — Ты звучишь так, будто у тебя есть план, но у тебя же ничего нет, — замечает Гон.       Киллуа невесело хмыкает:       — Я выбрался. Остальное за малым.       — Ты не думаешь, что они тебя снова запрут?       — Нет, я сделал и сказал такое, что запирать меня снова они точно не решатся.       — Что?       — Потом расскажу. Без этих.       Киллуа указывает на Леорио с Мито, и Гон усмехается:       — Вообще-то, «эти» — очень хорошие люди и переживали за тебя не меньше меня.       — Я ж не говорю, что они какие-то «эти», — говорит Киллуа, — Я говорю, что они эти.       В интонации его что-то неуловимо меняется, и различие действительно становится заметно. Гон прыскает.       — А не легче называть их по именам?       — Если настаиваешь — буду.       — Не надо. Станешь, как захочешь.       Киллуа улыбается, и они какое-то время смотрят друг на друга. Тревоги на короткий миг оказываются за дверью. Но лицо Гона снова темнеет.       — Что, если они сюда придут?       — Я не позволю им вам навредить.       — Их интересуешь ты.       Киллуа замолкает. Гон говорит:       — Полиция правда не поможет?       — Нет.       — Ни одна служба?       — Нет.       «Надо что-то делать», — понимает Гон. В голове у него появляется какая-то мысль, и Киллуа это улавливает:       — Что?       — Кое-что придумал. Но надо будет сначала кое-куда позвонить.       — Станции и организации вряд ли помогут, — говорит Киллуа, глядя, как он поднимается.       — А я не к ним, я к одному человеку обращусь.       — К кому?       Гон отвечает после недолгого молчания.       — К моему отцу.       Киллуа тоже молчит. Гон говорил, что у него есть отец. То есть есть, но в таком состоянии, будто бы и нет.       — А как он нам поможет? — спрашивает он аккуратно.       — Он тоже вертится во всех этих… связях. И поможет, если я попрошу.       Киллуа понятливо мычит и поднимается. Он снова ловит руки Гона, будто не уверен, что тот не пропадёт, и спрашивает:       — А когда ты ему позвонишь?       Гон смотрит на улицу.       — Ночью. В это время он спит.       — У него работа ночная?       — Нет, он просто сова.       Киллуа округляет глаза, и Гон не удерживается от смешка:       — Что?       — Ничего. Просто не ожидал. С одной стороны он кажется таким загадочным человеком, а с другой — каким-то несерьёзным.       — Это лучшее описание, что ему давали, — смеётся Гон. Киллуа краснеет.       — Он живёт далеко?       — Не очень, но в другом городе.       — В другом городе — разве не далеко?       — Ну не на другом же континенте, — хмыкает Гон, затем смотрит на Киллуа и внезапно говорит, — Думаю, зависит от человека. Разлука с одним и на другом континенте не потревожит, а с другим — и в соседней комнате волнует.       Киллуа краснеет, и Гон сам понимает, что сказал. Он тянет Киллуа назад, на кухню, никак не оправдываясь — Мито уже закончила говорить по телефону и беседовала о чем-то с Леорио. Когда они заходят, разговор прерывается. Первой включается Мито:       — Как ты, Киллуа? Всё в порядке?       — Да, спасибо, — он сжимает ладонь Гона и шепчет, — Пойдём наверх?       — Мы наверх! Леорио, зайдёшь ещё сегодня?       — Посмотрю, но ничего не обещаю. Хотя… зайду, скорее всего, вечером.       Гон кивает, и они убегают наверх. Леорио вслед говорит:       — Я же говорил не бегать, это лишняя нагрузка!       Они его то ли не слышат, то ли игнорируют. Леорио вздыхает, и Мито поворачивается к нему:       — На работу?       — О, нет. У меня приём с двенадцати. Посплю пару часов.       — Извини, что так внезапно вырвала, но я не знала, к кому ещё обратиться… Чтоб так, без шума. Лезть в чужую семью последнее, что стоит делать…       — Если видишь насилие, игнорировать его нельзя. Вы правильно сделали, что позвали. В мире и так слишком много жестокости.       Она усмехается.       — Почувствовали на своей шкуре?       — В полной мере.       Он поднимается, подхватывает чемодан. Мито провожает его до крыльца, но на душе неспокойно: она уже и забыла каково это, когда можно на кого-то положиться и ни о чём не беспокоиться. Заметив её сложное выражение, Леорио говорит:       — Не переживайте. Вы сейчас нужны ему сильной.       Она улыбается:       — Я всегда нужна всем сильной.       Он тоже добавляет:       — Видимо, такова наша участь.       Он прощается и уходит. Мито ещё какое-то время стоит на крыльце, затем заходит в дом. Наверху тихо. Знакомство с этим мальчиком, скорее всего, принесёт Гону проблемы — уже принесло — но вспоминая те шрамы, она не может найти в себе силы сказать: «Мы тебе не поможем».

***

      Они забегают в комнату, игнорируя оклик Леорио. Киллуа смеётся и убегает вперёд. Гон закрывает дверь и скатывается на пол. Киллуа смеётся — его лицо яркое, красное и красивое. Гон чувствует, что на душе становится легче, когда его видит. Запоздало он понимает, что Киллуа и сам смотрит на него в ответ. Они придвигаются друг к другу — ковёр колет пальцы, колени. Гон говорит:       — Что будешь делать?       Киллуа пожимает плечами. Затем краснеет, руки у него сжимаются, а глаза начинают бегать по углам.       — Что случилось? — наклоняется к нему Гон. Киллуа качает головой и вспоминает тот случай под горкой. Его охватывает дежавю. Он приникает к Гону, немного ложась на него. Гон не двигается, затем гладит его по голове.       — Ты чего? — он шепчет, — Всё в порядке?       Киллуа краснеет и чувствует себя глупо.       — Я думаю, что доставлю вам много проблем. Или уже доставляю. Я не хочу, чтобы тебе из-за меня было плохо.       — Киллуа. Плохо мне было без тебя. А остальное можно пережить.       — Ты хоть иногда думаешь, о чём говоришь?       — С тобой я всегда думаю, о чём говорю.       Киллуа ощущает, что эти слова невидимо вгрызаются в его память, и не может ничего сказать. Весь прошедший месяц он чувствовал себя, как натянутая тетива, а тут его вмиг отпустили, расслабили, и это чувство оказалось сильнее, чем он думал. Он чувствовал себя беспомощным и одновременно самым сильным в его руках. Гон прижимает его к себе, утыкается в сгиб шеи.       — Я по тебе скучал.       — Я по тебе тоже. Ты говорил.       — Я до сих пор скучаю. Наверное, на автомате. Но мне становится легче, когда тебя вижу.       Киллуа обнимает его, ворошит по спине. По затылку пробегают мурашки от какого-то незнакомого чувства. Хорошо и плохо, больно и страшно, приятно и радостно — он не знает, что сказать. Но в руках Гона он чувствует себя правильно — так, будто наконец оказался на своём месте.