Новостройка

      Технически Курапика не был его пациентом. Поэтому они сделали, что сделали. Отчаяние иногда подбивает людей на странные поступки: продажу дома, уход в лес, прыжок с парашютом.       Леорио, когда Курапика оказался в близости, не подходящей для формальности, ощутил что-то сродни прыжку на тарзанке. Вроде тебя держат, но внизу — пропасть. В которую ты шагнул сам.       Метастазы дали в мозг — Пайро отправили в районный госпиталь для обследования. Собрали консилиум.       Между эвтаназией и нулевыми шансами Леорио выбрал второе. Понзо долго колебалась, прежде чем решиться на повторное собрание: все в больнице понимали, что этому пациенту не жить долго. Это был случай, когда надеяться приходилось лишь на Бога.       И Бог явился. Неоднозначный и двуликий — непроверенное лекарство, стоящее экспериментальной базы. «ФармЛаб» давно проводил эксперименты: результатов ждали с прошлого года, но сроки затягивались.       Сначала был разговор с опекунами, потом — консилиум, наконец — разрешение. Больница снимала с себя всю ответственность, связанную с приёмом бета-лекарств. «ФармЛаб» обещал максимальную поддержку.       Леорио не знал, почему стал таким инициативным — просто предпочитал об этом не думать. Потому что причин было несколько — и одна хуже другой.       Курапика нагнал его через день после консилиума — врезался в коридоре, пока он убегал в кабинет: дел была куча — они не убавлялись, несмотря на инициативность.       Леорио сделал вид, что не ждал его.       Курапика пару секунд стоял, будто думал, что Леорио вознегодует или убежит, но тот ничего не делал.       — Я слышал, это вы предложили альтернативное лечение.       — Да.       — Спасибо.       — Не стоит. Результатов ещё нет.       Курапика помолчал. Леорио смотрел на плинтус.       — Я знаю, просто… спасибо за то, что предложили. Это лучше, чем ничего.       — Наверное.       Он сморщился: собственный тон казался странным. Бета-лекарство не было панацеей, оно имело сотню побочек, его предложили за неимением лучшего. Курапика истолковал его выражение на свой счёт и шагнул назад.       — Извините. Спасибо ещё раз.       — Эм.       Рука поднялась, но Леорио заткнулся. Он почесал затылок.       — Хотите кофе?       Он не смотрел на лицо Курапики, но ощутил его взгляд. Лицо защипало.       Леорио всю жизнь думал, что через год станет взрослым, но вот ему уже тридцать, а он всё такой же, как в пятнадцать.       Картинка успешного взрослого точно была не про него, если вообще существовала.       Они вышли выпить во двор: подвернулся перерыв. Курапика смотрел на засохшие розы, облокотившись о перила. Цветы потемнели и грозили отпасть. Скоро обрезка. Зелёные бутылки появятся в клумбе.       Они молчали, ветер поддувал под воротник. Курапика больше грел пальцы о стакан, чем пил; Леорио больше смотрел на двор, чем думал. Тишина тянулась, будто в паузе происходило много вещей. Леорио подумал, что, вероятно, страдает лиричностью под осень.       Курапика чихнул.       — Простудились?       — Нет. Просто холодно.       — Зайдём?       — Нет. Тут хорошо.       Леорио нечего было ему дать: халат — нельзя, куртки нет.       — Красивые цветы, — сказал он рассеянно.       — Они выцвели, — констатировал Курапика.       — Всё равно же красивые.       Повисла пауза. Курапика взглянул на него. Леорио не удержался от того, чтобы посмотреть в ответ.       Он не мог понять цвет глаз Курапики: они становились то серыми, то голубыми в зависимости от освещения. Будто впитывали всё, что видели.       Если молчание и было долгим, Леорио этого не заметил.       Когда он наклонился, кожа Курапики была горячей. Почти в лихорадке.       

***

             Леорио заводил отношения. Несколько раз. Сначала в школе, потом в вузе, потом после выпуска. Встречаться сложно, кто бы что ни говорил. Не любить, а именно встречаться — менять свободу на стабильность.       Каждый партнёр от него чего-то хотел. Перестройки, смены целей, изменений, жертв. Леорио понимал чудесную вещь под названием «уступчивость», но не любил её.       Стоило гормональному периоду спасть, всё скатывалось в одну и ту же рутину: от одного партнёра к другому он думал, что исправил прошлые ошибки и теперь всё будет по-другому. Но нет. Всё было прежним, просто в новой обёртке.       В школе любая близость отмирает до выпускного, в вузе — беспорядочна и непрочна, а на работе уже нет на неё времени.       На какое-то время он бросил попытки: придёт, когда придёт, а если не придёт — ну ничего страшного. Не то чтобы он боялся, что останется без стакана воды в старости.       И, возможно, в чём-то эти партнёры были правы: он всегда цеплялся за человеческое тепло, но едва ли умел давать его взамен. В периоды, когда об отношениях не стоило заговаривать, он искал пристанища — не чтобы создать общую гавань, а чтобы облегчить собственную ношу. Как кочевник, меняющий землю, когда старая истощается.       Он не считал себя хорошим человеком. Даже выбор профессии — попытка скрыть свою беспомощность и притупить чувство вины. А там, где раньше находилась привязанность, осталась дыра, которая не затыкалась, как бы он ни старался.       Он думал, что никогда снова этого не почувствует. Не гормонов, гарантий или общечеловеческих вещей. А полноты.       Но с Курапикой он это почувствовал. То, что цел и никогда не был сломлен.       Говорят, люди, чувствующие дыру в груди, никогда её не заполнят, пока их цель — её заткнуть. Как Данаиды, которые несут воду в сосуд, который на самом деле бездонен.       

***

             Он мало задавался вопросом, почему Курапика захотел с ним встречаться. Он задался им, только когда всё произошло. Ответов не было. Предположения были, ответы — нет. Потому что «Почему я тебе понравился?» — не то, что спрашивает тридцатилетний мужик с низкой самооценкой. Потому что ответ — не то, что ему нужно.       Но рядом с Курапикой было хорошо. Та осень казалась тёплой, а серое небо хотелось, чтоб не сменялось никогда.       

***

             Курапика любил мозаику. И кроссворды. Говорил, что так мозг развивается. В целом он был прав, но Леорио всё равно находил его увлечение необычным.       — Ты же не дед.       — А тебе бы следовало.       Попадание в больное.       — Будешь меня обижать — уйду на смену.       Курапика не повёлся. Прекрасно знал, какое влияние имеет. И, что удивительно, почти не злоупотреблял им.       А когда он прислонялся лбом или говорил что-то ласковое, Леорио не помнил ни одну из обид, которые собирался запомнить.       С течением времени первопричина отходила на второй план. Пайро оставался на периферии. Лекарства работали с перебоями: динамический лист показывал кривые, не выходящие за рамки общего состояния. Взлёты и падения, в законе больших чисел не имеющие веса. Однако наличие движения заставляло верить в вероятность спасения.       Курапика редко инициировал эти разговоры. Может, не хотел навязываться, может, оставил надежды. Леорио не лез в душу — ткань ещё не зарубцевалась: человек жив, но гроб готов.       В спальне было прохладно: Курапика стоял на балконе, глядя на улицы. Леорио смотрел на его спину, особо ни о чём не думая. Потом Курапика возвращался в кровать со своими холодными ногами, и Леорио их грел.       Поцелуи с ним были похожи на зимнее одеяло. Сухие, тёплые губы, тонкие — неподатливые, но и не жёсткие. Ты прикасаешься к ним и будто прячешься от внешнего мира: и монстров под кроватью, и холода за окном.       — Переезжай ко мне.       — Зачем?       Леорио заколебался перед ответом.       — Мне отвечать объективно или субъективно?       Курапика хмыкнул.       — А сам что думаешь?       — Я у тебя спросил, потому что не думаю.       — Я заметил. Всё-таки надо собирать мозаику.       — Иди ты.       Курапика улыбнулся.       Перепалка прекратилась.       Он не ответил ни «нет», ни «да», но Леорио его молчание показалось надёжнее любых обещаний.