Торопиться некуда

Вскрикнув, он подскочил на постели. Вокруг по-прежнему было темно, сквозь темноту проступали строгие клетчатые очертания их комнаты в рёкане на горячих источниках. И Джуна обнимал его за плечи. — Ну, ну… — шептал он и складывал ладони на груди Могами, чтобы унять его лихорадочное дыхание. — Они продолжаются? Могами кивнул. — О том самом?.. Могами кивнул сбивчиво. — Но теперь уже всё закончилось?.. Его сознание немного прояснилось. Он действительно промотал это воспоминание с начала до конца. Ничего больше не осталось… Они опустошили друг друга. Но почему?.. Он ведь решил… Он ведь просил… — Зачем я продолжаю думать об этом… — дрожащим голосом проговорил Могами. — Джуна… я не знаю, что мне делать… Что мне делать? Джуна ответил не сразу. И это как будто было правильным… Некому дать ответ… Никого нет рядом. Джуна легко может оказаться очередным осколком его воспалённого воображения: если Могами не знает — не знает и он… — Быть здесь… Со мной… — тихо сказал Джуна. — Бедный мой, милый Кейджи… — вздохнул он и крепко уткнулся в его шею. — Скажи, ты чувствуешь мои прикосновения? Вот чего ещё не хватало… А он даже не заметил. Вот почему сейчас его существование ощущалось таким изолированным. Он не чувствовал, что его обнимают, и гладят, и мажут губами шею, вместо этого — только неясное давление и притуплённое покалывание. У Могами была только призрачная оболочка, которую Джуна лишь чудом мог ощупать. Его настоящие плечи, грудь, шея — кожа, которая могла чувствовать, остались на заплесневелой простыне, и на кровати в отеле, и в душной комнате, где компанию ему составляли только кучи сгнившего мусора и новенькая, прочная верёвка… И чем отчаяннее он пытался вспомнить касания любимых рук, тем больше они ощущались как холодная душевая вода. И судорожно мотнул головой, когда руки попытались погладить его по щеке. — Ничего, ничего… — вздохнул Джуна. — Мы всё исправим. Подожди чуть-чуть… Он сбросил с себя одеяло и встал с постели. Через несколько секунд в комнате зажглась тусклая лампа. Свет мгновенно впитался в стены, согрев их, покрасив печёно-золотистым цветом. По циновкам рябью пробежали отблески, а Джуна вернулся в постель и сел рядом с Могами. Пышные, растрёпанные волосы, в которых путаются янтарные блики, стройная шея, изящные ключицы, на которые бусы и подвески всегда ложатся безупречно, симметричные губы, красные, с помадой и без. Он был как оживший портрет. Не сон и не фантазия… Слишком причудливый и самобытный для прошлого, слишком красивый для изуродованной реальности, откуда пришёл Могами, и слишком мягкий, чтобы быть порождением его искромсанного сознания. Джуна бережно положил руки ему на плечи, чуть склонился вперёд. — Ты придёшь в себя, и всё станет как обычно, — сказал он. — Лучше, чем обычно… И осторожно припал к его губам. Могами принял поцелуй и чувствовал, что где-то в нём пульсирует тепло… но в губах Джуны всё равно было что-то от губки. Он отстранился. Так не должно быть. Так неправильно… Да, теперь он помнит. Но это ведь ерунда… Это не больше, чем влажный отпечаток на листе бумаги. Он высохнет, и последние его следы закрасят чем-то ярким, прекрасным… Могами выбрался. Его не будет каждый раз зажимать между серым потолком и белым полом, он не будет слышать тяжёлые шлепки… он не будет сравнивать… Могами взялся за ладонь Джуны и стиснул в пальцах. Почти тепло… Ощущения вот-вот восстановятся. Это — именно то, что ему сейчас нужно. Чувствовать, как Джуна прижимается со всей горячностью, кричать от наслаждения, думать только о нём и о том, что он с ним сделает… Ни о чём больше… Ни капли склизкости не просочится в сознание. — Джуна, давай… ещё раз? Ты можешь?.. Джуна удивлённо вскинул брови. — Ты уверен, что сейчас подходящее время? — спросил он. Сам ведь обещал: будет лучше, чем обычно… Сам говорил про следующий раз: что они будут ласкать друг друга, и Могами готов был столько ему отдать, так благодарить… Будет хорошо, будет лучше — нужно просто перебраться через эту грань. — Я немного теряюсь, где прошлое, а где настоящее… — сказал Могами. — И… я просто хочу почувствовать настоящее. Он не соврал. Он выбрался, но стоял теперь на самой кромке, на бумажном краю, готовом порваться, а этому воспоминанию, кажется, что-то ещё было от него нужно… И ладно. Пускай пощёлкает зубами. Пока Джуна здесь, пока не отняли его и все головокружительные ласки, всё будет в порядке. В Джуне — спасение… И Могами смотрел на него, умоляя, не разжимая рук, поднеся его ладонь к губам и ловя, капля за каплей, близость её прикосновений. Они возвращались… — Давай попробуем, — сказал Джуна. Первый поцелуй получился скомканный, синтетический. Но Джуна прав, во всём прав… Это можно исправить. Следующий — скорее, плотнее, горячее… Всё уже закончилось, дальше будет только лучше. Поцелуи скользили по губам — и глубже, глубже, и тянули, и вытягивали… Насилие — это просто насилие. Мало ли Могами его видел… А вот шанс ощутить близость — единственный. И он чувствовал касания. Влажные… но какая это влажность — тёплая давящая или ползучая клейкая — пока что не разобрать. Джуна ловко скользнул пальцами под его пиджак, по рукаву футболки — и к голому. Пальцы холодные, до мурашек. Сейчас нужно будет раздеться… но сначала — глотнуть воздуха, пока горло не склеилось. Могами разорвал поцелуй. Вздох получился такой дрожащий, жалобный и колючий, что перед глазами поплыло. Джуна отдёрнул руку, и пиджак упал с плеча, оставив его открытым и беззащитным. Могами торопливо смахнул слёзы с ресниц — лицо Джуны снова обрело чёткость, родное, пусть и встревоженное. — Всё хорошо, — сказал он. — Просто продолжай… Но прежде, чем Джуна шевельнулся, Могами подался к нему и поцеловал, прихватывая губы миллиметр за миллиметром, от края до края. И чувствовал… Каждый крошечный поцелуй, каждую вспышку — чувствовал. Наконец-то чувствовал… А Джуна стягивал с него пиджак. Могами готовился открыться. Всему: ласкам, жару, сладкой ломоте… и боли, и слизистой ползучести. Он может чувствовать одно — почему не другое?.. Он выяснит… Когда пришлось отстраниться, поднять руки, запрокинуть голову, чтобы позволить раздеть себя, он силился не коситься по сторонам, не искать, не содрогаться. Довольно. Оно того не стоит. Могами приказал себе: никаких дуновений прошлого, никаких силуэтов — на постели будут только он и Джуна. Вдвоём. Они этого заслуживают… Все незваные гости будут беспощадно вышвырнуты из сознания прочь. Могами тянулся к нему сам — и тянул его к себе. Голова упала на плечо, руки обхватили талию. И везде — ткань, шёлковая, тёплая, но не такая, как нужно. И он прорывался, жался к Джуне лбом, отгибая смятый ворот с шеи, цеплялся за пояс и искал путь сквозь слои юкаты. Пальцы коснулись кожи, размягчённой, разглаженной горячей водой и минеральными солями. Это от того, что он и Джуна купались сегодня на источниках. Вместе… И когда Могами чуть отстранился, видел сквозь дрожащую плёнку на глазах, что юката сбилась, и нагую кожу укрывает только зыбкий свет лампы. Коснуться его — и он всколыхнётся, отступит, выдаст самое чувствительное. И неожиданно всё складывалось воедино, Могами шевелил дрожащими губами, пытаясь вылепить из чувства слова. И склоняясь к краснеющему уху, едва не разрывая шёлк на плече, роняя на разнеженную кожу прерывистое дыхание вперемешку со слезами, он выговорил: — Я… хочу тебя… — И повторял, как заклинание: — Я хочу тебя… Хочу… А на языке горчило. Рано, рано клеймить своё желание несбыточным: Джуна ведь здесь, принимает его, принимает то, как трясутся его руки, позволяя касаться себя и откликаясь на каждое прикосновение. Никто не заберёт его… Никто не посмеет забрать его. Даже гнусное, извращённое чудище, носящее маску человека… неуничтожаемая раковая опухоль, которая отравляет и высасывает всё самое дорогое и близкое… — Кейджи… — проговорил Джуна одними губами, почти неслышно. Разве не должен он теперь броситься в объятия Могами, к страстным поцелуям? Разве не должен повалить на постель и отдаться их желаниям? Разве не хотел слышать, как Могами стонет в его руках? Но они оба замерли и смотрели друг на друга, Джуна — с непонятной, почти оскорбительной жалостью, Могами — сквозь мокрую пелену. Он не станет вытирать слёзы — они не преграда. Он знает это, он так решил. А что Джуна?.. Почему медлит? Боится?.. Неужели видит всё это — грязное, уродливое, чёрное, опухшее?.. Но Могами не виноват, что оно подобралось так близко, что оно цепляется, присасывается, лезет внутрь своими липкими паразитическими жгутами… Он не виноват, не виноват, ни в чём не виноват: он делал только то, что от него требовалось, а им пользовались, как салфеткой, как паршивой губкой, для каких-то своих игр во власть, и только брали, и продолжают брать… Но хоть что-то он заберёт назад. Сделает всё своими руками… Могами схватился за пряжку ремня, пытаясь просунуть негнущиеся пальцы под тугой кожаный изгиб… И горло обожгло. Он громко всхлипнул. Он ничего не мог сделать… Лицо исказила гримаса, плечи тряхнуло. Рыдания пробили грудь. Всё мерзкое, липкое, скользкое, мокрое вырывалось наружу, и ему было не воспротивиться, не проглотить обратно: Могами вскрикивал, пытаясь, и стонал, когда слёзы старались вытянуть из него изнанку, и закрывал лицо руками. Отвернуться не получилось: Джуна кинулся к нему. Поймал. Увлёк к себе, вздыхая: — Ох, Кейджи… — И гладил по голове, убаюкивая. — Хочешь проплакаться? Ужасно, несправедливо, раздирающе: это ведь всё могло быть такой мелочью… Если бы Могами не решился с самого начала, если бы не позволил себе быть с кем-то вместе, эта противная запинка ничего бы не значила. Но теперь, когда он узнал и распробовал… У него появилось ещё что-то, что можно отобрать, и всё, что он не выплакал тогда, текло через эту брешь. В рыданиях он и молил, и извинялся, и отдавал, и признавался. Он не может, не может, не может обнажить себя, как бы его ни любили… Как бы он ни хотел, ни жаждал до ломоты в бёдрах… Сейчас он не может. Никогда, наверное, не сможет… Тогда он потерял контроль… Нет, к тому моменту он уже не контролировал ни единой крупицы своей жизни. То, что произошло в отельном номере, просто взбаламутило, вскипятило и выпучило его беспомощность и никчëмность. Его насильник постарался на славу. Он даже не помнит, убил его или нет, когда стал духом, и уже никогда не узнает. Такие приятные воспоминания его не преследуют… Зато все остальные… — Не борись с ними… Дай им выход… — просил Джуна. — И всё будет хорошо. Я здесь, с тобой. Я рядом… И Могами бился в его объятиях, с каждым ударом — ближе и ближе… Всхлипы, вздохи, липкий, изнуряющий кашель… Джуна принимал всё. Он слышал всё… И Могами кричал без слов: слушай, слушай… Столько лишений — от его рук и от чужих. Ведомый, использованный, разобранный на лоскутки: один лоскуток — в разбитой будке, один — на жёстком одеяле, один — в верёвках… И слёзы лились промозглым, безразлично шепчущим дождём. И последние капли Джуна стирал с его щёк, держа размытое, опустевшее лицо в ладонях. Теперь точно не осталось ничего… Но Могами чувствовал тепло его сухих, напористых пальцев. Джуна всё ещё здесь… Он хочет касаться, а Могами хочет прикосновений. Может быть, если Джуна возьмëтся, найдëт подход… Он склонился чуть ближе, губы задрожали: от предвкушения или новых слёз — уже не разобрать. — Послушай… — мягко сказал Джуна. — Я думаю, что сейчас стоит остановиться… Нет! Он, кажется, не понимает… Если не получится сейчас, тот момент счастливого блаженства они отдадут чернильной пасти всего того сброда, что никогда не знал любви, и потеряют. Но Джуна, должно быть, научился безошибочно читать морщины на измождённом лице Могами, потому что твёрдо сказал: — У нас ещё будет секс. И не один раз. Обещаю… Но сейчас в тебе слишком много эмоций, ты слишком много перенёс… Нет… Но если даже Джуна об этом говорит… Похоже, настало время сдаться. Отстраниться, закрыться… Его руки дрогнули, чтобы прикрыть грудь, пока не получалось воссоздать одежду. Но Джуна перехватил их. — Я не отвергаю тебя! — сказал он горячо. — Мы вместе. И нам некуда торопиться… — Улыбнулся, хотя его улыбка с каждым разом становилась всё тоньше и тоньше. — Давай займëмся чем-нибудь попроще? Что насчëт массажа? И поцелуев? Поцелуи, поцелуи… Простые, привычные поцелуи — почему он забыл про них?.. Такое разнообразие форм и чувств существует в мире, помимо сбывшегося и несбыточного, и всё скручивалось в калейдоскоп лихорадочного бреда… Могами не мог шелохнуться, а Джуна мягко толкал его назад. — Ложись. Мой милый… — говорил он и повторял, сонно шевеля губами: — Милый… Он, должно быть, так сильно устал… Его тело казалось тяжелее обычного, когда он лёг сверху и обессиленно обмяк, едва не засыпая. Прошлое, которое следовало за Могами по пятам, не щадило никого… Но именно в этой усталой тяжести крылось что-то прекрасное, что-то целебное: Могами был вымотан настолько, что даже усталость не мог испытывать сам. И через неторопливые поцелуи Джуна охотно делился и лаской, и усталостью, и холодной, печальной истомой; шëлк шитый и шëлк кожи гладили обнажённую грудь. Могами лежал на спине. Затем на боку. Формы сонно текли и сменялись… Он заметил, что Джуна уложил его на живот, усевшись рядом, только когда ладони опустились на спину. По коже пробежала мелкая, щекотная дробь, от которой хотелось засмеяться. Жалко, что смех тоже иссяк… Затем — короткие, старательные удары, будто по клавишам дорогого инструмента. И наконец, твёрдые, прерывистые лини протянулись от плеч до лопаток и к пояснице. Джуна уверенно вминал в его спину загадочный узор, и даже мысли, казалось, укладывались точно по его кривым. Это было так странно и чудесно… Могами — пустая оболочка. У него нет мышц, нервных окончаний, даже кожи, на самом деле, нет... А Джуна касается его. Каждое прикосновение каждой подушечки пальцев, если задуматься, — это чудо. И Могами хорошо, так просто и хорошо… Прошлое ещё долго не отпустит его. Они сталкиваются, сцепляются, и при каждой встрече у прошлого новое лицо... И угадывать, как с ним бороться, какое зеркало выбрать на этот раз, — мучительно. Но прятаться, бежать без оглядки — бесполезно, больно и позорно. Он не знает, что будет. Что-то будет, безусловно, что-то будет получаться, что-то проваливаться, рушиться... Страшно. Неизвестно. Он даже не уверен, кто он такой... Он постепенно отрезал себя от всего, что его определяло. В нëм остались обрывки того, из чего он строил себя, и того, что натворил, и они в полном беспорядке и складываются в такие причудливые картины... И что дальше с ними делать — неясно. Неясно, как они в конце концов выстроятся и не рассыпятся ли вовсе. Но у него есть, за что держаться. Что-то, что он не хочет отпускать, даже если станет трудно, если станет почти безнадёжно… И прямо сейчас — ему так хорошо, пусть и непривычно, необычно и как-то слишком просто... Но ради этого, казалось, стоило зайти настолько далеко. Могами смотрел через край футона на прочные, неизменные циновки, и, чувствуя, как на спину ложится новый штрих — лёгкий поцелуй между лопатками, протяжно и с наслаждением вздыхал.