I drive fast

I drive fast, Wind in my hair, I push it to the limits, ‘Cause I just don’t care Вой бури сливается воедино с рёвом Вхагар. Она несёт Эймонда сквозь клубящиеся тучи, мимо проблесков молний, несёт его легко и быстро, будто губительный для кораблей шторм — для неё лишь лёгкий бриз. — За тобой должок, мальчишка! Эймонд заливается смехом. Мокрый ветер хлещет в лицо, волосы путаются за спиной, с них летят мокрые брызги. Эймонду всё равно. Ему нет дела ни до чего, кроме теряющегося меж облаков, крохотного, по сравнению с Вхагар, Арракса. Кроме мальчишки, то и дело оборачивающегося назад. Эймонду не нужно и единственного глаза, чтобы увидеть страх в его лице. Эймонд снова смеётся, почти выпуская поводья из рук. И если бы он услышал этот смех со стороны, то наверняка не догадался бы, кому он принадлежит. Но сейчас ему нет до этого дела. Чистейшее, неконтролируемое безумие заполняет его изнутри. Страх в глазах Люцериса. Это всё, чего он желает сейчас видеть. Страх в его глазах, в его вечно насмешливом взгляде, страх и благоговение в его зелёных, в его прекрасных глазах. Эймонд не слышит ни раскатов грома, ни ревущих далеко внизу волн, не чувствует бьющего по щекам ветра. Небо вокруг становится всё чернее, и тьма поглощает его изнутри. Но внезапно его ослепляет вспышка света, он чувствует жар, словно от костра, и Вхагар кидается в сторону, чуть не сбрасывая всадника в гудящую пучину. Арракс обдал их огнём. Мальчишка посмел брыкаться. Крепче хватаясь за поводья, Эймонд смеётся снова. Безумие вскипает в нём вместе с ненавистью, со всей затаённой страстью. Как же долго всё это варилось в нём, смешивалось в жгучий яд, кипело, чтобы наконец вспыхнуть. Ему даже не нужно направлять Вхагар — она знает, что делает, устремляясь сквозь тучи за крохотной ящеркой. Эймонд подаётся вперёд, почти ложась на седло, и ему кажется, что это за его спиной разрезают воздух огромные пружинистые крылья. Он несётся сквозь бурю, уже сам не зная, куда и зачем, несётся, став с Вхагар единым целым — и это ни с чем не сравнится. Но вдруг рёв стихии затихает, и Эймонда ослепляет чистый свет неба. Он не успевает даже вдохнуть. — Нет, нет, Вхагар! Оглушительный вой дракона раздаётся будто внутри него самого. — Нет, Вхагар, служи! Арракс пытается уйти, Люцерис, оказавшись вдруг так близко, вскидывает голову. — Нет, нет, нет! И в его глазах он наконец видит страх. — НЕТ! Древние мощные челюсти легко переламывают два хребта. Вода окрашивается багряным. Сердце разрывается на миллионы кровоточащих кусков. Последнее, что он успевает увидеть — обрубок перламутрового крыла, медленно исчезающий в алых волнах. Эймонд бросается вниз. Но, когда Вхагар касается брюхом водной глади, только красные разводы медленно растворяются в море. Эймонд не помнит, как снова поднимается в воздух. Он поднимает голову, не видя перед собой ничего. Небо и море сливаются в одну сплошную блёклую пелену. Минуты назад на лиги вокруг раздавался рёв двух драконов и крики двоих людей, небо клубилось тучами и сверкало молниями. А теперь всё затихло. Только покачиваются внизу волны, навеки скрывшие молодого дракона и его юного всадника. Совсем ещё юного. Пространство двоится и расплывается, небо падает в море и поднимается вновь, сознание заволакивает белая солёная дымка. И наступает совершенная пустота. Только невыносимо тянет и жжёт глубоко в грудной клетке, там, где, Эймонд думал, ничего уже не осталось. Ничего кроме теплящейся крохотной надежды на счастье, его собственное маленькое счастье. На единственную во всей его жизни любовь — которую он только что убил. Волосы оседают на плечах слипшимся мокрым грузом. Влажная одежда липнет к телу. Руки не слушаются, и Эймонд отпускает Вхагар — может, теперь она утопит и его. Пускай она теперь его утопит, и никто никогда не узнает, что произошло. Когда-нибудь потом его тело прибьёт течением к берегу необитаемого острова, и он останется лежать на тёплом влажном песке — бесконечно. Эймонд не помнит, как летит обратно в Королевскую Гавань. В Штормовом Пределе, там, где он в последний раз говорил с ним, ему больше нечего делать. Вхагар, кажется, тоже что-то понимает. Присмирев, она медленно рассекает воздух исполинскими крыльями. Ощущение полёта, величественного и спокойного, ощущение неподдельно-чистой свободы и радостной лёгкости, то, которое он должен бы теперь испытать, Эймонд тоже не помнит. Он чувствует лишь, как солёный ветер холодит лицо. Как медленно стекают по щекам слёзы. Он сгибается в седле пополам, одной рукой хватаясь за поручни, другой дотрагиваясь до твёрдой чешуи. Если Вхагар отнесёт его сейчас в Валирию — он с удовольствием ляжет между её тлеющих руин. Пусть его кости истлеют тоже. Балерион Ужасный унёс в Валирию Эйрею, племянницу короля Джейхериса. Она вернулась в Королевскую Гавань сгорающей от жуткой болезни. Мрачные легенды гласят, что змееобразные чудовища разорвали её изнутри. Но Эймонд удачливее — ему не нужно попадать в проклятую Валирию. Он итак чудовище.

***

Жизнь продолжается, стоит ему приземлиться в Королевской Гавани. Придурок-Эйгон закатывает в честь него пир, с которого Эймонд сбегает, не успев появиться. Он не может смотреть в эти лица, не выносит вида этих улыбок, ему хочется задушить каждого, кто смеётся, зная, что Люцериса больше нет. Но Эймонд молчит, сжимая кулаки до белых костяшек. Смотрит, до боли впиваясь взглядом в каждое лицо. Думая о том, что теперь он герой. О том, что ему бы следовало навсегда сгинуть в заливе Разбитых Кораблей. Дни тянутся отвратительной вязкой чередой. Эйгон пьяно смеётся, грустно улыбается мать, Хелейна смотрит на него всезнающим взглядом, гладя по нежным крыльям мёртвых бабочек. Лица и слова проносятся перед ним, как в бреду. Он продолжает жить скорее по привычке, чем по желанию и редко может отличить сегодня от вчера. Дни пусты и тоскливы. Только ночами, тёмными и долгими, когда город и замок затихают, когда перестают гореть свечи и копошиться слуги — только тогда Эймонд возвращается к жизни. Каждую ночь Эймонд видит один и тот же сон. Каждую ночь он просыпается на дне залива Разбитых Кораблей. Песок под ним совсем мягкий и Эймонд лежит на нём, не в силах подняться. Со всех сторон его окружает вода, сквозь неё пробивается вечернее солнце, и в его лучах мелькают блестящие хвосты рыб. А высоко, насколько хватает взгляда, наверху, он видит двух танцующих драконов. Они кружат над водой, сближаясь и отдаляясь, и их движение кажется гармоничным и плавным, словно танец, пока пасть большого дракона не смыкается. И маленький дракон опускается под воду по частям. Хвост, два крыла, голова, искалеченное туловище. С мягким звуком о дно рядом с ним ударяется нетронутое седло. А потом он видит Люцериса. Его плащ раскрывается в воде, словно крылья, и на его теле нет ни одной раны. О лицо Эймонда разбивается пузырёк воздуха. Он тянет к Люцерису руки, готовый вот-вот подняться со дна. И каждый раз просыпается. Ещё несколько секунд ему кажется, что он под водой, и он взмахивает руками, пытаясь плыть, пытаясь дотянуться. Но каждый раз хватает лишь холодный ночной воздух. Он опускается на постель, чувствуя, как по щеке катится единственная слеза. Если бы ему нужно было выколоть себе второй глаз — он бы схватился за кинжал. Если бы нужно было сжечь дотла Королевскую Гавань — он бы закричал «дракарис». Если бы хоть что-то могло вернуть Люцериса — он бы сделал это, не задумываясь. Он стирает слёзы ладонью, подходя к зеркалу. Луна освещает его с ног до головы. Густо-синим светом мерцает сапфировый глаз. Белоснежные волосы стекают по плечам. Эймонд зажмуривается, опираясь руками на зеркало и медленно оседает на пол. Он падает на мягкий мирийский ковёр и вдруг начинает смеяться, долго, безумно, зажимая рот ладонями. Садится, спрятав лицо за волосами. Обхватив руками колени, он медленно раскачивается взад-вперёд. Взгляд единственного глаза снова скользит по зеркалу. Ты чудовище, Эймонд, ты чудовище, — нашёптывает звонкий мальчишеский голос. Эймонд оказывается у кровати, выхватывая из-под подушки кинжал. Чудовище, чудовище, чудовище. Несколько шагов, и он запускает его прямо в зеркало. Чудовище. Лезвие сверкает в лунном свете. Бесчисленные осколки со звоном разлетаются, клинок с глухим звуком падает на ковёр. Чудовище. Эймонд опускается на колени среди блестящего стекла. Чудовище. Лёжа на спине, он смотрит, как ночные тени медленно ползут по потолку. Эхо разбитого стекла всё ещё отлетает от стен, оседая в голове. Издалека он слышит цокот каблуков по каменным плитам. Скоро слуги придут убрать осколки, и может, им понадобится позвать гвардейца, чтобы поднять Эймонда с пола — сам он не в состоянии и пальцем пошевелить. Но это даже хорошо. Потому что вместе со звоном стекла к нему приходит наконец желанная бесчувственность — спокойствие медленно разливается по телу и даже в груди на несколько мгновений перестаёт мучительно тянуть. Но забвение рассеивается быстро. И на смену ему приходит совсем другое чувство. Постепенно внутри Эймонда снова начинает вскипать ненависть, та, особая, что преследует его, кажется, с момента рождения, та, которую он умело маскировал ненавистью ко всему живому и больше и лучше всего ненавистью к Люцерису; в нём закипает ненависть — к самому себе. И Эймонд снова слышит трепещущий, нежный голос. — Ты чудовище — твердит он. Эймонд сжимает в ладонях зеркальные осколки. Где-то за пределами замка ревёт Вхагар.

***

Это повторяется на другую ночь. И на следующую за ней, и снова, и снова. Зеркал он больше не бьёт только потому, что их не успевают менять. Его руки перемотаны бинтами — осколки врезаются в кожу глубоко. Эймонду нет до этого дела. Весь день он живёт в ожидании наступления ночи, каждый раз надеясь увидеть повторяющийся сон. И надежда его не подводит. В одну из ночей он снова лежит, рассматривая тени на потолке. И в тишине вновь слышит рёв Вхагар. Она зовёт его — Эймонд понимает — и, поддавшись внезапному порыву, вскакивает с кровати. Надевает первое, что попадётся под руку, окидывает взглядом комнату и открывает дверь. Никто его не останавливает. Беззвучно преодолев пролёты винтовых лестниц и туннели потайных ходов, простучав каблуками сапог по мостовым, он спускается к Драконьему Логову. Вхагар не спит. Она ждёт его. В темноте он чувствует её влажное и тёплое дыхание. Эймонд прислоняется всем телом к чешуйчатому морщинистому боку, и ему кажется, что Вхагар тоже тоскует своей особой звериной тоской. Он хватается за поручни. Они поднимаются в воздух, и Эймонд чувствует, как ветер хлещет по лицу, развевает его волосы, наполняет, словно паруса, крылья Вхагар. Он вдыхает ночной воздух изо всех сил, смотрит на исчезающую во тьме Королевскую Гавань, и улыбка медленно расползается по его лицу. Эймонд вспоминает, за что так любил полёты. За свободу. Свободу не в том, что он может управлять ситуацией, а в том, что никто в этот момент не властен над ней. За то, что он сам над собой не властен. И Эймонд вдыхает эту свободу вместе с ночным воздухом. Ему не нужно направлять Вхагар. Она знает, куда лететь — и несёт его к заливу Разбитых Кораблей. Когда ветер начинает пахнуть солью, они спускаются ниже и ниже, к самой воде. По ровному чёрному полотну бежит серебристая рябь, когда Вхагар рассекает его брюхом. — Посмотри, как красиво светит Луна! Эймонд хотел бы провести по водной глади рукой, но расстояние слишком велико. — Посмотри, как спокойно море! Посмотри же, Люцерис, всё это только для тебя! Эймонд кричит так громко, как только может, но голос теряется в свисте ветра и глубокой ночной тишине. — Я здесь только для тебя! Только для тебя, Люцерис, только для тебя! Я всё пытаюсь до тебя добраться, и все знают это, и ты знаешь, ты знаешь, как мне страшно! Ты знаешь, как мне страшно, Люцерис! Эймонд всё сильнее натягивает поводья, заставляя Вхагар то взмывать ввысь, то падать к поверхности воды. Он летит, и смеётся, и продолжает кричать. — Спроси меня, где я был? Я был везде, Люцерис, но хочу быть только здесь! Только здесь, посмотри, как красиво, ты слышишь меня? Ты слышишь меня, Люцерис? Вхагар в последний раз касается воды, чтобы снова подняться в воздух и скрыться в облаках. Эймонд отпускает поводья, взявшись за ручки седла, чтобы не упасть. Крики сменяются шёпотом и всхлипами. — Ты слышишь меня, Люцерис? Слышишь?

***

Он идёт по замку медленно, слушая мерный стук каблуков по ступеням. Тёмные коридоры сменяются открытой галереей, и Эймонд вдруг останавливается. По каменной кладке стен, между нитей плюща, ползут первые отблески рассвета. Он смотрит на свои руки, на проступившую сквозь бинты кровь. Швы наверняка разошлись, когда он рвал поводья. Нежно-розовый свет падает прямо ему в ладони. Эймонд почему-то улыбается, устало и вымученно, глядя на это. И спешит в покои, чтобы попасть туда до того, как проснутся слуги. Его снова никто не останавливает. Не снимая сапог, он ложится на смятые простыни. Ворох одеял обнимает его со всех сторон. Эймонд закрывает глаза, и Люцерис наконец приходит к нему. В розоватом свете он кажется ещё более юным и прекрасным. Он обнимает Эймонда тонкими руками, прижимается ледяными босыми ступнями. Его волосы слегка влажные и пахнут морской солью. Эймонд укрывает его мягким одеялом, притягивая к себе так близко, как только возможно. Гладит по мокрым кудрям, обнимает за худые плечи, прижимается губами к холодному лбу. — Люк, — шепчет он, не в силах произнести ничего другого, — Люк… Люцерис тихо смеётся, цепко хватаясь за его плечи. Эймонд гладит его волосы, обхватывает ладонями лицо, смотрит в зелёные глаза, кажущиеся водянистыми и прозрачными. Люцерис смотрит на него без обиды, без злобы и без ненависти. Только улыбается, пока в его глазах пляшут крохотными драконами искры. — Скажи мне что-нибудь, Люцерис, скажи. — Эймонду кажется, что на дне прозрачных глаз он видит нежность. — Я так долго ждал тебя. Скажи. — Эймонд… — его голос звучит совсем мягко. — Ты… Эймонд улыбается, чувствуя, как Люцерис медленно тает в его руках. Он знает, что хочет сказать его любовь. — Ты чудовище, Эймонд. Люцерис исчезает, оставляя за собой лишь горький запах моря. Тоска накрывает Эймонда большими тёплыми волнами. Солнце медленно встаёт над Королевской Гаванью. За окном слышится цокот копыт и сапог, слуги начинают сновать по коридорам, в углах копошатся мыши. Солнце освещает покои Эймонда бледно-розовыми лучами. Проступившая из-под перевязок кровь ударяется о каменный пол, капая с простыней. Он остаётся лежать в их ворохе. Улыбающийся.