Часть 50
6 июня 2026 г., 20:32
Мысли истерично забились, гулко отзываясь под черепом почти осязаемой болью. Я уставилась на дверь — на эту жалкую преграду между мной и зверем снаружи. Ноги вмиг стали ватными и предательски подогнулись, будто из них вынули кости, а тело потянуло к полу. Казалось, ещё секунда — и я просто осяду на холодную плитку, не в силах больше пошевелиться. На автомате, почти не чувствуя пальцев, я поставила сумку с Цумики на узкую скамью у входа и присела на пол.
Малышка испугалась моих резких, рваных движений: её маленькое личико сморщилось, брови сошлись к переносице, а губы задрожали. Она судорожно втянула воздух, готовая разразиться плачем от шума и всей этой суматохи.
— Нет-нет-нет, тише… Не плачь, — дрожащим шепотом проговорила я, сама едва сдерживая слёзы от испуга и шока.
Я наклонилась над люлькой и осторожно прислонилась губами к её маленькому тёплому лбу, словно это движение было заученным до уровня рефлексов. Нежная кожа пахла молоком и детским кремом, которым Чосо с почти щепетильной заботой постоянно смазывал её щёки и крошечные ладони, боясь даже намёка на сухость. Едва касаясь, я провела пальцами по мягким, пушистым волосам, надеясь, что это тихое, почти невесомое прикосновение сможет её успокоить.
На секунду мне показалось, что это сработало. Цумики переключила внимание на меня и закряхтела, будто плач застрял где-то внутри неё. Но в следующий миг раздался новый удар в дверь, отозвавшийся в груди болезненным толчком. Ребёнок вздрогнул всем телом и громко закричал, теперь уже не обращая внимания ни на мой голос, ни на прикосновения.
Громкий звук испугал и меня. Сердце подскочило к горлу, ладони похолодели. На долю секунды я просто замерла, слушая, как в ушах звенит кровь. Но потом в голове что-то щелкнуло. Я резко поднялась с колен, чувствуя, как дрожат ноги, и, сквозь собственную панику, судорожно начала набирать номер полиции. Пальцы несколько раз соскользнули с экрана, прежде чем удалось нажать нужные цифры.
Спустя два мучительно долгих гудка раздался ровный, отстранённый женский голос:
— Полиция, служба сто десять. Что у вас случилось?
— Пожалуйста, помогите! — слова спотыкались друг о друга, вылетая с дрожью и страхом. — Ко мне ломятся в квартиру!
Я делала нервные шаги вдоль коридора, стараясь держаться подальше от двери и прикрывая динамики второй рукой, чтобы меня было лучше слышно.
Очередной удар в дверь заставил меня вздрогнуть и прижать телефон крепче к уху.
— Человек за дверью вооружён? — голос диспетчера оставался ровным, почти безэмоциональным.
Сквозь детский плач, иногда перетекающий в визг, было трудно разобрать слова, но я пыталась вслушиваться, цепляясь за каждое слово.
— Я не знаю… — проговорила я, оглядываясь на дверь так, будто могла видеть сквозь неё. — Я не знаю! Пожалуйста, приезжайте скорее! Я здесь с ребенком!
На другом конце линии послышался короткий щелчок клавиш.
— Назовите адрес, пожалуйста.
Выслушав мой нервный голос, женщина снова заговорила:
— Сотрудники уже направлены к вам. Забаррикадируйте дверь, ни в коем случае не открывайте и оставайтесь на ли…
Не дослушав, я резко оторвалась от телефона и обернулась к двери, вздрогнув всем телом от резкого звука, когда Тоджи вышиб её плечом. Нижний замок, на который я её защёлкнула, согнулся и с грохотом вылетел на пол.
Всё произошло так стремительно, что я на долю секунды просто застыла, растерянная в ступоре, не успев даже понять, что только что произошло. Мозг отказывался принимать происходящее, словно это была сцена из чужого сна, а не коридор моей собственной квартиры.
Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену так, что рамы картин задрожали и едва не свалились на пол. В проёме выросла его массивная фигура, налетевшая на меня так быстро, что я не успела даже испугаться. Свет лампы в коридоре сразу померк, перекрытый его широкой спиной и плечами, загородившими мне весь обзор.
На мгновение я забыла, где вообще нахожусь.
Его куртка промокла под моросящим дождем: чёрная ткань блестела, была холодной и скользкой на ощупь. Сильный, почти едкий запах табачного дыма, густой и слегка горьковатый, смешался с сыростью дождя и ярким, резким ментолом. Знакомая до тошноты смесь, которая за короткую секунду будто окунула меня в воспоминания с головой.
Наверное, Тоджи был единственным из знакомых мне людей, кто пытался заглушить вонь от сигарет термоядерно мятными жвачками, от которых запах становился только ярче.
И это запах у меня всегда ассоциировался только с ним.
Я не успела ни вдохнуть, ни вскрикнуть, когда он рванул меня за волосы и выхватил телефон, агрессивно швыряя его в ближайшую стену. Я вздрогнула от грохота и почти инстинктивно вцепилась в его руку, наивно пытаясь отцепить. От моего касания кулак на затылке сжался только сильнее. Не церемонясь, он отдернул меня назад, вынуждая запрокинуть голову к потолку почти до горизонтального состояния. До ушей сразу же донесся тихий хруст, будто позвонки в моей шее противились неестественному изгибу.
Тоджи медленно наклонился ко мне, нависая сверху с выражением почти болезненного торжества, будто дорвался до того, что слишком долго ускользало из его рук. В его взгляде было жадное удовлетворение, от которого у меня по спине пробежал настоящий холод.
Его лицо оказалось непозволительно близко — так близко, что я чувствовала тепло его дыхания, тяжёлое, пропитанное табаком и морозной мятой. Перекошенное от гнева, с заострившимися скулами, тенью щетины и растрёпанными чёрными волосами, падающими на лоб. И тот самый шрам на губе — рельефная, бледная линия рваной формы, которая очень часто снилась мне в кошмарах.
Я так долго заставляла себя забыть это лицо, стирала его из памяти по кусочкам, что теперь, когда оно оказалось в паре сантиметров от моего, меня словно парализовало. Страх сковал мышцы, сделал их чужими и неконтролируемыми. И вместе с этим пришло страшное осознание, что всё это время он действительно был где-то рядом.
Значит, я была права. Значит, у меня не поехала крыша.
Плач Цумики стал оглушительным, тонким, надрывным. Он резал слух, как сирена, от которой невозможно укрыться. Этот крик прошивал меня насквозь, заставляя сердце метаться в груди с такой силой, будто оно готово было проломить рёбра и вырваться к ней наружу. На долю секунды страх перед Тоджи отступил, смятый другим, куда более древним чувством — животным, безусловным желанием матери защитить и успокоить своего ребёнка. Я не могла слушать, как её звонкий голос срывается до хрипов, как плач надрывает её крошечную грудь.
— На меня смотри, — снова отдёрнул меня Тоджи, резко возвращая весь фокус на свое лицо.
Казалось, детский крик его вовсе не трогал. Он не морщился, не оглядывался, не злился, будто плач был всего лишь фоном, незначительным шумом. Всё его внимание было приковано ко мне, и он, конечно, хотел от меня того же. Но как я могла сосредоточиться, когда легкие сдавливала вина за то, что я не могу успокоить собственное дитя? На короткий миг между нами повисла неловкая, тяжелая пауза, которую мы оба потратили на то, чтобы рассмотреть друг друга.
— Ну что, налеталась, моя птичка? — прорычал он, наконец нарушая тишину и не скрывая грубого, почти насмешливого удовлетворения. — Пора обломать тебе крылья.
Мне было страшно смотреть на него — всё внутри сжималось, требовало зажмуриться или отвернуться, но я не могла отвести взгляд. Его бледно-серые глаза беспокойно метались по моему лицу, нервно дергаясь из стороны в сторону и цепляясь за каждую черту. В этом взгляде было что-то нездоровое, пугающе сосредоточенное.
Он был очень зол.
На мгновение его хватка в волосах ослабла, и я смогла выпрямить шею, сделав робкий, нервный шаг назад. Я уж подумала, что он сжалился и решил позволить мне хоть немного успокоить Цумики, но всё оказалось куда проще. Он толкнул входную дверь ногой, с грохотом её захлопывая, и снова приблизился ко мне.
Удар обрушился внезапно.
Голова дёрнулась в сторону, щёку обожгло так сильно, что в глазах мгновенно скопились слёзы. В ушах зазвенело, будто по черепу с размаха ударили металлической трубой. Пол ускользнул из-под ног, и я рухнула вниз, не успев даже выставить руки, чтобы не впечататься в паркет лицом. На секунду мне показалось, что челюсть в районе сустава треснула и сместилась, отзываясь ноющей болью в дальних зубах.
Во рту мгновенно появился густой, теплый привкус металла. Перед глазами всё поплыло, а свет размазался в мутное пятно. Детский плач вдруг стал на порядок тише — или это мои уши заложило от удара, я не поняла. Все шумы словно ушли на секунду под воду, стали глухими и далёкими, похожими на длинный, давящий гудок.
— Уже думала, что избавилась от меня? А должна была догадаться, что одного лишь огня для этого недостаточно, — раздался его голос сверху, словно далекое эхо.
Я попыталась подняться, но сбоку снова прилетел удар — ещё сильнее предыдущего. Я не успела осознать, что произошло, только ощутила, как что-то тёплое стремительно хлынуло по губам. Рука сама взметнулась к лицу — пальцы тут же стали скользкими, липкими. Кровь из носа просачивалась между ними, стекала по запястью и падала на пол густыми, редкими каплями. Я даже не сразу поняла, что удар был ногой, нанесенный без малейшей осторожности, без всякой мысли о том, куда может попасть. Лицо пронзила вспышка боли, заставившая меня замереть — в страхе, что любое движение усугубит моё положение.
— И как же у тебя рука поднялась, а? После всего того, что я для тебя сделал? — его голос стал ближе, ниже и медленнее, будто он хотел донести до меня каждое свое слово. — Ты не дожила бы и до своих девятнадцати, если бы не я. У меня было так много шансов избавиться от тебя, но я ни одним не воспользовался, а ты… ухватилась за первый же? Я очень…очень разочарован, Эри.
Я лежала на полу, пытаясь разобрать его слова и не потерять сознание. Холодный мрамор прижимался к щеке, быстро впитывая тепло моей кожи и обжигая её в ответ, словно лёд. В ушах появился глухой гул, будто меня оглушило взрывом, после которого звуки очень медленно возвращались, в конечном итоге врываясь обратно и оглушая привычной громкостью.
Когда звон в ушах окончательно прошел, пронзительный крик Цумики снова разрезал пространство, превращаясь в невыносимый, вибрирующий звук.
Тоджи опустился передо мной на корточки и, грубо вцепившись в волосы, заставил меня поднять голову.
— Знаешь, что до сих пор не даёт мне покоя? — спросил он негромко.
В его голосе звенела злость, но под ней скрывалось что-то ещё. Что-то похожее на…обиду?
— Почему ты вытащила Наою?
Слова доходили до меня эхом, поэтому я понимала их смысл с задержкой, словно мозг работал в очень замедленном темпе. После недолгой паузы, будто намеренно данной мне для осмысления, Тоджи продолжил:
— Правда не понимаю. С тобой игрались все.
Каждый. Но виноватым в итоге оказался только я? — каким-то странным, будто оскорбленным тоном сказал он.
Он смотрел мне в глаза так пристально, словно надеялся найти там ответ.
— Ты, наверное, думаешь, что я был самым жестоким из всех? — чуть тише продолжил он. — Вот только у моей жестокости всегда были причины, Эри. Разве я трогал тебя без повода? Разве я обращался с тобой плохо, когда ты вела себя так, как было нужно?
Он стал говорить мягче, будто пытаясь достучаться. Будто он искренне считал свою правоту настолько очевидной, что мне оставалось лишь понять её и согласиться.
— А Наоя? — Тоджи усмехнулся без всякого веселья. — Тебе просто повезло тогда отделаться синяками и парой разрывов. Но останься ты с ним наедине ещё немного, кто знает, чем бы это закончилось?
Он наклонился ближе.
— И всё же ты вернулась за ним. Потратила время, чтобы вытянуть его тушу из дома.
Его пальцы болезненно сжались в моих волосах, усиливая хватку.
— Почему это?
Поняв, что ответа не последует, Тоджи резко отпустил меня, почти отбросил — так, что я с трудом удержала подбородок в последний момент, спасая себя от удара об пол. Резкое движение отдалось тупой болью в голове, будто мозг больше не выдерживал тряски.
Передышки мне не дали.
Тоджи схватил меня за плечо и потянул вверх. Паника ударила быстрее мысли. Испугавшись, я сразу начала вырываться, пытаясь отстраниться и увернуться от его рук. Я не понимала, чего он хочет, но точно знала, что его намерения были далеки от добрых.
Раздраженный неудачами, Тоджи цокнул языком и резко ударил меня…
Кулаком. По лицу.
Не пощечина, не болезненный шлепок по телу, чтобы привлечь внимание, а настоящий удар — хоть и не в полную силу. Боль взорвалась где-то в скуле и мгновенно разлилась по всему лицу. Перед глазами что-то вспыхнуло, а затем все на секунду погрузилось во тьму, словно солнце выключили по одному щелчку.
Тоджи никогда прежде не использовал кулаки, и теперь я поняла, что это было не просто так. С такой силой два-три удара могли легко искалечить человека. А может, и убить.
— Ну вот, опять. Видишь? Ты опять меня провоцируешь, — разочарованно вздохнул он, будто проблема заключалась вовсе не в нём. — Просто осознай и прими, что я уже здесь. Ты не убежишь. Не сможешь. И никто тебя не спасёт.
Он произнес это как неоспоримый факт.
— Если я захочу переломать тебе все кости прямо сейчас — я это сделаю, — процедил он с уверенностью. — И знаешь, что самое интересное? Ты позволишь мне. Потому что у тебя, блядь, просто нет другого выбора.
Я почти не слышала его.
После удара мысли расползались медленно и вязко, словно голову залило свинцом. Слова долетали обрывками, теряли смысл ещё до того, как я успевала его уловить. Наверное, поэтому какая-то часть меня всё ещё цеплялась за надежду. Что всё это не по-настоящему, что сознание снова играет со мной, вытаскивая наружу старые кошмары. Так уже бывало. Достаточно много раз, чтобы я легко могла сомневаться даже в собственных ощущениях.
Я зажмурилась, попыталась сосредоточиться на дыхании, на биении сердца — на чём угодно, кроме него. Будто если досчитать до десяти, открыть глаза и посмотреть снова, он исчезнет.
Но первый удар носком ботинка в рёбра разрушил эту мысль, выбивая из легких остатки воздуха.
Я согнулась, захрипев. Боль не пришла сразу — она вспыхнула спустя мгновение, как запоздалый разряд тока, и разлилась по боку горячей вибрацией. Я не успела даже вдохнуть, как в тот же миг последовал второй удар — ниже, ближе к животу.
Его кожаные ботинки были жесткими, с плотным носком, ничем не отличающимся от камня в моменты ударов. Я чувствовала даже их швы на коже, когда он вбивал их в моё тело. Воздух вырывался из лёгких хрипами и кровавым кашлем; я не успевала даже вдохнуть, прежде чем следовал новый удар. Казалось, внутренности смещались, болезненно сталкиваясь друг с другом от каждого пинка.
— Ты. Всё. Испортила, — процедил он, сопровождая каждое слово пинком. — Наплевала на нас, когда мы были в шаге от идиллии. Думаешь, я часто дарю женщинам особое отношение, которым ты пренебрегала всё время?
В его голосе вновь промелькнула та пугающая смесь злости и искреннего непонимания.
— Ты могла получить всё, что угодно, Эри. Нужно было просто перестать сопротивляться и принять всё с благодарностью, — пнув последний раз и запыхавшись, он издал разочарованный, злой стон и остановился.
Когда я, впервые пошевелившись после череды ударов, рискнула поднять взгляд, он стоял почти неподвижно, запрокинув голову к потолку, и нервно тёр лицо руками, будто пытаясь справиться с собственной яростью.
Эта вынужденная пауза натолкнула меня на наивное предположение о том, что всё закончилось. Мне хотелось в это верить, ведь он не стал бы… доводить до конца так быстро? Или стал бы?
Мысль оборвалась, не успев полностью сформироваться. Сердце болезненно забилось в виски, запульсировало под кожей. Было трудно понять, что именно сводит меня с ума — боль или страх сделать лишний вдох и снова почувствовать, как что-то острое впивается между рёбер.
Очередной неосторожный удар в лицо заставил меня резко выдохнуть и перевернуться на спину.
Я почувствовала, как порвалась внутренняя сторона щеки, врезавшись в острые края зубов.
И снова удар.
Из уголков рта потекла кровь: она соскальзывала к ушам и просачивалась внутрь, неприятно щекоча кожу и закладывая слух. Звуки от моих попыток дышать стали громче, а всё вокруг — тише, будто в уши налили воды.
Я попыталась перевернуться на грудь, закрыться, спрятать хотя бы уязвимый перед ударами живот, но это почти не помогало. Перед глазами темнело, рот открывался в беззвучных попытках вдохнуть, но в груди была только пустота и жгучее давление. К горлу очень скоро подкатила тошнота, словно органы вырывались наружу, больше не находя себе места внутри из-за пинков, смещаясь и болезненно сдавливаясь.
По тому, как размеренно и хладнокровно продолжались удары, было ясно, что Тоджи пока не собирался останавливаться. Он или действительно намеревался убить меня, либо же… очень переоценивал выносливость моего тела.
Дыхание сопровождалось глухим свистом, будто в груди появилась сквозная дыра, полностью нарушившая работу легких. Я с трудом сплюнула и повернула голову, опасаясь, что захлебнусь кровью, если продолжу лежать вот так.
Я пыталась свернуться, подтянуть колени к груди, закрыться руками, но каждое движение отзывалось новой волной боли. Ладони скользили по окровавленной плитке, пальцы постепенно немели. Один из ударов пришёлся в грудь — прямо под ключицу. Внутри что-то глухо стукнуло, и мир резко потемнел по краям. Сознание начало ускользать от меня, и тело обмякло, поддаваясь тяжести собственного веса. Кровь из рассеченной брови затекла в глаз и размыла зрение ещё больше, заставляя меня щуриться и сжимать веки, чтобы хоть как-то облегчить жжение.
Тоджи переступил через меня одной ногой и развернул на спину, садясь сверху. Его вес вжал меня в пол, лишая возможности двинуться.
— Открой глаза, — холодным, ровным тоном сказал он, сжимая щеки так сильно, что те начали неметь. — Если вырубишься, я сломаю хребет твоей дочке. От её визга только ты меня отвлекаешь.
Я открыла глаза и начала кашлять, чувствуя, как кровь затекает в горло, вынуждая сглатывать её снова и снова. Его слова дошли до меня не сразу, поэтому я снова зажмурилась, пытаясь избавиться от алой пелены, растекавшейся по глазу.
Стоило мне на миг прикрыть глаза, как Тоджи тут же грубо шлепнул меня по щеке. На фоне недавних ударов ногами это даже показалось чем-то незначительным.
— Не смей. Я же сказал.
Его лицо было спокойным и серьезным, будто он действительно не понимал, что я не властна над своим телом в таком состоянии. На мгновение мне показалось, что вид моих страданий смягчил его лицо — но лишь на секунду.
Он небрежно обхватил мой подбородок и толкнул лицо на бок, позволяя мне откашляться и сплюнуть накопившуюся во рту смесь крови и вязкой слюны. Воздух вырывался из меня с таким страшным, неестественным хрипом, что я, вероятно, была похожа на сбитого машиной животного, делающего свои последние вдохи. Почему-то именно такую ассоциацию вызывали эти звуки.
— Я думал, что с тобой всё будет по-другому… — чуть тише заговорил Тоджи, словно о чем-то задумавшись. — Но ты прямо-таки идешь по её стопам. Хочешь такого же исхода? Я даже не…
Он не закончил.
Резкий, настойчивый стук в дверь оборвал его голос на полуслове. Он повернул голову.
И в этот короткий миг я почувствовала слабую, болезненную надежду.
Он был отвлечён.
Когда Тоджи слез с меня и направился к двери, я скользнула по холодной плитке, сжав зубы и отчаянно пытаясь отползти к стене, чтобы найти опору и не отключиться раньше времени. Каждый сантиметр движения отдавался жгучей, тупой болью в рёбрах и животе, словно все внутренности стали спрессованной, но всё ещё живой массой, колющей, рвущей и тянущей одновременно.
Под правым ребром остро кольнуло — резкий, пронизывающий удар, заставивший меня застонать и схватиться за бок.
Зрение расплывалось, теряя чёткость, но у двери я всё же различила три фигуры. Узнав на них полицейскую форму, я воспылала почти болезненной надеждой. Сердце в груди так бешено заколотилось, что казалось, адреналин очень скоро вытолкнет его из тела.
Но надежда почти мгновенно растаяла.
Их напряжённые кивки были больше похожи на поклоны, чем на вежливые жесты. Я едва различила, как один из них тихо проговорил, глядя в пол: «Господин Фушигуро…» — и в тот же момент тело охватила дрожь. Словно ледяная вода пролилась по позвоночнику и разлилась по всему телу, оставляя ощущение полной безысходности.
Ну конечно…
— Господин, нам поступил сигнал… — начал говорить другой, метнув взгляд от тихо плачущего ребёнка в коридоре ко мне, лежащей на полу в полуобморочном состоянии.
— Ложный вызов, наверное? — наигранно бросил Тоджи, не отрывая взгляда от младшего полицейского, который явно был озадачен сложившейся ситуацией — вероятно, в силу неопытности.
— Но сэр, что тут… — неуверенно запротестовал он, снова заглядывая вглубь квартиры.
Старший резко оборвал его взглядом и приподнятой бровью, после чего поспешно вмешался, почти извиняясь:
— Простите, он не так давно с…
— Да я всё понимаю, — перебил Тоджи ровно, без раздражения, как человек, заранее знающий исход разговора.
— Я тогда… оформлю вызов как ложный?.. — неуверенно добавил мужчина, уточняя.
— Всё верно, — нетерпеливо отрезал Тоджи.
Мужчина кивнул напарникам, и они быстро скрылись из дверного проёма, направляясь к лифту. Последний, бросив Тоджи пару тихих фраз, которые я не смогла разобрать из-за звона в ушах, последовал за ними.
Вот и всё.
Тоджи закрыл дверь и повернулся. Он обвел взглядом комнату и остановился на мне, выглядя так задумчиво, будто решал, что будет делать дальше. Визит полиции, казалось, слегка его остудил.
— Да уж… — сказал он на выдохе, — день у тебя, похоже, совсем не удачный.
Да, его тон и правда изменился — смягчился. Неизвестно, сколько бы ещё я смогла вынести, если бы его вот так не отвлекли. Это можно было бы счесть за везение, но едва ли мне могло повезти хоть в чем-то, учитывая обстоятельства.
Тоджи неторопливо стянул с себя верхнюю одежду и лениво бросил её на пол — так, будто пришёл к себе домой после долгого рабочего дня. Запрокинув голову и закрыв глаза, он медленно размял плечи и шею, из-за чего кости сухо, но громко хрустнули, отзываясь на его движения. Этот звук полоснул мне по нервам и разошелся неприятной дрожью, заставившей тело болезненно напрячься.
И тогда он шагнул ко мне.
Я инстинктивно сжалась и вскинула вялые руки, заслоняя лицо, — неосознанный, заученный жест, въевшийся в мышцы.
Оказалось, сколько бы ни прошло времени, сколько бы всего ни появилось в моей жизни — муж, ребенок, дом, — рядом с Тоджи всё это рассыпалось в пыль, не имея смысла. А я в одно мгновение превращалась в ту испуганную, беспомощную девочку, которую он кошмарил одним лишь присутствием рядом.
Тоджи грубо отбросил мои ладони и сомкнул пальцы на горле, поднимая меня так легко, будто я была тряпочной куклой, а не живым человеком. Пол ушёл из-под ног — я повисла в воздухе, успев лишь сдавленно пискнуть и беспомощно поджать ноги. Доступ к кислороду в тот же миг прекратился, глаза заслезились. В висках снова зазвенело, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Я судорожно вцепилась в его запястье, пытаясь ослабить давление и вырвать хотя бы крошечный глоток воздуха.
Он сделал несколько шагов и, попав в спальню, внезапно разжал пальцы, швырнув меня на кровать. От отдачи матраса у меня закружилась голова, а картинка перед глазами пошатнулась. Я машинально оттолкнулась пятками, пытаясь отползти к спинке кровати, подальше от него, но тело не слушалось — оно ныло и пульсировало от пережитого, позволив мне сдвинуться лишь на несколько жалких сантиметров.
На мгновение он замер, глядя на меня сверху вниз так, словно раздумывал, с чего бы ему начать. В его глазах не было ни тени жалости — только желание снова поддаться порыву и продолжить то, что уже было начато. Я знала, что он следил за мной так внимательно просто потому, что искал повод сорваться — поддаться импульсу, чтобы потом снова сказать, что это всё моя вина.
— Знаешь, — произнёс он ровным, почти безжизненным голосом, — сначала я хотел убить тебя сразу, как у меня появилась возможность. Это было много месяцев назад.
Он наклонился, перехватил меня за щиколотку и рывком подтянул к себе — с такой силой, что мой таз подкрутился и врезался в его колени. Воздух вышибло из груди.
— Но потом понял, что это было бы слишком просто. — Его пальцы впились в мою ногу так крепко, будто он верил, что я все еще могу предпринять попытку убежать, несмотря на все травмы. — Мне пришлось набраться терпения, чтобы не сорваться раньше времени. Это оказалось непросто — смотреть со стороны, как вы с Чосо старательно играете в семью.
Он склонил голову набок, изучая меня с холодным любопытством.
— Я проявил бескрайнее терпение, — протянул он, выделяя отдельные слова.
В его голосе прозвучала тихая, пугающая гордость — как будто он говорил о чём-то, что действительно стоило ему многих усилий.
— Всё ради того, чтобы у тебя снова появилось то, что можно забрать.
Его взгляд потемнел ещё сильнее. Давление на щиколотку стало таким сильным, что казалось, кости вот-вот треснут.
— Думаешь, ты заслужила всё это? Ребёнка, дом, спокойную жизнь? — невеселая усмешка тронула его губы. — Я, может быть, тоже хотел всего этого… Но ты ведь не подумала об этом, когда оставила меня заживо гореть?
Я едва сдерживала слёзы, которые подступали к глазам — то ли от боли, то ли от страха, пульсирующего под кожей. Его пальцы впивались в ногу так крепко, что казалось, они вдавливались между берцовыми костями и начали их раздвигать. Эта боль вытесняла из головы все мысли, опустошая её даже при малейшей попытке подумать.
Единственное, что удерживало меня на плаву, — мысль о Цумики. Что с ней станет, если со мной что-то случится? Чосо — единственный, кто мог бы помочь, но он не придёт. Она останется одна — крохотная и беззащитная, неспособная даже понять, что происходит. Только одна эта мысль не позволяла мне расслабиться и поддаться истерике. Я не имела права действовать опрометчиво, ведь ответственность за неё теперь полностью была на мне.
Я с трудом сглотнула, проталкивая комок металла и слюны в горло, чтобы не задохнуться.
— Я не… — слова дались с усилием и тут же оборвались.
Стоило мне увидеть, как Тоджи освобождается от одежды, как все слова испарились, а разум опустел.
Он сгорбился, медленно стягивая с себя чёрный свитер, обнажая всё больше и больше кожи. И тогда я заметила шрам. От ожога. Он тянулся по всей его руке, чуть косо изгибаясь по мышцам — почти от самого плеча до кисти. Чуть потемневший рубец выглядел уродливо, будто ожог не лечили, и плоть из-за этого срослась как придётся: местами буграми, местами неровными уплотнениями, по краям которых виднелась натянутая белёсая ткань.
Его тело и без того всегда было грубым на вид — совсем не таким, как бледное, аккуратное тело Чосо, к которому я привыкла и которое теперь на его фоне казалось почти хрупким.
А теперь этот шрам… Он лишь усугубил положение.
Мускулатура, развитая до устрашающей формы, выглядела ещё более тяжёлой. Всё, о чём я могла думать, глядя на его руки, — это сила, с которой они способны бить. Вздувшиеся вены проступали над мышцами, будто кожа едва сдерживала внутреннее давление. От пупка до резинки боксеров тянулась дорожка тёмных жёстких волос. Как бы я ни старалась, мне никак не удавалось вспомнить, были они там раньше или нет…
Крови в глазу стало настолько много, что вся картинка с его стороны стала алого оттенка, будто я надела очки с красным стеклом. Я проморгалась и зажмурилась, пытаясь размыть густую, яркую пелену.
Когда стало чуть лучше, я снова подняла глаза, наблюдая за всем так, будто смотрела издалека, не участвуя и совсем не чувствуя себя частью этого кошмара.
Зрение периодически потухало, не давая мне сосредоточиться и преодолеть ступор. Но несмотря на это, я всё равно отреагировала, на автомате пытаясь удержать свои джинсы, когда Тоджи начал стягивать их рывками. Конечно, мои попытки не увенчались успехом — джинсы очень скоро оказались на полу.
Избавившись от ткани, Тоджи чуть притормозил и не спеша окинул взглядом мои оголенные бедра, будто что-то подмечая.
— Ты поправилась. Наконец-то стала похожа на женщину, — задумчиво протянул он. — Тебе всегда не хватало немного мяса в нужных местах.
Мой ступор окончательно прошёл, когда Тоджи потянулся к ремню на своих штанах. Он успел вытащить его конец из бляшки и расстегнуть пуговицу, прежде чем снова отвлекся — чтобы поймать меня за ногу.
Меня трясло, как от пробирающего до костей холода, хотя в комнате не было ни намека на прохладу. Я пыталась сдержать себя, заставить тело не двигаться, не бросаться бесполезными попытками, но это было выше моих сил. Каждое его движение провоцировало, отзывалось внутри резким ударом, будто по нервам проходил электрический разряд, заставляя тело действовать прежде, чем я успевала подумать, — пытаться вырваться, пока еще было силы.
Тоджи неожиданно рассмеялся, словно не ожидал, что моя первая попытка окажется настолько жалкой. От звука его смеха у меня по спине пробежал холод.
— Зашевелилась, надо же. А я уж подумал, что ты не против, — отшутился он, крепко удерживая меня на месте.
Расстегнув молнию свободной рукой, он вытащил наполовину вставший член и несколько раз провёл по нему рукой. Масса плоти быстро налилась кровью и увеличилась в объеме, приняв вертикальное положение.
А я так надеялась, что больше его не увижу…
От безысходности и злости на то, что это снова происходит, я сорвалась и начала кричать, умоляя остановиться и бормоча сквозь рыдание набор одних и тех же слов.
— Нет… Пожалуйста, Тоджи. Подожди, — молила я, будто это могло сработать.
Не успев даже обдумать собственные действия, я начала дергаться и размахивать руками в попытках избавиться от нежеланных прикосновений, покрывающих уязвимое тело.
— Я ждал целый год, Эри. А терпение, как ты знаешь, у меня совсем не резиновое.
В попытках отбиться я перевернулась на бок, а потом на живот, ощущая, как внутри всё скручивается от омерзения из-за навалившейся сверху тяжести. Жар от его громоздкого тела подпитывал чувство безысходности и униженности настолько, что было мерзко до тошноты.
Тоджи со вздохом навалился, вдавливая меня в матрас и лишая всякой возможности двигаться. Избитое тело запротестовало, отдавая болью в местах, куда ранее пришлись удары. Слёзы снова затуманили зрение, обжигая опухшую от соли кожу под глазами.
— Плюй, — вдруг раздалось над ухом.
Резко поднесенная к лицу рука заставила меня вздрогнуть и зажмуриться в ожидании удара. Но его не последовало.
Мне понадобилось немного времени, чтобы осмыслить то, что было велено сделать.
Раздраженно выдохнув мне в висок от нетерпения, мужчина снова заговорил:
— Я могу и на сухую, но ты же ныть… — он не договорил, заметив, как я сплёвываю ему в ладонь.
От происходящего во рту пересохло и мне пришлось неслабо напрячься, чтобы выдать хоть немного слюны. Я не успела даже понять, почему делала это, — наверное, подсознательно верила, что мне это во благо.
Но вот во что я не верила, так это то, что Тоджи действительно движет забота. Ему нравилась сама власть над людьми — нравилось смотреть, как они ломаются, уступают и выполняют его приказы, какими бы унизительными, нелепыми или бессмысленными те ни были. И пока покорность работала в мою пользу, я была готова удовлетворять его это желание. Лишь бы он не прибил меня и не переключился на Цумики, как обещал.
— Ещё, — бросил он, не убирая руку.
Понаблюдав за моими жалкими попытками плюнуть еще немного, он шумно вздохнул, явно неудовлетворенный небольшой лужицей розовато-алой слюны, скопившейся в его ладони.
— У меня, по-твоему, член пять сантиметров, раз ты считаешь, что этого хватит? — почти шепотом проговорил он, намеренно выдыхая мне прямо в ухо.
В его голосе сквозило раздражение, но почему-то я знала, что довольство от моего подчинения всё ещё перевешивало остальные его эмоции.
От шума дыхания и тихого низкого голоса по телу расползлись мурашки, заставившие все моё тело почти болезненно напрячься. Я наклонила голову, отстраняясь от него почти инстинктивно, словно сама его близость причиняла мне физический дискомфорт.
— Ещё, — повторил он. — Плюй ещё.
Пересилив себя, я снова это сделала.
Несмотря на то, что я плевалась уже одним только воздухом, Тоджи терпеливо ждал, даже не думая меня прерывать. Казалось, ему был важен не результат, а сам факт того, что я выполняю его требования. Словно в этом бессмысленном, унизительном действии заключалось нечто гораздо большее, чем могло показаться со стороны.
— Какая-то ты чересчур послушная стала. Что случилось? — спокойным тоном проговорил он, наконец убирая руку и принимаясь копошиться сзади. — Раньше угрозы не работали. Неужели материнский инстинкт оказался сильнее сучьего характера и упрямого нрава?
Треск рвущейся ткани моего белья отозвался холодной дрожью вдоль позвоночника. Избавившись от последней преграды и устроившись сзади, Тоджи обхватил меня обеими руками — почти удушающе тесно — и резко, без предупреждения или паузы подался вперёд, обжигая ухо тяжёлым выдохом.
Моей слюны, разумеется, оказалось недостаточно. Его член растянул тело так внезапно, что я не смогла сдержать сдавленный писк от резкого, неприятного жжения, опасно граничащего с рвущей болью. От грубого проникновения по телу быстро разлилась боль, доходящая аж до кончиков пальцев на ногах, из-за чего те напряглись и скрутились. Я наморщилась, с трудом сдерживая слёзы, и невольно вцепилась в простыню, сминая несчастную ткань в тугой комок.
Тоджи накрыл мою руку своей и потянул назад, собирая конечности вместе. Этот захват, теперь пугающе похожий на удушающий приём, лишал возможности сдвинуться с места, удерживая тело неподвижным и не позволяя ему ускользнуть даже на долю мгновения, когда сильные толчки выбивали меня вперед. Мерзкое чувство наполненности вынудило меня закрыть глаза, будто это могло избавить от всех неприятных ощущений.
Несмотря на все попытки расслабиться, чтобы уменьшить боль, тело напрягалось от каждого толчка, из-за чего всё становилась только хуже.
Игнорируя сухость и сопротивление неподготовленного тела, не обращая никакого внимания на мои болезненные всхлипы, Тоджи очень быстро набрал скорость и начал вбиваться с такой агрессивной силой, будто хотел меня покалечить. Он задерживался в конце каждого толчка на долю секунды, пытаясь вдавить бедра еще сильнее и проникнуть глубже, чем это позволяла его и без того внушительная длина.
Квартиру заполнила смесь его хриплых, прерывистых стонов и истеричного скрипа кровати. Дыхание в висок обжигало кожу, но плотное кольцо рук вокруг шеи не позволяло мне даже отвернуться.
— Почему молчишь? Не нравится? — внезапно заговорил он, вставляя слова между грубыми толчками. — А вчера ты не стеснялась. Или с Чосо — это другое?
Его ладонь поймала мою шею и чуть сжала, будто предупреждая, что будет душить, как только он договорит. Я резко втянула воздух, чувствуя давление, грозящее перекрыть дыхание в любой момент.
— Он разбаловал тебя. Такой уж он… — немного тише сказал Тоджи, продолжая двигаться в чуть замедленном темпе и крепче сжимая моё горло. — Но всё хорошее когда-то заканчивается, да? Тебе следовало ценить время, когда он обласкивал тебя. Теперь это делать будет некому.
Шершавые пальцы резко впились в горло — так сильно, что я не успела среагировать. Мои руки оставались зажатыми между матрасом и грудью, неспособные даже вырваться, чтобы хоть как-то повлиять на происходящее. Я приоткрыла рот, наивно надеясь поймать хоть немного воздуха, доступ к которому резко отняли, но вдохнуть не смогла.
Тоджи хватку не ослабил, а лишь прижался ко мне ещё плотнее — так, что его лицо теперь в сантиметре от моего.
Он тяжело дышал, обжигая горячим воздухом мою скулу, и постепенно замедлялся. В какой-то момент толчки полностью прекратились, а его дыхание выровнялось и стихло, будто он о чем-то задумался, пока наблюдал за моим выражением моего лица, перекошенным в агонии от слёз и удушья. Было ясно, что он ждал намеренно, наверное, получая удовольствие от вида, как я борюсь за жизнь, безуспешно пытаясь сделать вдох.
И лишь в тот момент, когда картинка перед глазами начала темнеть, а моё тело заметно обмякло, он вдруг ослабил хватку и позволил мне вдохнуть, продолжая пристально наблюдать.
— Интересно, сколько дней тебя нужно трахать, чтобы ты забыла о его существовании?.. — почти шепотом, задумчиво протянул он, прижимаясь губами к моей скуле. — Я даже не знаю, Эри… Птички мне напели, что вы уже и расписаться успели. Что же нам теперь с этим делать?
Пока я кашляла и приходила в себя после его выходки, он схватил моё запястье и вытащил одну из рук, удерживая кисть перед своим лицом и разглядывая кольцо на моём пальце. Его короткое движение отозвалось волной боли в нижней части живота, который, казалось, разрывался от долгого, непрерывного напряжения.
Я не решалась даже предположить, нарочно ли он не вынимал член всё это время или просто забыл, отвлекшись на разговор.
— Опять кольцо, — с усталостью и каким-то странным разочарование сказал он, разглядывая украшение. — Снимешь?
Я даже не успела подумать. Рука сама сжалась в кулак, инстинктивно пряча кольцо от его пристального взгляда.
Несмотря на все обстоятельства, я не могла не почувствовать укол раздражения от его самодовольного тона. Тоджи будто был уверен, что я продолжу ему подчиняться, чего бы он ни попросил. Но он не знал, насколько сопротивлялось всё моё нутро, когда я это делала.
— Нет? Я думал, мы это уже проходили, — всё так же разочарованно сказал он, вздыхая.
Ненавистная смесь мяты и табака снова ударила мне в нос.
— Оно разве на что-то влияет? Как видишь, я пришел, и кольцо совсем не помешало мне вогнать в тебя мой член, — саркастически протянул он. — Но мне будет намного спокойнее, если ты снимешь эту безделушку, — со странной смесью скрытой угрозы и притворной мягкости в голосе проговорил он, прижимаясь ко мне лицом.
Из его груди вырвался довольный одобряющий звук, отозвавшийся вибрацией в мои лопатки, когда я, дрожащей рукой, начала стягивать с пальца кольцо, проглатывая все остатки своей гордости. Я действительно была полна решимости пережить этот день с минимальными потерями, даже если это означало переступить через себя в каких-то моментах.
Тоджи протянул ладонь, и я, сжимая пальцы, неуверенно положила в неё кольцо. Не думая ни секунды, он резко отшвырнул его куда-то вглубь квартиры, будто оно лично ему чем-то насолило.
Я вздрогнула от резкого движения, снова чувствуя агрессию, которую он так тщательно пытался скрыть за мягким, обманчивым тоном.
— Я знал, что мы придем к пониманию, — коротко бросил он, снова хватая меня за шею и сдавливая её крепкой ладонью.
Я рассчитывала хотя бы на короткую паузу, но он не дал мне и секунды.
Я вцепилась в его руку, надеясь, что на этот раз получится, если приложить достаточно усилий.
Как итог — безуспешно.
Тоджи отвел бедра назад, освобождая моё тело всего на мгновение — лишь для того, чтобы устроиться поудобнее. И втянув побольше воздуха, снова начал вбиваться в меня — так остервенело, что обычно неподвижный, упругий матрас стал скрипеть и пружинить, с силой выталкивая нас наверх.
Мой давленый плач и болезненные всхлипы ритмично прерывались грубыми, агрессивными толчками, бьющимися в таз с нечеловеческой силой. Его грудь скользила по моей спине, размазывая пот по лопаткам и оставляя на коже липкую, маслянистую плёнку. Это ощущение вызывало лишь одно желание — поскорее смыть его под горячими струями воды.
Воздух был пропитан острым мускусным запахом его тела; он обжигал обоняние и отзывался во мне странной, едва уловимой дрожью. Терпкий, навязчивый, тяжелый — этот запах был слишком резким, чтобы казаться приятным, но и назвать его отталкивающим я не могла.
Его влажные волосы прилипали к моему виску каждый раз, когда Тоджи склонялся ближе, касаясь губами моей скулы и оставляя на коже следы сырого тепла. В его объятиях было душно и невыносимо жарко; мне хотелось вырваться из-под тяжести его тела, вдохнуть прохладный воздух, но эта возможность казалась такой же далёкой, как и попытки сделать полноценный вдох через узкую щель в горле, которую он оставил мне для дыхания.
Наверное, это полупритуплённое, предобморочное состояние даже играло мне на руку: головокружение и постоянная борьба за дыхание оттесняли мысли о происходящем на самый дальний план.
По мере того, как росла интенсивность толчков, сжималась и рука на моей шее. Очень медленно, едва заметно — но лишь потому, что он не хотел, чтобы я потеряла сознание раньше, чем всё закончится.
Можно ли назвать садизмом навязчивое желание мучать человека в сознании? Определенно. Совсем недавно он твердил, что совсем не похож на Наою, но всё происходящее доказывало обратное: у них было гораздо больше общего, чем Тоджи хотел бы признавать.
Иногда его рука слегка соскальзывала, и мне удавалось втянуть воздух поглубже, но хватка быстро возвращалась на место, лишая даже этого крошечного мгновения свободы. Всё происходящее напоминало пытку: воздуха было достаточно, чтобы не потерять сознание, но недостаточно, чтобы дышать спокойно, без головокружения и слабости.
Он сжимал сильнее, когда ускорялся, и ослаблял хватку, когда замедлялся. Этот ритм постепенно начал пробуждать во мне странные ощущения, похожие на медленно тянущий спазм, узел которого сосредотачивался глубоко внизу живота. И хотя сначала это казалось неприятным, чуть позже я заметила, что боль уменьшилась, а напряженные мышцы начали расслабляться. Трение стало плавнее, а член больше не ощущался как бесчеловечно вонзающийся в тело деревянный кол, которым меня слишком долго и упорно терзали.
Спустя время он поменял положение: выпрямил спину и подогнул колени для устойчивости, продолжая вдалбливаться в меня, как обезумевший. Его большая рука накрыла мою голову и вдавила в матрас, не позволяя подняться или даже повернуться. Мне казалось, что ещё чуть-чуть — и мой череп не выдержит и лопнет под тяжестью веса, которым он давил на меня.
Мое лицо утонуло в складках ткани, и воздух снова начал ускользать от меня. Он с трудом проходил через ткань и добирался до легких ничтожными порциями, достаточных лишь для коротких, рваных вдохов. В голове всё поплыло, границы между болью, усталостью и страхом стерлись, оставляя только глухое, нарастающее напряжение, из которого уже невозможно было вырваться.
В какой-то момент темп стал настолько бешеным, что от ударов у меня заныли тазовые кости. Из-за страха, что у меня вот-вот что-то сломается, я даже не сразу поняла, что Тоджи начал изливаться в меня, кончая с хриплым, протяжным стоном.
Полное осознание дошло до меня только тогда, когда он отстранился и отпустил меня, смещая вес своего тела. Давление исчезло — больше не было ни тяжести, вдавливающей меня в матрас, ни агрессивных толчков. Его член выскользнул, оставив после себя пульсирующее, болезненное ощущение между ног и тревожную теплоту внутри.
Я резко втянула воздух и бессильно уткнулась лицом в смятую простыню, чувствуя, как по телу проходит волна облегчения, смешанная с тихим, почти неуловимым ощущением опустошения — будто всё это наконец закончилось.
Я жадно ловила воздух, боясь на уровне подсознания, что его снова отнимут. Постепенно сознание прояснялось, возвращая мыслям чёткость, а телу — ощущение реальности. На короткий, почти обманчивый миг показалось, что всё действительно завершилось.
Но долгожданная передышка длилась всего секунду, прежде чем горячие руки одним легким движением перевернули меня на спину.
Я едва сдержала разочарованный стон, позволив себе лишь вздохнуть. Разве это не должно было закончиться после его первой разрядки?
На секунду мне очень захотелось, чтобы он просто вырубил меня и избавил от нужды терпеть это в сознании. Если бы не угроза, нависшая над Цумики, я бы точно вынудила его это сделать.
В момент, когда он перевернул меня, я подумала, что на животе было довольно неплохо — хотя бы потому, что я не видела его лица и… всего остального. Мне не хотелось смотреть ему в глаза, помутневшие от возбуждения и удовольствия.
От одной мысли, что мои страдания вызывают у него такую реакцию, по телу проходился холод.
Он уже начал уставать. Это было заметно. Его грудь двигалась быстро, выдавая сбившееся дыхание, а волосы, обычно прямые и аккуратные, теперь промокли от пота и обмякли, потеряв всякую форму. Они свисали тёмными, тяжёлыми прядями, похожими на сосульки, прилипали к его вискам и щекам.
Я резко дёрнулась, не сдержав испуга, когда Тоджи грубо подтянул меня к себе и подался вперёд, будто теряя равновесие. На долю секунды показалось, что он сейчас просто навалится на меня всем весом, но он успел выставить руку и опереться на неё, нависнув надо мной, как каменная глыба, способная раздавить в любой момент.
Наши взгляды столкнулись. На короткий миг в его глазах мелькнула тень мысли, будто он задержался на чём-то, разглядывая меня внимательнее, чем прежде. Он несколько секунд неотрывно смотрел, а затем резко наклонился, явно намереваясь коснуться меня губами.
Кончил и расчувствовался?
Меня передернуло от раздражения.
Рефлекс сработал раньше, чем я успела подумать — я резко отвернула голову в сторону, уклоняясь от его губ, словно от удара. Движение вышло резким, почти отчаянным.
Он замер.
Недовольное выражение застыло на его лице, остановившемся в сантиметре от моей щеки. Я чувствовала его горячее, тяжелое дыхание, обжигающее щёку, будто к ней приложили раскаленный металл.
— Чем больше ты злишь меня, тем сильнее я завожусь, — прошептал он у самой кожи, будто в открытую мне угрожая. — Ты отдаешь отчет тому, что делаешь? Я могу продолжать это очень… очень долго. Год воздержания не окупится часом даже самого жесткого секса.
Его слова прошли мимо меня. Я упрямо уставилась в стену, цепляясь за неё взглядом, лишь бы не сталкиваться с ним глазами, когда его лицо было так близко к моему.
Тоджи, конечно, моё упрямство не оценил.
Он вынудил меня повернуться — резко, без предупреждения приподняв за таз и рывком подтянув к себе. Из груди вырвался сдавленный, недовольный выдох, когда этот ублюдок схватился за нижнюю часть моих бедер и с грубой силой толкнул ноги назад, прижимая колени к плечам.
Я на мгновение замерла, ошеломлённая — не столько болью, сколько самим осознанием, что он только что сложил меня пополам, не оставляя ни пространства, ни возможности вывернуться. Загнал в эту унизительную, безобразную позу, на которую не покушался даже Чосо.
В его взгляде мелькало беспокойное, жадное внимание — глаза метались, перебегая с моего лица на открывшееся тело, словно он не мог насытиться увиденным и решить, что больше его привлекало.
Я попыталась шевельнуться, хотя бы чуть-чуть изменить положение, но его руки держали так крепко, что у меня не было ни малейшего шанса вырваться. Пальцы впивались в кожу, не позволяя ни сдвинуться, ни опустить ноги. Я застыла в этом положении, оставшись беспомощной и полностью уязвимой.
Казалось, хуже быть уже не может, но я вдруг почувствовала, как по бедру потекло что-то чужое, теплое и густое.
Я наморщилась от осознания и снова попыталась выкрутить из хватки свои ноги, сразу же сталкиваясь с неудачей. Тоджи наблюдал за всем так спокойно и задумчиво, словно находил какую-то извращенную эстетику в том, как из захваченного тела выливается его семя.
Я хотела выцарапать ему глаза, лишь бы он не смотрел на меня, как на кусок мяса, найденный после долгой голодовки.
Насмотревшись вдоволь, он резко опустился на меня, прижимая своим весом так, что мои щиколотки легли ему на плечи. В одно мгновение он оказался непозволительно близко. Его губы обрушили на мою шею очередь из мокрых, открытых поцелуев, между которыми залетали и укусы. Я пыталась просунуть руки под его грудь, чтобы отодвинуть хоть немного, но между нами было слишком тесно даже для этого.
Он вошёл в меня раньше, чем я успела даже осознать — резко, без паузы, без малейшего предупреждения, словно он не хотел оставлять мне ни времени, ни права на реакцию. Нападение на мою шею прекратилось, и он отстранился, позволяя мне увидеть удовольствие, расплывшееся по его лицу, когда из губ вырывался очередной стон. Его член теперь с легкостью скользил внутрь, гоняя остатки спермы туда и обратно. Смазка заметно уменьшила трение, но от этого происходящее не стало приятнее — наоборот, влажное скольжение делало всё ещё более мерзким.
Я не выдержала сверлящего взгляда и отвернулась, снова уткнувшись глазами в стену. Губы сжались в тонкую линию, сдерживая звуки, которые предательски рвались наружу. Я чувствовала на себе его взгляд, но старалась не двигаться, не реагировать на грубые прикосновения. А где-то глубоко внутри уже росло тревожное, почти унизительное понимание — тело начинало предавать меня, отзываться на тепло его рук и хриплые похвалы, как бы отчаянно я ни пыталась этому сопротивляться.
И меньше всего я хотела, чтобы Тоджи тоже это заметил. Я прекрасно понимала, что это всего лишь естественная реакция — попытка организма защититься, смягчить боль, приспособиться к происходящему. Но от этого понимания не становилось легче.
Спустя некоторое время Тоджи ухватил меня за подбородок и резко повернул лицом к себе, удерживая так крепко, что любая моя попытка отвернуться разбивалась о его твердую руку. Его серые глаза словно сверлили меня, с удовольствием наблюдая за выражением моего лица. Шершавые пальцы впивались в щеки и скулы, почти болезненно сжимая лицо.
Я старалась держать лицо неподвижным и не выдавать никаких эмоций, но брови морщились сами собой, когда его движения становились резче. Тоджи заметил это мгновенно и, будто приободрённый, стал толкаться ещё глубже, в полной мере наслаждаясь реакцией. Затуманенные желанием глаза, сосредоточенные до крайности, казалось, совсем не моргали, словно пытаясь заглянуть мне в душу.
Я едва осмелилась пошевелиться, как его хватка усилилась, став очень болезненной.
Движения стали быстрее, настойчивее. Зрительный контакт действовал на него сильнее, чем я могла представить — словно сам факт моего взгляда возбуждал его больше, чем обнаженное тело.
Я смотрела на него, не скрывая ненависти, которая, казалось, была почти осязаемой, готовой просочиться наружу в любой момент. В голове невольно всплывали сцены, в которых его идеально вылепленное лицо становилось объектом моей мести. Даже самые жестокие фантазии казались мне недостаточными, чтобы удовлетворить этот внутренний гнев, усиливающийся от каждого его толчка.
Меня злило, что мои собственные глаза признавали его привлекательность, злило, что такое лицо досталось ублюдку, внутри которого не было ничего, что могло бы оправдать эту красоту.
Моё внимание невольно приковалось к блеску крупной капли пота, медленно стекающей по его напряжённому торсу. Она очерчивала рельеф и извивалась по рёбрам, оставляя за собой тёмный, влажный след. Мышцы напрягались от движений и перекатывались под кожей, сталкивая её всё ниже и ниже.
Я знала, что должна была отвести взгляд, но вместо этого следила за этим движением с противоречивой смесью отвращения и странного, невольного притяжения, которое невозможно было подавить.
— В глаза смотри, — хрипло приказал Тоджи, отрывая меня от бессовестного занятия.
Я нахмурилась и нехотя подняла глаза, прикусив язык, чтобы не сказать лишнего на эмоциях. Если бы он позволил себе какой-нибудь едкий комментарий, я бы точно не сдержалась, но он, увлекшийся процессом, слава богу, оставил мой момент слабости без внимания.
Спустя какое-то время он подался ниже, словно уступая усталости в руках, всё это время удерживавших весь его вес. Тяжесть его тела сместилась, и он опустился на локти, нависнув надо мной так, что между нашими лицами почти не осталось пространства. Он был настолько близко, что я ощущала тепло его кожи, улавливала жар неровного дыхания, различала мельчайшие детали его лица — от влажного блеска на коже до потемневших, почти застывших глаз, в которых видела собственное отражение.
Его тело придавило мои колени к груди, и я невольно скривилась, чувствуя, как сдавило легкие, а мышцы начало тянуть от неестественного, болезненного положения.
И с чего он только решил, что моя растяжка способна такое выдержать?
В ту же секунду все ушибленные места вспыхнули острой, жгучей болью, словно на каждый синяк надавили пальцем. Я стиснула губы, сдерживая реакцию, и непроизвольно задержала дыхание. Тоджи заметил дискомфорт на моем лице и решил, что это самый подходящий момент для второй попытки.
Поймав меня за подбородок, он резко подался вперёд, накрывая мой рот своим. Укус в нижнюю губу заставил меня разомкнуть зубы, впуская его настойчивый, нетерпеливый язык. Я не отвечала
— но и не отталкивала, слишком ясно понимая бесполезность любого сопротивления.
Тоджи увлекся поцелуем и сместил руки на талию — так, что я наконец смогла опустить ноги, ослабляя болезненное напряжение в растянутых мышцах. Облегчение разлилось по телу, приглушая мысли, и в этот короткий, почти неуловимый момент я невольно откликнулась — одним, едва заметным движением навстречу, неожиданным для себя и, судя по тому, как замер Тоджи на долю секунды, — не менее неожиданным для него.
Справедливо было бы откусить себе язык, который так бессовестно меня предал, но я не успела.
Тоджи тут же сорвался, жадно перехватывая мои губы, не давая мне ни передышки, ни возможности опомниться. Его поцелуи стали быстрыми, рваными, нетерпеливыми, словно он спешил, боялся упустить момент моей растерянности. Губы соскользнули ниже, на линию челюсти, на шею, обжигая мою кожу короткими, резкими касаниями. Его зубы щипали, прикусывая кожу с очевидным намерением оставить следы. Я замирала каждый раз, когда его челюсти смыкались, едва не прокусывая кожу насквозь. Из-за разницы в размерах и силе казалось, что он легко мог бы перекусить мне горло, если бы захотел.
Повезло, что в его планах этого пока не было.
Если бы не обстоятельства, я бы даже подумала, что он проявляет нежность, точно влюбленный после долгой разлуки… Но любой здравомыслящий человек сказал бы, что ничего подобного и близко не было. Мне просто хотелось зацепиться хоть за что-то, поверить в то, что в нем ещё осталось что-то человеческое.
На мгновение Тоджи отстранился и задержал на мне взгляд, будто снова разглядывая — но в этот раз внимательнее, почти оценивающе. Его ладонь легла мне на грудь и сразу же её сжала, будто это был безусловный рефлекс, нетребующий никаких размышлений.
Я вздрогнула — и в ту же секунду всё оборвалось.
В его лицо ударила тонкая белая струя, заставшая врасплох нас обоих. Тоджи едва успел зажмуриться, спасая глаз.
Повисла неловкая тишина. Капли медленно стекали по его коже — с виска к щеке, к губам, к линии подбородка. Я замерла, не веря в происходящее и чувствуя, как к лицу стремительно поднимается жар.
Он растерянно провёл пальцами по лицу, вытирая белесые капли, и почти рефлекторно сунул их в рот, пробуя молоко на вкус.
Я наблюдала за этим, затаив дыхание и не осмеливаясь отвести взгляд. Странное сочетание неловкости, шока и сильного стыда затуманили мне разум, оставив тело неспособным на движения.
— Ох, блядь… — выдохнул он, выпрямившись.
Что-то в его лице изменилось, но я не могла понять, что именно. Он схватился обеими руками за мою талию и позволил себе один резкий толчок, буквально нанизывая меня на член, словно куклу.
Я вздрогнула от неожиданности, но не растерялась, когда он сгорбился, снова наклоняясь к моей груди. Я нахмурилась и инстинктивно выставила руки, упираясь в его скользкую от пота грудь и изо всех сил стараясь удержать его на расстоянии.
Его намерение было ясным, но оно, как мне казалось, переходило все границы.
— Нет, — твердо сказала я, слегка качнув головой.
— Да брось… Я разве спрашивал у тебя разрешения? — на удивление ровным, почти безэмоциональным тоном сказал Тоджи, наваливаясь и усиливая давление на мои руки.
— Тоджи, нет! Я кормлю ребёнка и это нельзя…
— И что? — перебил он слегка раздраженно, холодная усмешка скользнула по его голосу. — Посмотри на них. Тут явно больше, чем твой ребёнок может съесть.
Не желая больше тратить время на пустые разговоры, Тоджи прорвал мою защиту и припал лицом к груди, крепко обхватив её рукой и втягивая в рот сосок.
Я резко вдохнула, почти издав ошеломленный звук.
Он присосался ко мне так сильно, что это стало почти болезненно. Я закрыла глаза рукой, отвернув лицо в сторону и чувствуя, как он снова начал двигаться во мне, совмещая процессы. Это было странное, по-своему извращенное сочетание ощущений, ведь кормление и секс никогда прежде у меня не пересекались.
Его рука осторожно разминала грудь, сжимая набухшую плоть и направляя поток молока. Огромное, сгорбленное надо мной тело, медленные, глубокие толчки, вспышки боли, прокатывающиеся по всему телу, — всё это доводило до исступления.
Мне казалось это извращением — чем-то настолько запретным и мерзким, что от одной только мысли внутри начинала шевелиться тошнота.
В какой-то момент Тоджи сжал и вторую грудь, откуда сразу же вырвались тонкие струи молока, забрызгавшие его плечо и шею.
Мне хотелось выколоть себе глаза.
Я не выдержала и, пересилив стыд и отвращение, перевела взгляд на его лицо. Тоджи уткнулся лицом в мою грудь, словно в мягкую подушку, и продолжал глотать её содержимое, прикрыв глаза с выражением ленивого довольства, точно сытый кот, только что позавтракавший сметаной.
На секунду он оторвался от меня, будто хотел перевести дыхание, но вместо этого сжал грудь ещё сильнее и направил струю теперь уже в открытый рот.
Я резко отвернулась, чувствуя, как от стыда вспыхнуло лицо. Странная смесь злости и вынужденного подчинения расползалась по всему телу, едва не выворачивая меня наизнанку. Хотелось воспользоваться моментом и хорошенько ему врезать, но вероятность успеха была настолько ничтожной, что я даже не позволяла себе думать об этом всерьез.
Если позволю ему делать всё, что он хочет, это закончится быстрее… Нужно просто потерпеть ещё немного.
Я и сама не верила в эти слова, но продолжала повторять их про себя, словно заклинание, пытаясь найти оправдание своему молчаливому согласию. Наверное, я должна была попытаться сделать хоть что-нибудь, но сил уже не осталось — да и решимости не хватало. Тело всё ещё хранило память о тяжёлых ударах его рук и ног, о боли, от которой темнело в глазах. Вряд ли я бы пережила ещё один приступ такого гнева.
Казалось, ситуация была полной безысходностью.
Я продержалась ещё какое-то время, прежде чем сознание окончательно поплыло, уступая усталости и тяжёлому, вязкому головокружению. Чувство было таким странным, будто из меня выбили все силы. Может, так оно и было. Я только боялась, что не очнусь. Острая боль в теле и сильное давление в висках подсказывали, что побои не пройдут бесследно.
Я несколько раз приходила в себя, но вокруг мало что менялось — только позы и положение солнца за окном. Цумики то плакала, то затихала, вероятно, каждый раз проваливаясь в сон от усталости после долгих, бесполезных криков.
Тело постепенно привыкло к постоянным прикосновениям, к навязчивой близости, от которой невозможно было отстраниться.
Боль никуда не исчезла, но отступила на второй план, растворившись среди усталости, словно стала частью окружающего фона — такой же постоянной, как дыхание.
***
Мне неизвестно, сколько длилась эта пытка, но в себя я пришла лишь тогда, когда за окном уже была ночь. Звонкие шлепки по лицу выдернули меня из тяжёлого забытья, грубо оборвав сон, который казался мне бесконечным. Что-то шуршало совсем рядом с ухом, раздражая и без того мутное сознание. Где-то на фоне звучали голоса — приглушённые расстоянием и стенами, сливающиеся в неразборчивый гул, из которого невозможно было вычленить ни единого слова. Сознание возвращалось медленно. Я пыталась понять, что происходит и где вообще нахожусь. Зрение плыло и наводило резкость куда хуже обычного, словно глаза не желали просыпаться и отчаянно сопротивлялись пробуждению. Несколько раз моргнув, я наконец различила прямо перед собой до неприятного знакомое лицо, оказавшееся непозволительно близко. Сукуна. Он сидел на корточках перед кроватью и бил меня по щекам, держа в руке какую-то мятую пачку. Я недовольно наморщилась. Его шлепки продолжались до тех пор, пока я окончательно не открыла глаза. — Живая? А я уж подумал, что ты кони двинула, — почти искреннее удивился он, прекращая бить. Окинув меня взглядом, парень скривился и полез рукой в пачку с чипсами. — О, Господи… В зеркало лучше не смотрись, мечта некрофила, — пробубнил он с набитым ртом. Мне было слишком больно, чтобы вникать в смысл его слов. Всё внимание занимало собственное тело. Каждый вдох отдавался тупой болью где-то глубоко внутри, будто грудная клетка разучилась раскрываться полностью. Казалось, стоило лёгким расправиться чуть сильнее, как под рёбрами что-то начинало болезненно натягиваться и ныть. Дышать получалось только неглубоко, короткими вдохами. Лица своего я ещё не видела, но и без зеркала могла представить, как выглядела. Веки казались тяжёлыми и опухшими, словно под кожей собралась вода. Кожу на лице неприятно стягивало — особенно вокруг рта и носа, где запёкшаяся кровь высохла плотной коркой, которая тянулась при каждом движении губ. Я машинально облизнула пересохшие губы и тут же почувствовала солоноватый привкус крови. Треснувшая кожа защипала ещё сильнее. Даже собственный язык ощущался чужим — тяжёлым и неповоротливым. Во рту стоял кислый привкус застоявшейся слюны, крови и чего-то ещё, от чего к горлу подкатывала тошнота. Стоило немного пошевелиться, как всё тело немедленно отозвалось протестом. Болело буквально везде. Не резкой, яркой болью, а вязкой, изматывающей ломотой, которая словно въелась в мышцы и кости. Шея ныла так, будто её слишком долго удерживали в неудобном положении. Плечи горели тяжестью. Спина и грудь казались одним сплошным синяком. В затылке тяжело пульсировало, а при попытке сфокусировать взгляд перед глазами на мгновение всё расплывалось. Комната будто слегка покачивалась, заставляя желудок неприятно сжиматься. Я медленно сглотнула и сразу пожалела об этом — горло обожгло болью. Оно было сухим, раздражённым и саднило так, будто я несколько часов подряд кричала, не останавливаясь ни на секунду. Впрочем, это было не так уж далеко от правды. — Я вижу, вы тут знатно повеселились, — снова заговорил Сукуна, мизинцем подняв с пола моё разорванное бельё. Я проигнорировала его, глядя в глаза с нескрываемым раздражением. Теперь, когда сознание немного прояснилось, внутри медленно разгоралась злость. Я ведь говорила ему о Тоджи. Клялась, что видела его. А он до последнего всё отрицал и строил из себя дурачка. И всё это время знал правду. Возможно, даже с самого начала. — Не смотри на меня так. Меня просили не портить сюрприз, — сказал парень, почти невинно пожав плечами. — Ты уж как-нибудь сама со своими ебырями разбирайся. Я в такое не влезаю. Я ещё несколько секунд сверлила его взглядом, а потом медленно, осторожно перекатилась на спину, сразу же почувствовав липкость по всему телу. Грудь, живот — всё было перепачкано семенной жидкостью. Бёдра были настолько грязными, что слипались между собой, вызывая у меня навязчивое желание проблеваться прямо на кровати. Где-то пятна уже засохли, а где-то всё ещё липли при касании, из-за чего было противно даже шевелиться. Я не решилась предположить, сколько актов было совершено, пока я была без сознания. От одной мысли об этом меня передернуло. Не успев даже осмыслить то, что делаю, я откинула простынь и начала нервно тереть внутреннюю сторону бедра, пытаясь избавить себя от ощущения грязи на коже. От трения засохшее семя размягчилось и стало липнуть к рукам ещё больше. Осознав всю бесполезность своих действий, я прекратила, накрыв ноги простыней. Заметив на углу матраса какую-то черную ткань, я осторожно притянула её к себе и кое-как натянула через голову, чтобы хоть немного скрыть свою наготу. Ткань оказалась свитшотом Тоджи. На секунду я захотела снять его, но быстро передумала, осознав, что сил на переодевание у меня совершенно не было. Сукуна молча наблюдал за мной, продолжая есть чипсы. Он жевал нарочито громко, словно специально испытывал моё терпение. — Будешь? — невнятно спросил он, протягивая рифленую чипсину к моим губам. — Отвали от меня, — буркнула я, отворачивая лицо от картошки. Лицо парня исказилось в драматичной обиде. — Нет, Сукуна, я не хочу. Большое спасибо, — тут же передразнил он, нарочно копируя мой голос. Затем сменил интонацию на свою: — Ох, да не за что. И снова вернулся к прежнему, передразнивая меня с насмешкой: — Ты такой милый… Наверное, девушки от тебя без ума. Я уставилась на него, как на человека, у которого явно что-то не так с головой. — Ты идиот? — вырвалось у меня, хотя я уже давно знала ответ. Парень поднял брови, изображая невинность, и покачал головой, продолжая есть. В один из редких моментов тишины, когда он замолчал, пока тянулся за картошкой, до меня донеслись обрывки разговора из коридора. Первые слова, которые я смогла разобрать. — **** *** и что я должен с ней делать?.. Я замерла, невольно задержав дыхание. Голос показался знакомым, но мозг всё ещё работал слишком медленно, чтобы сразу понять, кому он принадлежит. — Да хоть что, — отозвался Тоджи. — На Айболита похожа…. Посмотри. Кашимо. Его голос я узнала сразу. — Я никогда не брал младше года. Она слишком маленькая, — снова заговорил первый голос. Теперь я узнала в нём Махито. — ****** — первую фразу Тоджи я не услышала. — Мало фриков у тебя? — продолжил он, в его голосе уже слышалось раздражение. — Отдай кому-нибудь. Год или три месяца — никому из них нет дела. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать смысл их разговора. А когда смысл наконец сложился, он ударил так, будто внутри меня что-то оборвалось. Дальше я не слушала. Осознание пришло вспышкой — настолько яркой и резкой, что на мгновение стало трудно дышать. Я резко поднялась с кровати, как если бы меня действительно обожгло изнутри. Движение вышло рваным, неуклюжим, и тело сразу же отомстило мне вспышками боли, разбросанными по мышцам, как если бы они напоминали о себе по очереди. Где-то под рёбрами сжалось, в спине отозвалось тупой тянущей волной, в висках тяжело ударило. Я никак не могла поверить, что это всё действительно происходило. Всё вокруг слишком напоминало затянувшийся кошмар — один из тех, после которых просыпаешься в холодном поту и ещё несколько минут не можешь прийти в себя. Только вот этот кошмар уж слишком затянулся. Из груди вырвался короткий, сломанный звук — не то стон, не то выдох. Перед глазами всё поплыло, а затем мир на секунду провалился в темноту — не в полную, а в ту странную, пёструю, которая всегда остается под веками, если слишком сильно потереть глаза. Я даже не сразу поняла, когда передо мной возникло препятствие. Сукуна. Он просто оказался там — большой, неподвижный, перекрывающий весь обзор своей высокой, крепкой фигурой. Я подняла на него взгляд в тот момент, когда он качнул головой и отрицающе хмыкнул, продолжая есть, будто происходящее его вообще не касалось. — Куда ты? Тебе лучше отдохнуть. Посмотри на себя, — ехидно проговорил он, не скрывая нежелания пропускать меня дальше. И этому точно была причина — та, которая только подогрела мою вспыхнувшую панику. Я шатнулась в сторону, пытаясь его обойти, но он почти лениво отзеркалил моё движение, снова перегородив дорогу. — Пусти меня, — выдавила я, предпринимая ещё одну попытку протиснуться мимо на подкашивающихся ногах. Сукуна проигнорировал, продолжая жевать чипсы со скучающим видом, будто ничего не происходило. Не помню, как именно я решилась на это. Возможно, всему виной был адреналин. Возможно — страх за Цумики, который с каждой секундой всё сильнее сжимал все мои внутренности. Я со всей силы ударила его коленом в пах. На мгновение я даже сама не поверила, что действительно это сделала. Последними силами… но всё же. Сукуна грязно выругался и согнулся пополам. Воздух со свистом вырвался сквозь его стиснутые зубы. Удар не был сильным — он просто этого не ожидал. Я и сама не ожидала. Оставив его позади, я рванулась вперед, едва удерживая себя на ногах. Боль вспыхнула сразу, в десятке мест одновременно. В глазах потемнело, мир качнулся, я нашла опору в стене и пошла вдоль неё, пытаясь шагать настолько быстро, насколько это было возможно в моем состоянии. Ладонь скользнула по холодной поверхности. Я почти повисла на ней, тяжело хватая ртом воздух и заставляя себя двигаться дальше. Каждый шаг давался как через воду. Тело не слушалось, ноги путались и подгибались, словно угрожали отказать в любой момент. Голоса становились громче. Я слышала их, но не различала слов. В ушах стоял глухой шум, словно кровь с силой билась прямо о барабанные перепонки, заглушая всё остальное. Я толкнула дверь плечом, и коридор ударил мне в глаза резким светом. Я на мгновение зажмурилась, а потом вылетела туда, почти не чувствуя пола под ногами. За широкой спиной Тоджи я не сразу смогла разглядеть Цумики. Сердце болезненно дернулось, когда глаза наконец зацепились за маленький сверток. Кашимо держал её на руках, неуклюже покачивая, словно совершенно не представлял, что делать с ребёнком. Само его присутствие рядом с ней было неправильным. — Отдайте ее! — голос сорвался прежде, чем язык успел собрать нормальную фразу. Крик прозвучал хрипло, надломленно, но достаточно громко, чтобы их разговор мгновенно оборвался. Все обернулись. Кашимо чуть приподнял бровь, глядя на меня так, будто совсем не ожидал здесь увидеть. — О, Боже… Кто испортил такое милое личико? — с показным осуждением протянул Махито, глядя на моё лицо. Вопрос, конечно, был риторическим. Все присутствующие знали ответ. Я шагнула вперед, намереваясь отобрать у Кашимо ребенка, но Тоджи преградил мне дорогу, перехватывая на полпути. Краем глаза я заметила Сукуну, тоже вышедшего в коридор. Тот всё ещё морщился и потирал пах ладонью, однако выглядел скорее веселым, чем злым. Как всегда. — Отдай мне её! Она моя! — истерично завопила я, пытаясь выпутаться из рук и рвануть в сторону Кашимо. — Вы не можете её забрать! Голос сорвался на плач и дрожал так сильно, что каждое слово будто рвалось из горла, царапало его стенки. Цумики вздрогнула от моего крика и тут же заплакала. Этот звук ударил по мне сильнее всего. Маленькое лицо сморщилось, крошечные ручки беспомощно дёрнулись в воздухе, и коридор в один миг наполнился её отчаянным плачем. — Закрой рот, — резко рявкнул на меня Тоджи, мгновенно меняясь в лице. Кашимо инстинктивно отступил на шаг назад, подальше от меня, чтобы я уж точно до него не дотянулась. Он прижал Цумики к груди и принялся неуклюже её укачивать, явно не понимая, что делает. Это сработало как триггер. — Не смей её трогать! — закричала я так громко, что сама едва узнала собственный голос. — Я убью тебя! Когда Тоджи поднял меня над полом и понёс в сторону ванной, я завопила ещё громче. Я колотила его по плечам, по спине, куда только могла дотянуться. Руки были слабыми, удары — беспомощными, но я продолжала бить снова и снова, словно от этого что-то зависело. — Тоджи, нет! Отдай мне её! Она же ребенок! Он перешагнул порог ванной, поставил меня на ноги и резко толкнул вперёд. Дверь за мной захлопнулась почти сразу. Я успела лишь обернуться, а замок уже щёлкнул. Я бросилась к двери и вцепилась в ручку обеими руками. — Тоджи!!! Крик перешёл в надрывной, почти животный визг. Я дёргала ручку снова и снова, до боли в пальцах, будто могла открыть дверь одной только силой отчаяния. Не получилось. Тогда я начала колотить по ней кулаками. Потом плечом. Потом ногами. Дерево глухо вздрагивало под ударами, но оставалось неподвижным, не желая поддаваться. — Тоджи, пожалуйста! — захлёбываясь слезами, выкрикнула я снова. Голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. — Что ты хочешь, чтобы я сделала?! Что ты хочешь, скажи?! Я всё сделаю! Только не отдавай её! Пожалуйста… — продолжала молить я, прижавшись к двери щекой. — Она же совсем маленькая… Услышав звуки шагов в сторону входной двери, я забилась ещё сильнее, рыдая так сильно, что собственный крик заглушал все остальные звуки. Меня захлестнула паника. Рыдания душили, сбивали дыхание, превращали слова в бессвязный вой. В какой-то момент я даже начала царапать дверь ногтями, совершенно не осознавая, что делаю. Шероховатая древесина беспощадно сдирала ногти слой за слоем. Сначала я не замечала этого. Не замечала, как ломаются ногтевые пластины, как они надрываются у самого края, а под ними проступает кровь. Она медленно стекала по пальцам, собираясь в тёмные капли и оставляя на светлом дереве рваные багровые полосы. Я видела всё это. Видела кровь. Видела воспалённую, оголённую плоть там, где ещё недавно были ногти. Но боли не чувствовала. Не знаю, сколько это продолжалось. Минуты растягивались в бесконечность, складываясь в мучительно долгие часы. Истерика выжгла из меня все силы, оставив лишь дрожащую оболочку тела. Каждый вдох давался с трудом. Лёгкие горели так, словно я вдыхала раскалённый воздух. Мышцы сводило от напряжения, тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, а перед глазами всё чаще вспыхивали и расплывались тёмные пятна. Постепенно адреналин отступал. И вместе с этим возвращалась боль. Сначала глухо заныли рёбра. Потом где-то под правым боком, в районе печени, развернулась тупая, тянущая судорога, заставившая меня выдохнуть сквозь зубы и замереть. Словно каждое место, куда пришелся удар или пинок, по очереди напоминало о себе. Боль неспешно расползалась по всему телу, возвращаясь в каждую мышцу, в каждый сустав, в каждую клетку измученного тела. Там, где ещё недавно бушевал адреналин, притупляя ощущения и даря обманчивую силу, теперь оставалась лишь ноющая тяжесть травм. За дверью стало тихо. Вероятно, они ушли. Вместе с Цумики. От этой мысли мутило, словно я никак не могла смириться с тем, что это всё происходило на самом деле. Казалось безумием, что всего за сутки вся моя жизнь перевернулась с ног на голову. Спина скользнула по двери, и я медленно осела вниз, уступая тяжести собственного тела. Гладкая плитка встретила меня ледяным холодом, который мгновенно обжёг оголённые бёдра и заставил вздрогнуть. В голове не было ни плана, ни понимания, что делать дальше. Только звенящая пустота и страх перед будущим. Страх от мысли, что со всем этим придётся справляться одной. И я очень сильно сомневалась, что смогу. Я должна была сейчас сидеть в больнице рядом с Чосо. Вместе с Цумики. Держать его за руку, ждать новостей врачей, надеяться на лучшее. А вместо этого я сидела на полу собственной ванной комнаты, временно превратившейся в личную тюремную камеру. Я уставилась на мраморный рисунок на полу и попыталась сосредоточиться, собрать мысли в кучу, чтобы придумать хоть какой-то план. И чем больше я думала, тем безвыходнее казалась ситуация. Я даже не знала, куда увезли моего ребенка. Вряд ли младенца стали бы держать в элитном борделе, где детский плач раздражал бы клиентов. Но даже в этом я не была уверена. Сколько бы я ни перебирала варианты, все они неизменно сводились к одному: сначала нужно было выбраться из квартиры. А дальше уж… как пойдет. Проблема заключалась в том, что я понятия не имела, как именно это сделать. Судя по всему, Тоджи пока никуда не собирался. Временами из квартиры доносились его тихие, размеренные шаги. От одного этого звука внутри всё сжималось. Погрузившись в размышления, я откинула голову назад и прислонилась затылком к дверному косяку. Именно тогда мой взгляд зацепился за мутное отражение в стекле душевой кабины напротив. Даже без четкости отражения было видно, насколько сильно пострадало лицо. Левая сторона распухла, а скулу затянул тёмный синяк, расползающийся почти до виска. Под глазом наливалась тёмная синева, а сам глаз был заплывшим до такой степени, что белое глазное яблоко стало красным от крови. Я отвернулась. Меньше всего мне хотелось разглядывать себя и вспоминать то, что произошло за последние сутки. Время тянулось мучительно медленно. Я просидела так очень долго, почти не двигаясь. С каждой минутой боль становилась всё настойчивее, не позволяя забыть о себе ни на секунду. И в конце концов я не выдержала и поползла к шкафчику с аптечкой. Обезболивающее помогло — хотя и не так сильно, как хотелось бы. Но и этого пока было достаточно. Теперь я хотя бы могла не сбиваться с мысли при каждом вдохе.***
Я лежала на полу, свернувшись в позу эмбриона, когда до меня донёсся тихий щелчок замка. Всё внутри мгновенно сжалось. Я замерла. Плана у меня по-прежнему не было, поэтому единственное, что пришло в голову, — притвориться спящей. Возможно, так я могла бы избежать хотя бы части того, что могло последовать дальше. Я изо всех сил старалась дышать ровно, хотя сердце колотилось так сильно, что, казалось, его удары должны были быть слышны во всей квартире. Некоторое время ничего не происходило. А затем за спиной раздался его тяжёлый вздох. Спустя мгновение тёплые руки скользнули под моё тело и без особых усилий подняли с пола, собрав в охапку. Меня всю болезненно качнуло. Где-то под рёбрами тут же вспыхнула тупая боль, но я заставила себя не реагировать, полностью расслабившись и позволяя конечностям безвольно болтаться при каждом движении. Голова бессильно упала ему на плечо, щека коснулась тёплой кожи шеи. В нос проник терпкий, мускусный запах его кожи, которую после всех занятий, похоже, так и не удостоили душем. Тоджи ничего не сказал. Даже не стал проверять, в сознании я или нет. Я продолжала лежать неподвижно даже тогда, когда кожу коснулась прохладная ткань постельного белья. Тоджи осторожно уложил меня на кровать. Несколько секунд ничего не происходило. Я чувствовала его присутствие совсем рядом. Он замер у самого лица, нависнув так, словно разглядывал следы гнева, которые же сам и оставил. Затем кровать тихо скрипнула, и Тоджи наконец отстранился. Выждав несколько секунд, я осторожно приоткрыла глаза. Первым делом я прислушалась. Наверное, внутри я всё ещё надеялась услышать кряхтение или сопение Цумики неподалеку. Но его не было. Он действительно её отдал… Я уставилась в панорамное окно. За стеклом медленно просыпался город. Цепочки автомобильных фар тянулись вдоль центральной улицы, напоминая светящихся насекомых, ползущих сквозь серый предрассветный сумрак. Становилось светлее. Наверное, уже наступило утро. На противоположной стороне комнаты скрипнул матрас, и почти следом щелкнула зажигалка. Я рискнула едва заметно повернуть голову. Тоджи сидел ко мне спиной. Обнажённые плечи были слегка ссутулены. Кончик сигареты тлел в полумраке маленькой оранжевой точкой. Прошло всего несколько секунд, и по комнате начал расползаться запах табака. Я продолжала лежать неподвижно, глядя в окно. Каждый вдох давался тяжело. Стоило мне вдохнуть чуть глубже, как под рёбрами что-то болезненно кололо, словно внутри застряли осколки стекла, которые впивались глубже от каждого движения. Из-за этого моё дыхание оставалось неглубоким, рваным и поверхностным. Тишина становилась плотнее. Пока её не разрезал низкий, спокойный голос: — Я знаю, что ты не спишь. Я притихла. Но ничего не ответила. Слова застряли где-то в горле, превратившись в тяжёлый ком, который невозможно было ни проглотить, ни вытолкнуть наружу. — Раньше ты была смелее. А теперь что? Боишься даже заговорить со мной? — тихо, почти разочарованно сказал Тоджи. Он обвел мою фигуру глазами, о чем-то задумавшись, и тогда добавил: — А ты попробуй. Вдруг у тебя ещё осталось какое-то влияние на меня. Я осторожно перевернулась на спину. Тело сразу же запротестовало, отзываясь на движение ноющей болью. Наморщив лоб, я подвинулась ближе к спинке кровати, опираясь на неё для устойчивости. Тоджи бросил через плечо короткий взгляд, будто проверяя, не собираюсь ли я сделать что-нибудь глупое, и снова отвернулся, выпуская в полумрак комнаты тонкую струю дыма. — Где Цумики? Вопрос сорвался с губ раньше, чем я успела его остановить. — Понятия не имею. — Ты собираешься меня шантажировать ею? Тогда просто скажи, чего ты хочешь. Собственный голос показался мне чужим — слишком спокойным для человека, у которого всё внутри разрывалось на части. Я осторожно прижала ладонь к боку, где боль пульсировала раскалённой иглой. Тоджи резко повернулся. На его лице появилось выражение искреннего веселья, словно я только что рассказала ему удачную шутку. Уголки губ дрогнули вверх, складываясь в ленивую, почти полноценную улыбку. — Ты что, поторговаться со мной решила? Кто тебя этому научил? — спросил он, будто умиляясь. Я молча смотрела на него, не позволяя себе реагировать на этот тон. — Шантажировать? Что-то вроде «отдайся мне добровольно или твоя дочь умрет»? — продолжил он, едва сдерживая смешок. — Я тебя умоляю. Ты правда думаешь, что мне нужно использовать такие методы, чтобы чего-то добиться? Он сделал паузу, будто наслаждаясь тем, как слова повисают в воздухе. — Такого не будет, Эри. Лучше просто забудь о ней. Не думаю, что это будет сложно, — сказал он, выдыхая дым. — Вряд ли ты успела к ней сильно привязаться за эти несколько месяцев. — Что это значит? Мужчина устало вздохнул и развернул корпус, полностью повернувшись ко мне передом. — Именно то, что я сказал, Эри. Я не собираюсь её возвращать. Махито продаст её какому-нибудь старому ублюдку или больному фетишисту за приятную сумму. И на этом всё. На мгновение мир внутри меня просто остановился. Будто кто-то вырвал из груди воздух вместе с самой способностью думать. Я резко затрясла головой, отказываясь верить услышанному, цепляясь за единственную мысль, что это ошибка, недоразумение, что он сейчас исправит сказанное. — Нет… — Да, Эри. Да, — он с издевательской готовностью закивал в ответ, повторяя мои движения. — Ты мне не веришь? До пожара я бы этого не сделал. Не смог бы. Но теперь у меня развязаны руки. Ты их мне развязала. Я его уже едва слышала. На одно бесконечно долгое мгновение мне показалось, что душа просто покинула тело, не выдержав услышанного. Сердце забилось так часто и тяжело, что заглушило всё остальное. Дышать стало невозможно — воздух не проходил, застревал где-то в горле. В глазах темнело по краям, пространство сужалось, будто комната медленно смыкалась вокруг меня. Я сползла ниже, на матрас, пытаясь найти удобное положение, которое, возможно, облегчило бы мое состояние. Пальцы немели, и в какой-то момент мне показалось, что я действительно умираю — просто от невозможности вдохнуть достаточно воздуха. Тоджи обошёл кровать и опустился прямо передо мной, так близко, что я почувствовала на коже его дыхание. — Бедняжка, — протянул он с тихой насмешкой. — Опять паничка? И Чосо рядом нет… Какая досада. Я задыхалась, а он смотрел на это спокойно, почти с интересом, будто наблюдал за чем-то предсказуемым. Его взгляд не отрывался, и в этом внимании не было ни тени сочувствия — только холодное, ленивое удовольствие. — Хотя он, наверное, всё равно не стал бы тебе помогать, если бы узнал, что ты профукала вашу дочь, — добавил он тише, наклоняясь ещё ближе и продолжая говорить уже шепотом: — На его месте я бы точно разозлился. Тоджи задержал на мне взгляд ещё на несколько секунд, словно проверяя, справляюсь я и с приступом или нет. Он медленно выпрямился и, подцепив пальцами мой подбородок, заставил приподнять голову. Его большой палец скользнул по коже возле губ — неспешно, почти задумчиво, будто он совершенно не замечал моей отчаянной борьбы за каждый вдох. Ещё немного понаблюдав за мной, он наконец отпустил — словно решил, что всё в порядке и ему можно не вмешиваться. Не проронив больше ни слова, он вышел из спальни. Я мучалась ещё какое-то время. Я сосредоточилась на дыхании, цепляясь за него в страхе, что могу задохнуться, если это не прекратится. Медленный вдох, потом выдох — и так по кругу. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, а грудную клетку сдавливало, словно на неё положили что-то очень тяжёлое. Мысли метались, накатывая одна на другую, но постепенно их шум начал стихать. Спазм отпускал медленно, неохотно. С каждым вдохом воздуха становилось чуть больше. Сердце сбавляло бешеный ритм. Мир перед глазами стабилизировался и перестал расплываться. И тогда из глубины квартиры донёсся голос Тоджи. Он говорил по телефону. — Подъехал? Да, поднимайся. Я невольно прислушалась к разговору, напрягаясь от каждой фразы все больше. Кто должен приехать? Зачем? Спустя несколько минут хлопнула входная дверь, и из коридора послышался голос Хигурумы. Я позволила себе чуть расслабиться. Хоть я и не знала его достаточно хорошо, почему-то я была уверена, что его компания куда спокойнее и безопаснее, чем общество Сукуны, Кашимо или Махито, например. Они обменялись с Тоджи несколькими короткими фразами, смысл которых я не смогла разобрать, и, судя по звуку шагов, разошлись в разные стороны. Хигурума прошел на кухню, а Тоджи быстрым шагом вернулся в спальню. Распахнув дверцы шкафа, он нарушил молчание: — Позаимствую кое-что у твоего мужа. Надеюсь, ты не против, — пробубнил он, вытаскивая первое попавшееся худи. Натягивая его на ходу, он вышел из комнаты. Спустя мгновение хлопнула входная дверь. И квартира погрузилась в напряжённую, давящую тишину.***
Прошло около двух часов. За это время Хигурума так ни разу и не появился в спальне, и я почти начала верить, что он просто обо мне забыл. Сутки без еды и воды давали о себе знать: в голове стоял мутный туман, а мысли то и дело ускользали, растворяясь в усталости. Я долго сопротивлялась сну, сама не понимая зачем. Возможно, потому что не хотела терять контроль над происходящим. Возможно, потому что боялась проснуться и обнаружить, что всё стало ещё хуже. Если это вообще возможно. Но в какой-то момент усталость всё же победила. Я задремала. И словно только этого и ждали. Негромкое покашливание заставило меня вздрогнуть и открыть глаза. В дверном проёме стоял Хигурума. Я посмотрела на него сонным, безразличным взглядом. Рубашка на нём была заметно помята, рукава закатаны до локтей, а несколько верхних пуговиц расстёгнуты. Он выглядел так, будто последние сутки провёл на ногах без единой возможности присесть. Под глазами залегли тени, а в выражении лица читалось плохо скрываемое раздражение. Он вошёл в комнату и поставил рядом с кроватью бумажный пакет, от которого тут же потянуло запахом горячей еды. Запах оказался неожиданно сильным — настолько, что к горлу сразу подкатила тошнота. Я поморщилась и отвернулась. Он серьезно считает, что в такой обстановке кто-то захочет есть? Ума у него, видимо, не больше, чем у Тоджи. Некоторое время Хигурума просто стоял рядом, наблюдая за моим демонстративным игнорированием пакета. Затем устало выдохнул и потёр переносицу. — Мне сказали вас покормить, — тихо произнес он. — Прошло уже много времени. Неужели голод ещё не проснулся? Я тихо фыркнула, раздражаясь его манерностью, которая в нынешних обстоятельствах казалась неуместной и даже комичной. — Хватит выкать. Меня сейчас стошнит. Его брови слегка дернулись, и я подумала, что он сейчас закатит глаза. Однако он воздержался. — Хотите, чтобы я тыкал? — Хочу, чтобы ты не строил из себя добродушного джентельмена. Хигурума вопросительно приподнял бровь. — Твоё окружение всё равно выдает тебя с головой, — закончила я. На мгновение показалось, что он сейчас усмехнётся мне в лицо. Но вместо этого мужчина лишь покачал головой, будто услышал какую-то детскую чушь. — Если честно, мне совершенно нет до тебя дела. Он сунул руки в карманы брюк и устало посмотрел на меня сверху вниз. — Прямо сейчас я предпочёл бы быть дома и спать, а не торчать здесь. Но дружба обязывает. В его голосе не было ни злости, ни желания задеть — только усталость человека, который давно перестал получать удовольствие от чужих проблем. — Просто поешь, пока тебе просто предлагают, — продолжил он после короткой паузы. — Потому что Тоджи вряд ли станет возиться с уговорами. Когда Хигурума уже собирался выйти из комнаты, я всё-таки рискнула попросить. — Ты можешь вызвать врача? Мой голос прозвучал тихо. Я медленно приподнялась, опираясь спиной на изголовье кровати. Хигурума замер у двери. Несколько секунд он стоял ко мне спиной, не двигаясь и не отвечая, словно взвешивал услышанное или решал, стоит ли вообще реагировать на эту просьбу. Потом тяжело выдохнул и обернулся. — Зачем? — спросил он. — Если ты надеешься сбежать или придумала ещё что-нибудь в этом духе… — Нет. Я поморщилась и невольно прижала ладонь к боку, усаживаясь удобнее. — Мне тяжело дышать. И под рёбрами что-то колет… Уже давно. На несколько мгновений между нами повисла тишина. Хигурума внимательно посмотрел на меня, будто пытался понять, лгу я или нет. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на напряжённо сжатых пальцах, придерживающих бок. Затем он прикрыл глаза и сжал переносицу. Так обычно реагируют на очередную проблему, которую совсем не хочется решать. — Почему ты не сказала об этом раньше, когда здесь был Тоджи? — наконец спросил он. Я отвела взгляд и вздохнула. Ответ казался слишком очевидным, чтобы произносить его вслух. Жаловаться на боль тому, кто её причинил? Просить помощи у того, кого боишься? Это было бы странно. Бессмысленно.***
Невысокий мужчина лет шестидесяти с поседевшими висками и уставшим взглядом внимательно выслушал мои жалобы, после чего попросил приподнять свитшот. Пока он осматривал меня, в комнате стояла почти полная тишина. — Похоже на перелом, — пробормотал он, осторожно проводя пальцами вдоль рёбер. Я невольно напряглась. — Да… Парочка. Мужчина слегка надавил на болезненное место. Острая боль тут же прострелила бок, заставив меня шумно втянуть воздух сквозь зубы. — Смещений не вижу, — заключил врач, скорее обращаясь к Хигуруме, а не ко мне. — Но рентген всё равно желательно сделать. Хигурума, всё это время стоявший неподалёку со скрещёнными на груди руками, лишь покачал головой. — Не получится. Я уже объяснял. Тон у него был спокойным, но настолько твёрдым, будто этот вопрос обсуждался заранее и повторяться он не собирается. Врач лишь едва заметно кивнул. Не удивился. Не стал спорить. Будто подобные ограничения давно перестали казаться ему чем-то необычным. — Тогда перевязка и обезболивающее. Больше я здесь ничего сделать не смогу. — Ладно. Хигурума безразлично пожал плечами. Через несколько минут он вышел из спальни, негромко прикрыв за собой дверь. Я проводила его взглядом и только потом посмотрела на врача. Пока тот готовил бинты, в голове крутилась одна и та же мысль. Вряд ли этот человек приехал сюда случайно. Вряд ли он не понимал, куда именно его вызвали. Но другого шанса проверить это и поговорить с кем-то со стороны у меня всё равно пока не будет. — Вы знакомый Хигурумы? — осторожно спросила я. Мужчина на секунду поднял голову. — Скорее знакомый семьи Фушигуро и Зенин. Я разочарованно вздохнула и кивнула. Ответ оказался именно таким, какого я ожидала. Врач продолжил накладывать повязку. — Когда-то я вёл беременность бывшей супруги господина Тоджи, — неожиданно добавил он. — Сейчас наблюдаю супругу его младшего брата. На мгновение я замерла. Надо же. У Наои будет ребёнок. Новость не имела ко мне никакого отношения, и всё же почему-то неприятно царапнула изнутри. Перед глазами мелькнул образ Цумики. Сделал бы Тоджи со своим племянником или племянницей то же самое, что с моей дочерью? Конечно нет. Именно это и раздражало больше всего — не жестокость сама по себе, а ее выборочность. Несправедливость была настолько едкой, что я, казалось, даже почувствовала эту горечь на языке. Хотелось восстановить баланс любой ценой, даже если бы для этого пришлось сделать что-то страшное. На секунду в голову закралась идея, от которой я почти испуганно отмахнулась. — Понятно, — выдавила из себя я. Врач закончил перевязку и помог поправить одежду. После этого он отошёл к своей сумке и начал что-то искать внутри. — Вы кормите грудью? Вопрос застал меня врасплох и вырвал из своих мыслей. — Да… — растерянно ответила я, совершенно забыв про нынешнюю ситуацию. Мужчина кивнул и достал упаковку таблеток. — Тогда старайтесь обходиться без обезболивающего, если получится. Но если боль станет совсем сильной — примите одну таблетку. Я взяла лекарство из его рук. — И ограничьте физическую нагрузку, — продолжил врач. — Никаких наклонов, бега, резких движений. Чем меньше будете двигаться, тем быстрее срастутся кости. На третий или четвертый дней боль может усилиться — это нормально. Порывшись в сумке ещё немного, он вытащил небольшой тюбик. — А это для лица. Синяки и отёк должны пройти быстрее. Я посмотрела на мазь, лежащую у меня на ладони. — Спасибо. Врач лишь коротко кивнул и начал собирать вещи обратно в сумку. Когда я осталась одна, первым делом осторожно вдохнула полной грудью, проверяя, помогла ли перевязка. Глубокий вдох всё ещё отзывался болью где-то под рёбрами, но уже не такой острой, как было раньше. Повязка неприятно стягивала грудную клетку, но зато теперь было не так страшно дышать. Я осторожно пошевелилась и откинулась на подушки. Спустя несколько минут в дверном проёме вновь появился Хигурума. На этот раз не один. На его руках устроился Дзиро. Маленький предатель довольно жмурился, громко мурлыкая, и тёрся мордой о ладонь мужчины, выпрашивая больше внимания. Хигурума машинально почесал его за ухом. Картина выглядела настолько мирной, что почти раздражала. — Скоро Тоджи вернётся, — сообщил он. — А ты так и не поела. — Не хочу. Хигурума тяжело вздохнул и слегка закатил глаза. — Как хочешь. Он сделал паузу и поправил кота на руках. — Завтра мы, скорее всего, снова увидимся. И я очень не хочу снова уговаривать тебя есть. Поэтому окажи любезность: поешь до моего прихода. Мне совсем не улыбается нести ответственность за твой голодный обморок. Я промолчала. Судя по всему, после решения медицинского вопроса настроение у него заметно улучшилось. Или просто мысль о скором возвращении домой делала его куда более терпимым к окружающему миру. Я проследила взглядом за Дзиро, который продолжал самозабвенно мурчать у него на руках. На мгновение я задумалась. Из-за визита врача и всей суеты я даже не попыталась ничего узнать. Было бы жаль упустить такую возможно. — Ты знаешь что-нибудь о Чосо? — решилась спросить я. — Он сейчас в больнице… Хигурума перевел взгляд с котенка на меня. — Допустим. — Просить отвезти меня к нему бессмысленно, я так понимаю? — Абсолютно. Я недовольно вздохнула. Хотя ответ и был ожидаем, отказ все равно вызвал у меня раздражение. — Тогда, может быть… ты сам съездишь и узнаешь, как он? Брови Хигурумы медленно поползли вверх. — Серьёзно? Я промолчала, прикусив язык от его снисходительного, почти надменного тона. Он коротко усмехнулся. — Ты думаешь, Тоджи оставил меня здесь в качестве мальчика на побегушках? — Я ничего не думаю, — устало ответила я. — Просто прошу. Потому что больше просить некого. Слова застревали в горле. — У меня нет телефона. Я ни с кем не могу связаться. Я собиралась поехать к нему ещё вчера… Голос предательски дрогнул. Я быстро подняла глаза, уставившись в потолок в попытке загнать слёзы обратно. — Но Тоджи не позволил, — закончила я тише. — Может быть, он уже очнулся. Или вообще… Я запнулась. Самую страшную мысль произносить вслух не хотелось. — Пожалуйста, — добавила я. Хигурума смотрел на меня несколько секунд. Во взгляде не было сочувствия или раздражение — только безразличие. Я не ожидала от него такой холодной реакции. Внешне он казался более… чутким человеком. — Ты, наверное, ещё не успела заметить, — наконец сказал он, — но на меня не действуют ни слезы, ни жалобные просьбы. Дзиро лениво потянулся у него на руках, на секунду привлекая к себе мой взгляд. — Поэтому нет. Я никуда не поеду. Это не мои проблемы. Ответ прозвучал спокойно. — Мы чужие люди. И к тому же, хоть я до конца и не понимаю, что у вас с Тоджи вообще происходит, я точно знаю, что не должен в это лезть. Я почувствовала, как внутри поднимается злость. — Значит, ты предпочитаешь стоять в стороне и смотреть, как он убивает меня и всю мою семью? Хигурума поморщился. — Какие громкие формулировки. Он устало вздохнул. — Если бы Тоджи действительно хотел тебя убить, мы бы сейчас этот разговор не вели. Ты ведь понимаешь это? — мужчина сдержал паузу. — Я, конечно, не одобряю, когда мужчина поднимает руку на женщину. Но у нас с ним разные взгляды на жизнь. Я не буду вмешиваться в его дела. — Он отдал мою трёхмесячную дочь каким-то ублюдкам и… — Прискорбно. Хигурума перебил меня так резко, что я осеклась. — Но от меня ты чего хочешь? Несколько секунд мы смотрели друг на друга. — Я уже сказала, — процедила я, ещё больше раздражаясь его равнодушием. — Тогда и я повторю. Он поправил кота на руках. — Я не поеду навещать твоего мужа вместо тебя. В комнате повисла тяжёлая тишина. Я уже открыла рот, собираясь продолжить спор, когда по квартире прокатился звук хлопнувшей входной двери. Мы оба невольно повернули головы в сторону коридора. Тоджи вернулся. Хигурума опустил Дзиро на пол и почти сразу вышел из комнаты — так быстро, будто не хотел, чтобы Тоджи застал его наедине со мной. Кот тут же подбежал к кровати. Я похлопала ладонью по одеялу, подзывая его, и Дзиро без колебаний запрыгнул ко мне на колени. Запустив пальцы в мягкую шерсть, я принялась машинально гладить его, пытаясь успокоить собственные нервы. Получалось плохо. Я напряжённо прислушивалась к звукам из квартиры, ожидая возвращения Тоджи. Ждать долго не пришлось.Через несколько минут снова хлопнула дверь. Наверное, Хигурума вышел из квартиры. Тоджи вошёл в спальню без стука, будто был здесь единственным человеком, имеющим право на личное пространство. Куртка полетела на ближайший стул, а сам он бесцеремонно рухнул на кровать рядом со мной. Матрас прогнулся под его весом, и всё внутри мгновенно напряглось. — Скучала? — пробормотал он, не открывая глаза. Я промолчала. Только подтянула колени к груди и сильнее прижалась к изголовью кровати, инстинктивно пытаясь увеличить расстояние между нами. Какое-то время он просто лежал на спине, растянувшими поперек кровати и раскинув руки в ленивой позе. Его грудь медленно поднималась и опускалась, выдавая ровное дыхание. В нём что-то изменилось. Возможно, дело было в усталости, которая отчётливо читалась на его лице, а может, в том, что за несколько часов он просто остыл. Как бы то ни было, сейчас он выглядел заметно спокойнее, чем утром. И хотя полностью расслабиться рядом с ним я всё равно не могла, где-то глубоко внутри всё же шевельнулось слабое облегчение. Просто потому, что он больше не казался человеком, готовым наброситься на меня в любую секунду. Тишина растянула минуты в часы. Тоджи лежал с закрытыми глазами, а я продолжала сидеть неподвижно, машинально поглаживая Дзиро. Время шло очень медленно, пока его голос наконец не нарушил затянувшееся молчание. — Разомни мне плечи. Голос звучал устало, но приказом от этого быть не перестал. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. Из всех возможных требований это было последним, чего я ожидала. Некоторое время я продолжала сидеть неподвижно, не сводя с него взгляда и надеясь, что он просто пошутил. Не дождавшись ответа, Тоджи лениво сел и медленно стянул с себя худи. Ткань упала куда-то на пол, а передо мной оказалась его широкая спина. Загорелую кожу покрывали редкие родинки, разбросанные без всякого порядка, словно кто-то рассыпал их случайно. Мышцы под кожей были расслаблены, плечи слегка опущены — настолько непривычное зрелище, что на мгновение я просто застыла. Я находилась в его слепой зоне. Мысль пришла сама собой. Если бы только у меня был нож или просто что-нибудь острое… Взгляд нервно скользнул по сторонам: тумбочка, стакан воды, подушки. Ничего полезного. — Ну? — нетерпеливо бросил Тоджи, так и не обернувшись. Я стиснула зубы. Внутри сталкивались два чувства. Один голос настойчиво советовал не злить его и просто сделать то, что он требует. Второй захлёбывался от ненависти при одной только мысли о том, что придётся прикоснуться к нему по собственной воле. И чем дольше я смотрела на его спину, тем сильнее понимала, что именно ненависть удерживает меня на месте. Деваться теперь действительно было некуда. Пока я оставалась отрезанной от внешнего мира, правила здесь устанавливал он. И как бы ни хотелось думать иначе, выбор у меня был довольно простой: подчиниться или снова оказаться под его тяжёлой рукой, рискуя не дожить до момента, когда всё это хоть как-то прояснится. Я нервно сглотнула, пересохшее горло болезненно отозвалось, и медленно, на коленях, приблизилась к его спине. Дыхание тут же сбилось. Тугая повязка на грудной клетке не позволяла вдохнуть глубоко, оставляя только короткие, поверхностные глотки воздуха, от которых внутреннее напряжение только усиливалось. Я осторожно положила ладони на его плечи. Трапециевидные мышцы под пальцами оказались неожиданно твёрдыми, почти каменными, и даже под усилием не сразу мне поддались. Я встала на колени ровнее, пытаясь найти опору, и надавила сильнее. — Сильнее, — бросил Тоджи почти лениво, но с тем тоном, в котором не было просьбы. Я стиснула зубы и усилила нажим. От напряжения заныли собственные руки и плечи, ушибленные места отозвались тупой болью, а пальцы с ободранными ногтями начали нещадно гореть. Но я продолжала, заставляя себя не останавливаться, вдавливая пальцы глубже и надеясь, что это сработает. — Я же сказал сильнее, — раздражённо произнёс Тоджи, видимо, совсем не чувствуя эффекта. — Ты специально пытаешься меня разозлить? Я вздрогнула, но всё-таки попыталась увеличить давление, хотя руки уже дрожали от напряжения и почти не слушались. Спустя несколько мгновений всё-таки стало чуть легче — мышцы под пальцами наконец начали поддаваться, нехотя, но всё же отпуская застарелое напряжение. Я едва заметно выдохнула, чувствуя, как с каждым движением становится немного проще. Если бы эффекта не было, последствия, вероятно, были бы для меня очень неприятными. Тоджи издал усталый вздох, больше похожий на слабый стон, вырвавшийся непроизвольно. Я разминала его плечи так долго, что собственные руки начали ныть, будто я работала ими без остановки целые сутки. Никогда бы раньше не подумала, что массаж настолько энергозатратный и тяжелый процесс. Спустя какое-то время линия его шеи и плеч стала заметно мягче, менее зажатой, а мышцы стали охотнее поддаваться моим рукам. — Да… вот так, Эри, — хрипло произнёс Тоджи. — Хорошая девочка. Я замерла на долю секунды — слишком коротко, почти незаметно. Но достаточно, чтобы сбиться с ритма. Я быстро опустила взгляд и продолжила движения, заставляя себя не реагировать, будто его слова ни капли меня не смутили. Прошло несколько мучительно долгих минут, и тишину снова нарушил его голос — уже не ленивый и усталый, а заметно собранный, с тем спокойствием, в котором чувствовалась сдержанная злость. — Значит, ты хочешь навестить своего обожаемого Чосо? — произнёс Тоджи так, будто уточнял нечто незначительное. На секунду я застыла. Только потом до меня дошло. Камера. Я почти забыла о ней. Получается, разговор с Хигурумой он слышал полностью. Я замерла, перестав двигать руками. Пальцы всё ещё лежали на его плечах, но я их не чувствовала. — Я просто хотела узнать, как он… — начала я осторожно. — Конечно, — перебил он ровно. — И поэтому ты решила обратиться с этим к Хигуруме, а не ко мне. Он медленно отстранился от моих рук и сел ровнее. Повернулся ко мне не сразу — сначала будто давал себе время остыть, а уже потом посмотрел. Взгляд был таким тяжелым, что на мгновение я даже поверила, что действительно сделала что-то не так. — Советую тебе быть аккуратнее со своими желаниями и разговорами, — произнёс Тоджи тише, но жёстче. — Иначе твой дорогой Чосо может не дожить до вашей встречи. Он на секунду отвёл взгляд, раздражённо вздохнул и продолжил, уже менее ровно: — Ты думаешь, я вообще планировал оставлять его в живых? Ты слишком хорошего обо мне мнения. Он усмехнулся без веселья. — Ему просто повезло. А я не стал заканчивать всё только потому, что понадеялся на твоё благоразумие. Пауза вышла короткой, но неприятной. — Мы были с ним близки, если ты вообще об этом помнишь, — добавил он холоднее, — так что… конечно, я не хочу его убивать. Но из-за тебя, честно говоря, я начинаю жалеть, что не сделал этого сразу. Слова повисли в воздухе, как предупреждение, которое нельзя было игнорировать. — И что дальше? — вырвалось у меня раньше, чем я успела остановиться. — Что ты собираешься потом делать? — Издеваться над тобой буду. Что ж ещё, — сказал он так спокойно, будто это был очевидный ответ. И только по тону можно было понять, что это не шутка. — Ты мне, может, не поверишь, — саркастично начал он, — но мне доставляет невероятное удовольствие видеть твое озлобленное и недовольное лицо, когда ты подо мной. Я даже пробовал отвлечься. Пару раз с другими женщинами. Но всё не то. Он на секунду замолчал, будто оценивая собственные слова. — Даже после того, что ты сделала, я всё равно хочу иметь тебя рядом. Если бы это было не так, я бы давно от тебя избавился, потому что… честно говоря, ты меня уже порядком подзаебала, — смирившимся, но слегка веселым тоном сказал Тоджи, вздыхая. — Но как я могу убить единственную женщину, на которую у меня стоит? Было бы очень глупо, согласись? Я поморщилась от его откровения, будто слова были физически неприятны. А потом слова сорвались сами. — Тоджи… Я просто хочу, чтобы ты вернул Цумики. Пожалуйста, — взмолилась я. — Я сделаю всё, что хочешь. Только забери её назад. Тяжело сглотнув, я тихо добавила: — Она же мой ребенок. Неужели у тебя нет сердца? На мгновение в комнате стало тише. Тоджи медленно поднялся с кровати, вздыхая так, будто разговор со мной его очень утомил. — Ты и так сделаешь всё, что я хочу, — холодно отрезал он, даже не повышая голоса. Он больше ничего не сказал — просто вышел из комнаты, оставив меня обдумывать его слова в одиночестве. До того момента внутри меня еще жила надежда, что всё можно исправить — если просто согласиться на все его условия, найти правильные слова, надавить на жалость. Казалось, если действовать осторожнее, можно будет обойтись без крайностей. Теперь это ощущение исчезло. На этот раз с ним ни за что не получится договориться.***
— Надеешься заморить себя голодом? — ровным тоном спросил Тоджи, бросив взгляд на нетронутую еду в моей тарелке. — Я затолкаю тебе всё это в глотку, если нужно будет. Так что бери и ешь, пока у меня заняты руки, — договорил он, нанизывая мясо на вилку. Он говорил спокойно, почти лениво, и именно это делало угрозу убедительной. Я невольно напряглась. Аппетита не было вовсе — несмотря на то что я не ела больше суток, горячая еда передо мной вызывала только отстранённое раздражение. Мысли цеплялись не за голод, а за завтрашний день, за боль в теле, которая после перевязки стала лишь отчётливее. К ней добавилось непривычное ощущение — распирающая и болезненная тяжесть в груди, будто кожа вот-вот лопнет от давления. Чувствительная плоть набухла от молока и отзывалась тупой, тянущей болью при малейшем движении или касании. Я никогда с этим не сталкивалась, поэтому даже не знала, что делать. Логика подсказывала мне попробовать просто сцедить молоко в ванной, но я боялась, что не смогу пересилить боль и сделать это самостоятельно. Когда тарелка Тоджи опустела, он откинулся на спинку стула и закурил. За эти дни запах сигарет стал настолько привычным, что казалось, он уже не выветривается из квартиры. Дым быстро заполнил пространство, смешался с запахом еды и окончательно сбил остатки моего аппетита. Он наблюдал за мной, оперевшись локтем о стол, с тем спокойным вниманием, которое у него появлялось время от времени. — Сегодня я устал, — сказал он наконец. — Радуйся. Он сделал затяжку и перевел взгляд на клубок дыма, возникший перед его лицом. Словно курение было куда интереснее разговора. — А завтра я возвращаюсь домой и вижу тебя на кровати — голой, побритой и помытой. Желательно без недовольной физиономии. Поняла? Я едва не поперхнулась едой, резко вдохнув и на секунду забыв, как глотать. Кашель тут же отдался болью в рёбрах, заставив меня наморщиться и стиснуть зубы. Ложка застыла на полпути ко рту, а внутри неприятно сжалось, будто я услышала что-то настолько мерзкое, что захотелось вылезти из собственной кожи. Не сказав больше ни слова, Тоджи встал из-за стола и подошел к окну, продолжив курить в тишине. Вечером мне всё-таки удалось немного сцедить молоко и хотя бы частично снять давящее, болезненное ощущение в груди. Но Тоджи не позволял надолго запираться в ванной, и закончить всё нормально я не успела.***
Ночью я так и не смогла уснуть. Сзади, слишком близко, наваливалась тяжёлая рука, а горячее дыхание у затылка не оставляло ни единого шанса расслабиться. Пока тело постепенно сдавалось усталости — сознание продолжало держаться в напряжении. И так до самого утра. Утром Тоджи дождался Хигуруму и снова ушел, как и обещал. И тут в голове у меня начался настоящий хаос. Я не знала, сколько времени продлится его отсутствие. Час? Несколько? Полдня? Это незнание давило сильнее, чем сама ситуация. Я боялась не успеть. Боялась упустить шанс, который, возможно, был единственным. Ведь маловероятно, что Тоджи и дальше продолжит отлучаться из дома, регулярно оставляя меня на Хигуруму. Пока Хигурума был в ванной, я быстро переоделась в более удобную одежду, стараясь выглядеть так, будто это обычное утреннее действие. На случай, если Тоджи действительно следил через камеру — о местоположении которой я до сих пор ничего не знала — это должно было выглядеть максимально невинно, чтобы не вызвать у него никаких подозрений. Самым сложным было решиться. Я взяла с комода в коридоре тяжёлую бронзовую статуэтку. Сбоку от двери ванной я заняла место так, чтобы оказаться за ней в момент её открытия. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно даже на другом краю квартиры. На всякий случай я достала из комода и перцовый баллончик — маленький, на первый взгляд даже бесполезный, но всё же он был страховкой на случай, если всё пойдет не по плану. Надежда была и на то, что коридор не попадал в поле зрения камеры. Почему я была в этом почти уверена. Из ванной донёсся звук смыва воды. Потом щелчок замка. Дверь открылась, и в коридор вышел Хигурума. Я ударила сразу, не давая себе времени на сомнение. Движение вышло неточным — из-за разницы в росте я не дотянулась до затылка, и удар пришёлся ниже, по шее или плечу. Хигурума резко развернулся, рефлекторно хватая меня за запястье, и в этот момент всё внутри сорвалось в одну точку. Я вырвала руку, почти не думая, и щедро распылила перцовый баллончик прямо ему в лицо. Он сгорбился и закрыл лицо руками, выдавая поток такого отборного мата, которого я не слышала даже от Сукуны. Это был первый раз, когда из уст этого спокойного и вежливого на первый взгляд мужчины вырвалось что-то настолько грубое. Его хватка на мне сразу ослабла, и я ударила статуэткой снова. На этот раз точнее — прямо в затылок. И ещё раз — чтобы убедиться, что я не промахнулась в первый. Он пошатнулся, опустился на колени и замертво рухнул на пол. На несколько секунд вокруг стало так тихо, что у меня зазвенело в ушах. Я стояла над ним, не двигаясь и чувствуя, как дрожат пальцы. Дыхание сбилось, а рёбра, противясь моим движениям, сразу отозвались острой болью, которую я почти не замечала, пребывая в ступоре из-за шока. В голове было пусто и шумно одновременно. Каштановые волосы в месте удара стали блестеть, и вскоре по его шее потекла густая кровь. Окровавленная статуэтка выпала из моей руки и глухо ударилась о пол. В моменте я испугалась, что убила его. Слишком уж напугал меня вид крови из его головы. Я заставила себя опуститься и проверить пульс. Всё внутри замерло в ожидании. Пульс был. Слабый, но ровный. Я с облегчением выдохнула, едва не теряя сознание от эмоций. Не теряя времени, я обыскала его карманы и нашла ключ. Потом, почти на автомате, бросилась в спальню. Если Тоджи просматривал камеру прямо сейчас, то времени у меня было катастрофически мало. С этими пониманием я быстро схватила папку с документами из тумбочки, и сгребла банковские карты, включая ту, что дал Наоя. На обратном пути взгляд зацепился за Дзиро. Он сидел в коридоре, маленький и растерянный, совершенно не понимающий, что происходит. Я замерла. Зная Тоджи, оставить его здесь с ним я не могла. Я быстро подхватила котёнка, прижимая его к себе, и, зажав документы в другой руке, вышла из квартиры. Свет на улице ослепил меня. На несколько секунд я просто застыла посреди улицы. Голова от шока опустела настолько, что я впала в ступор, совершенно не понимая, что должна делать дальше. Я стояла с Дзиро на руках и растерянно смотрела по сторонам, словно только что очнулась после долгого сна и не понимала, где нахожусь. Люди проходили мимо, занятые своими делами. Кто-то разговаривал по телефону, кто-то спешил по своим делам. Никто не обращал на меня внимания, несмотря на мой внешний вид. Неподалёку стояло такси. Я направилась к нему почти машинально и забралась на заднее сиденье, крепче прижимая к себе кота. — Здравствуйте. Куда едем? Водитель обернулся через плечо и внимательно посмотрел на меня. Я открыла рот и замолчала. А действительно… Куда? Дыхание всё ещё сбивалось после бега. Сердце колотилось где-то в горле. Я попыталась собраться с мыслями, но их было слишком много. Водитель продолжал смотреть на меня с подозрением. И его трудно было за это винить. Я выглядела ужасно. Лицо всё ещё покрывали синяки, волосы грязные и спутанные, на пальцах вместо аккуратных ногтей воспалённые раны. Да и выражение лица наверняка было таким, будто я только что сбежала с места преступления. Если подумать, то почти так оно и было. На минуту в салоне машины повисла тишина. Я напрягла голову. Все мысли в итоге свелись к одному человеку — Годжо. Других вариантов у меня попросту не было. Только вот адреса я не знала, лишь отдаленно помнила район. Его я и назвала. Водитель тяжело вздохнул и тронулся с места. По дороге он ещё несколько раз пытался уточнить улицу или номер дома, но я лишь качала головой, не в силах вспомнить ничего больше. Каждый новый вопрос заставлял чувствовать себя всё более нелепо. К счастью, когда за окном начали появляться знакомые высотки, память наконец сработала. — Здесь остановите. Я быстро протянула деньги. Кажется, купюра была заметно больше нужной суммы, но ждать сдачу я не стала. Дверь захлопнулась за моей спиной. Дзиро недовольно заворочался у меня на руках. Я держала его лишь бы как. — Потерпи ещё немного, — пробормотала я, неуклюже поправляя его. Кот посмотрел на меня с явным осуждением. Я двинулась вдоль одинаковых домов, внимательно разглядывая подъезды. Каждый дом казался знакомым, но всё не то. Лишь спустя несколько минут я, наконец, увидела нужную дверь. Убедившись, что не ошиблась, я дождалась человека, выходившего из подъезда, и проскользнула внутрь прежде, чем дверь успела закрыться. Внутри стало немного спокойнее. Некоторые детали я вспомнила сразу: запах лаванды в холле, светлая глянцевая плитка, широкие лифты. Я была здесь всего однажды, но, увидев знакомую обстановку, окончательно убедилась, что пришла правильно. Поднявшись на нужный этаж, я почти сразу нашла знакомую дверь. Под ней по-прежнему не было коврика, в отличие от соседних квартир. Я осторожно опустила Дзиро на пол и нажала кнопку домофона. Ничего. Тогда я постучала. Много раз стучала. Минуты тянулись мучительно медленно. Дзиро сначала исследовал общий коридор, обнюхивая стены и углы, а потом, устав, устроился возле моей ноги. Я тоже постепенно сползла на пол рядом с дверью, подтянув колени к груди и крепче прижав к себе папку с документами. Оставалось только ждать и надеяться, что я не ошиблась, что Годжо всё ещё живёт здесь и не успел переехать за всё то время, что мы не контактировали, и, конечно, что Тоджи ещё не знает, где меня искать. Вряд ли он решит, что я пойду к кому-то из его бывших или нынешних подопечных. Это было бы слишком глупо… Бессонная ночь давала о себе знать всё сильнее. Глаза закрывались сами собой. В какой-то момент я перестала бороться с усталостью, прислонилась головой к стене и незаметно провалилась в сон. Из тяжёлой дремоты меня вырвало осторожное прикосновение к щеке. Кто-то легко похлопывал меня по лицу, пытаясь разбудить. — Эй. Просыпаемся. Я резко открыла глаза. Первым, что увидела, были белые волосы. Потом — знакомые голубые глаза. Несколько секунд я просто смотрела на него, не до конца веря, что это происходит на самом деле. После всего пережитого появление Годжо казалось почти нереальным. Сердце болезненно сжалось от облегчения. Я вскочила слишком резко и тут же поморщилась от боли в рёбрах, чувствуя, как от долгого сидения затекли все мышцы. Слова уже рвались наружу. Я собиралась рассказать всё сразу — про Тоджи, про Цумики, про свой побег, про Хигуруму, которого оставила лежать без сознания на полу квартиры. Но Годжо не дал мне открыть рот. Его лицо мгновенно стало серьёзным. Быстро отперев дверь, он первым делом окинул взглядом пустой коридор, задержавшись на лифте чуть дольше, чем было нужно. Убедившись, что никого больше нет, он распахнул дверь шире и коротко кивнул мне внутрь. — Заходи.
