Ушастый нянь

      Шастун был определённо не готов к наплыву детей. Абсолютно нет. Хотя, когда изначально они обсуждали с Арсом эту тему, он клятвенно заверял, что справится, что переживать не о чем. Есть о чем, как оказалось. Спасибо, что Катя рядом, иначе к дёргающемуся глазу присоединился бы ещё какой-нибудь нервный тик.       Вчера вечером Попов огорошил его новостью, о которой забыл упомянуть ранее. Возраст, видите ли. Оказалось, что у семей Поповых-Матвиенко-Позовых-Добровольских образовалась традиция с появлением детей. Каждый год за три дня до праздника они сплавляют наследников к кому-то из друзей, чтобы другие отдохнули. А после встречают Новый год у Арсения дома, так как остальные живут в квартирах, и места там не так много. Стоит ли говорить, что в этот раз пришла очередь Попова «отдуваться»?       Вот только сам Арсений — наглый плут — свалил на работу, оставив Антона и Катю с пятью детьми. Бедные многодетные родители. За прошедшие шесть часов маленькие подрыватели нервной системы успели практически уронить ёлку; разбить напольную вазу, на которую так часто покушалась Печенька, но не успела; превратить игровую в сплошной хаос и попытаться устроить в коридоре на втором этаже мыльную дорожку для катания. Благо, Катя успела изъять шампунь на стадии розлива его по полу.       Позова предложила выпить вина для успокоения, но Шаст побоялся, что в таком случае концентрация внимания у него точно снизится как минимум на половину. А этого допускать было нельзя. Поэтому единогласным решением они быстро собрали детей, одели и вывели во двор. Все-таки разнести ледяную горку будет сложнее, чем расшатанные нервы надзирателей.       Катя уходит с бандой, пока Шастун остаётся в доме, чтобы немного прибраться. Из-под дивана вылезает Кнопа. Быстро оценивает ситуацию, повертев головой во все стороны и на полусогнутых лапках перебежками добирается до миски. Да, такой стресс, определено, нужно заесть. Антон согласен с этим, а потому закидывает в рот жменю кешью. И, пока протирает гарнитур, пытается понять, куда делась Печенька.       Он, наивный, думал, что котята подружатся. Что будет как в тех милых рилсах, но нет. Реальность оказалась жестокой. Печенька первое время жутко ревновала и не принимала младшего собрата. Кнопа же совсем этого не замечала. И постоянно пыталась играть с ней, за что получала лапой по носу. Старшая же кошка, в свою очередь, получала нагоняй от Кьяры. И так по кругу. В выигрыше оставалась только маленькая засранка, которая меньше, чем через две недели освоилась и начала наглеть. Чего только стоил тот день, когда Арсений вернулся с работы и застал её, катающуюся на шторах блэкаут. Криков было…       Но сегодня семейство кошачьих сплотилось против общего врага. Дети замучили их ещё в первый час, поэтому, переглянувшись, кошки на всех парах умчались в свои убежища. Антон пытается понять, куда запропастилась Печенька, когда нижняя дверца шкафчиков начинает ходить ходуном. Спустя мгновение показывается темная мордочка.       — Так вот, где ты пряталась, — выдыхает Шастун, посмеиваясь. — Выходи, тут чисто, — на пару мгновений усы снова пропадают в спасительной полутьме, после чего появляется передняя лапа в носочке. И, судя по тому, что в последнее время их дом, милый дом, можно смело называть с приставкой дур-, Антон бы не удивился, если бы в её лапке было диагностическое зеркальце дантиста. Ну, чтобы оценить обстановку. — Иди сюда, — он ловко подхватывает взъерошенный комок и прижимает к плечу, мягко поглаживая напряжённую спинку.       Учуяв знакомый запах, кошка начинает тыкаться прохладным носом в шею. Прирученным и одомашненным не нужно много времени, чтобы понять: угроза миновала. В повадках Печеньки нет недоверия или сомнений. Вот бы у людей было так просто, думает Шастун, баюкая пушистого члена семьи. Кстати, о семье. И, главным образам, о членах.       Конечно, он не собирался звонить Попову, чтобы топать ногами и возмущаться такой махровой подставе в виде Кьяры, умноженной на пять. Наверное, просто привык, что в минуты раздрая и плохого настроения можно прижаться к Арсению и точно так же уткнуться носом в его шею. И в кольце сильных рук почувствовать себя в безопасности.       — Шаст, в трёх словах, — мягко произносят в трубку. Попов не скинул, не проигнорировал. Да он — как всегда — катастрофически завален работой, но пару минут находит, и Антон буквально физически чувствует, что его обычный миндалевидный разрез глаз начинает приобретать форму сердечек. Ну что ж, сам напросился.       — Хочу твою задницу, — Печенька приподнимает мордочку и ошарашено смотрит на Шастуна. Он сам в шоке. Однако мысль о том, что в данный момент Арсений, судя по всему, проглотил свой гениальный ответ и, потрясённый вышесказанным, переваривает, придаёт смелости. — Ну, ты сам просил краткий пересказ, — Антон даже плечом невинно пожимает. За что боролся, как говорится.       — Эм, подожди. Оксана, пять минут меня нет, — Шастун слышит, как секретарь начинает что-то убедительно доказывать, но её резко прерывает раздражённый голос, приправленный предвкушением. — Хорошо, три минуты. Представь, что я умер, и не оскверняй мой хладный труп своим чрезмерным вниманием, — звук захлопнутой двери. — Антон! — это уже ему, и рык Попова проходится волной наслаждения по телу. Он аккуратно опускает кошку на спинку дивана, не желая делать её свидетелем своего состояния и ныряет в прачечную, отмахиваясь от мысли, что, очевидно, Катю уже закопали в сугроб по самые брови. — А если не в трёх?       — В смысле? — включает дурачка Шастун. Ну, а что? Ему одному страдать, что ли?       — Блять, кот, ты нарываешься, — шипит Арсений. Но Антон ощущает в гневных словах бескрайнюю ласку и чёткое желание. И откровенно рад нарываться. — Давай, усложни своё простое предложение, ну я не знаю, однородными членами, вводными словами, эпитетами. И контекста бы побольше, а то я ночью наглядно покажу тебе, как это прозвучало!       — Эпитетами? — «болванизм» зашкаливает, и Антон, продолжая мучить щеку изнутри острыми зубами, палит уже без разбора. — Хочу твою сексуальную задницу, — и сразу же на том конце различает сдавленный звук: то ли Попов подавился, то ли задохнулся, и решает сжалиться. — Рядом. Ты разве не должен уже быть дома? — последние слова произносит совсем тихо.       — Шаст, — обречённо тянет Арсений. — Прости, но мне придётся задержаться. Мы решили с Димоном психануть и доделать все дела сегодня. Завтра с утра у нас с Пашей встреча, и к обеду я буду весь твой. Более того, за мамой в аэропорт я отправил Илью, чтобы не терять время.       — Арс, я переживаю, — чтобы скрыть нервозность, Антон начинает переставлять местами контейнеры с порошком и капсулами для стирки, — вдруг я ей не понравлюсь.       — Кот, ты чего? Как ты можешь ей не понравиться, — Шастун практически мурлычет от такого обращения, но страх перед знакомством вызывает лишь желание шипеть и разодрать что-нибудь. — Какой нормальный человек способен не влюбиться в тебя с первого взгляда?       — Знаю одного, — не без улыбки протестует Антон. — Забыл, на каких эмоциональных качелях катал меня, когда я только пришёл? Твоё настроение скакало от «придушу» до «уволю нахрен»!       — Шастун, ты вроде учитель младших классов, — бархатный смех Попова скользит по коже и точно касается эрогенных зон, так, что Шастуну становится сложно дышать. — Как ещё мальчики проявляют внимание по отношению к предмету воздыхания?       — Так это были знаки внимания? — хмыкает Антон. — Какой-то продвинутый уровень.       Прости, Катя, я потом тебя откопаю.       — Именно так. Три минуты истекли, — слышит Шастун в трубке голос секретаря. — Я пойду работать, иначе злая мегера Оксана откусит мне голову. Ты помнишь, кстати, что мы завтра с пацанами пьём у Серёги?       — Да, ты говорил про вечеринку, — Антон покидает своё «тайное убежище» и, зажав телефон между плечом и ухом, натягивает кроссы. — В котором часу ты идёшь туда?       — Не идёшь, а идём, — спешно исправляет его Арсений. — Мы с тобой идём. К восьми.       — Я думал, это закрытая вечеринка, — Шастун натягивает пуховик и, поразмыслив, словно с Поповым они общаются по видеосвязи, завязывает на шее шарф. — Будете только вы вчетвером.       — Так было, пока у меня не появился мужчина, — еле слышно говорит Арсений, видимо, чтобы не услышала Суркова. — И, в конце концов, кто меня пьяного будет укладывать в постель?       — Слова «ты» и «постель» в одном предложении звучат очень возбуждающе, — только успевает произнести Антон, как в его лицо врезается снежный шарик.       Телефон спустя пару секунд оказывается в кармане, так как на прощания ни у одного, ни у другого нет времени и возможности. Шаст пытается сдвинуть брови, пока вычисляет «снайпера», но хмуриться не получается. Роберт вытаскивает из сугроба Тео, который по пояс увяз в снежном плене. Катя поправляет на Софе шапочку, которая кое-как держится на макушке, совершенно не покрывая взмокшую голову. А Савина и Кьяра стоят к нему спиной, смотрят куда-то в сторону.       Враг вычислен.       Не заботясь о том, чтобы натянуть перчатки, он лепит снежок и пускает его в девочек. Силу приходится уменьшить, но ядро попадает в цель, оставляя на плече Кьяры белое пятно.       — Ах так! — девочка поворачивается, откидывая от себя ядерно розовый снежколеп в форме уточки. У Позовой он оранжевый, обычный.       С этого момента начинается вакханалия с большой буквы. Банда боссов-молокососов отбегает к коряво слепленному снеговику с сосулькой вместо носа. За ним оказывается «склад боеприпасов» — заранее подготовленный разбойниками. Катя подлетает к нему и с широкой улыбкой хватает за предплечье, чтобы утащить за горку.       — Что делать будем? Силы неравные, — хихикает она совсем как девчонка, натягивает пушистые варежки, начиная отбиваться.       У Антона снег, кажется, даже в трусах. Он весь взмок, пока они бегают. Что происходит с детьми — даже представить страшно. Их снежная битва не прекращается больше получаса. Тео устаёт от этого всего первым. Подходит к Савине, что-то шепчет на ухо, после чего девочка кивает ему. Мальчишка топает в сторону горки, утопая в сугробах. Пару раз нога застревает, он пыхтит и злится, но всё-таки движется к цели.       Ни Катя, ни Антон не замечают, как он поднимается по ступенькам под перекрёстным огнём. Позова громко вздыхает уже когда сын стоит на верхушке, пытаясь разобраться, как сесть, не поскользнувшись на льду. Но обстоятельства решают сами: Роберт промазывает, попадая не по макушке Шастуна, — куда он изначально нацелился, — а в спину Тео. И этого маленького импульса хватает, чтобы мальчишка покачнулся и полетел по горке на животе.       На секунду воцаряется молчание. Катя уже делает шаг в сторону сына, чтобы успокоить — по её мнению — начинающуюся истерику. Но мальчишка выдаёт счастливый смешок, после чего объявляет: «Ещё хочу!». Он поднимается и делает круг, чтобы вернуться к лесенке.       Антон сосредотачивается на Кьяре, которая закидывает только его. Видимо, Катю не трогает из-за женской солидарности. Мелкая перебежчица несётся куда-то в сторону горки, Шастун кидает снежок, не глядя. И это становится большим таким «упс».       Его снаряд попадает совершенно не туда, куда планировалось. Снег скатывается с ошарашенного лица женщины, которая стоит неподалёку, в руках сжимая тёмную сумочку. За ней стоит Макар, который огромной ладонью прикрывает рот. То ли скрывает смачное «пиздец», то ли пытается не показать смешок.       Воцарившаяся тишина прерывается противным звоном в ушах.       Он. Зарядил. Снежком. В маму. Арсения.       Пиздец.       Полный, тотальный и бескомпромиссный.       Ну почему в его жизни всё идёт через задницу? И, к сожалению, не в прямом смысле, хотя хотелось бы. Ну ведь был план: понравиться маме Арса. И что сложного? Он умеет очаровывать людей, знает, когда и как нужно улыбнуться, чтобы получить улыбку в ответ. А тут облажался, даже не попытавшись.       Взгляд голубых глаз — к слову, такой же холодный, как и у Арсения в первые дни — скользит по нему, словно оценивая. И Шастун не забывает отметить, что дружелюбия там нет. Только ледяные глыбы.       Он попал.       Почему-то Татьяна Сергеевна кажется ему ледяной королевой. Хоть у неё вместо длинных светлых волос тёмные и короткие, но «вайбы», как сейчас говорит молодёжь, не дружелюбные.       — Бабуля! — Кьяра замечает её и забывает о том, что вообще-то ещё минуту назад был настоящий снежный бой.       Шастуну холодно. И не от того, что его штаны промокли насквозь, а руки покраснели от снега. Ему холодно от взгляда женщины, с которой он планировал найти общий язык. И это как минимум.       Смотрит на Катю, которая выглядит так, будто только что собственноручно задушила хомячка Савины. Видимо, ощущает вину за то, что не успела остановить его. Она видела, куда летит снаряд. Дети уже отвлеклись от немой сцены и, бегло поздоровавшись с женщиной, решают построить баррикады для следующих сражений.       Но мать Арсения удивляет его. Она вручает сумочку ошарашенному Макару и шагает в сугроб прямо в высоких ботинках на толстом каблуке. Женщина добирается до горки и, выхватив ледянки из снега, грациозно взбирается наверх.       — Разойдись! — кричит она, спускаясь.       И с этого момента Шастуну становится тепло. Всё не так ужасно, как он предполагал.       Стоит ли говорить, в каком шоке оказался Арсений, который вернулся домой и застал свою мать за лепкой второго снеговика. Как оказалось позже, «этому уродцу не хватало подружки и кота, чтобы стать лучше». Слова Шастуна, не его.       — Эй, ты что это, намекаешь на то, что я был уродцем без тебя? — игриво возмущается он, украдкой оставляя поцелуй на замёрзшей щеке. — Дети и некоторые взрослые, вернувшиеся в детство, — обращается он к компании, которая на него не обращает внимание, — быстро в дом, греться!

***

      Антон никогда не интересовался тонкостями церемонии заваривания чая. Он ещё в средних классах школы определил для себя, что зелёный ему больше по вкусу, чем чёрный. Значительно позже он узнал, что растут они на одном кусте и никакого волшебства здесь нет, разница в обработке. Но зелёный остался безусловным фаворитом. Вернее, пакетик зелёного чая. В своё время не хватало ни времени, ни средств на что-то более или менее элитное.       — У меня есть для тебя подарок.       Шастун такими моментами тишины и спокойствия особенно дорожил. Просто лежать, просто молчать, согревая друг друга в объятиях. До рассвета ещё час. И домик в горах как обособленная вселенная, мирок, принадлежащий только им двоим.       А вот разговоры о презентах Антон не любил.       — Мы это уже обсуждали, — Шастун выпутался из кольца накачанных рук и уселся, привалившись спиной к изголовью кровати, — мне не нужны подарки.       — Не лишай меня права сделать тебе приятно, — двусмысленный контекст ответа был подтверждён ладонью, прохладный захват которой Антон почувствовал бедром. Воспоминания о минете, на который Попов решился накануне вечером, сработали не хуже вибрирующего будильника. — К тому же, сегодня праздник.       — Какой? — Шастун нахмурился, перебирая в памяти знаменательные даты. День Конституции России был неделю назад, до Нового Года ещё больше десяти дней.       — Радостной песни, — так торжественно ответил Арсений, с укоризной, что Антон забыл.       — Такого праздника не существует! Ты сам его придумал?— хотелось, чтобы прозвучало пафосно, с фырчанием, однако получилось сиплым и слегка хрипловатым голосом, потому что ягодица уже активно оглаживалась. И как это сам Шастун проморгал «наступление»?       — Нет, правда.       — Арс, стоп! — Антон схватил Арсения за запястье с чётким намерением прекратить эту сладкую манипуляцию. — Это не изменит моего мнения о твоих дорогостоящих подарках.       Попов убрал руку и свесил ноги с кровати. И его напряжённая спина — возможно самую малость — вдруг натолкнула Шастуна на мысль, что он перегнул.       — Я помню твоё отношение к этому, — Арсений протёр глаза и мельком взглянул на циферблат смарт часов, проверяя время. — Это не ключи от машины, не браслет из белого золота от Картье, и даже, блять, не звезда, — продолжил Попов, не замечая вытянувшееся лицо Шаста. Тот бы не удивился, если бы Арс раскошелился для него на небольшое небесное тело, состоящее из газа и плазмы. — Ладно, забей, — мужчина встал с кровати, являя взгляду Антона своё идеальное тело. — Я в душ.       К слову, свой подарок Шастун в то утро таки получил. Когда присоединился к Арсению и был сначала прижат спиной к запотевшей стенке душевой кабины, а потом доведён до оргазма крепкой уверенной рукой.       Ну и коробочку зелёного чая из бамбуковых листьев. В комплекте с которой шёл фарфоровый чайник. Антон честно боролся с собой несколько дней, чтобы не залезть в интернет и не проверить стоимость. После чего сдался и был приятно удивлён, в полном смысле этого слова, что цена подарка далека до его месячной зарплаты.       До дегустации руки не доходили. Они с Поповым обычно тянули с утренним подъёмом, насколько могли, растягивая минуты до срабатывания будильника, а потом Арсений бежал собираться на работу, а Шастун готовил завтрак и переключал всё внимание на Кьяру.       Но сегодня он спал один. Вчера вечером, после приезда мамы Попова, решение было принято единогласно. Вернее, так решил Арсений, Антон просто согласился. В такой ситуации у него права выбора не было. И в итоге ночь прошла в каком-то горячечном бреду. Он то проваливался в забытьё на какое-то время, бессознательно скользя рукой по пустому пространству рядом, то долго лежал без сна, изучая на потолке причудливые тени от фонарей с улицы.       В итоге на кухне он оказался в шестом часу утра и заключил, что это самое идеальное время попробовать экзотический напиток.       Температуру нагрева воды в термопоте он установил ещё из спальни через телефон. «Умными приблудами» дома он пользовался нечасто, но когда-то же надо начинать, раз его «контракт» продлён ещё на восемь миллиардов лет. Последняя мысль прокатывается жаром по коже. Словно не плотные листы оливкого цвета заваривают, а его самого.       Для Шастуна это больше, чем признание в любви. Это признание самой любви, признание ориентации и их отношений.       Это устойчивое основание их будущего.       — Доброе утро, Антон, — Шастун вздрагивает, и несколько чаинок планируют мимо горлышка чайничка, невесомо покрывая столешницу из тёмного камня. Татьяна Сергеевна замирает под аркой, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, словно хозяин этого дома — Антон, а не её собственный сын. Впрочем, её растерянность легко объясняется туже затянутым поясом халата и следующими словами, словно она извиняется за внешний вид: — Не думала, что здесь проживают и другие ранние пташки. Непросто, наверное, работать на Арсения.       Накануне вечером их общение свелось к знакомству и ужину, где половина взрослых пыталась проследить траекторию полёта цветной капусты, а другая половина накормить той капустой, что ещё не приступила к выполнению рейсов над столом.       Женщина уже разворачивается, чтобы уйти, когда Шастун понимает: другого шанса у него, возможно, не будет.       — Хотите чай?       Татьяна Сергеевна замирает, стоя спиной к Антону. После вчерашнего «Здрасьте, хотите снега?» для него не станет сюрпризом, если она сейчас молча уйдёт. С ним за это время она толком не контактировала. Сооружение нового снежного жителя их двора было, скорее, для детей. Женщина тепло общалась с сыном, с поправкой на его возраст и статус, конечно, и практически таяла при виде внучки.       — Хочу, — она снова поворачивается лицом к Шастуну и уже смелее входит на кухню. — Но предупреждаю, я — чаеман, меня трудно удивить, — прищурившись, добавляет она.       Бинго! Надо было встречать её с подносом чая, а не с горстью снега.       Антон заливает чайник горячей водой из термопота, попутно размышляя, где лучше сервировать для чаепития — в столовой? Вдруг у неё колени больные. Однако Татьяна Сергеевна уже бодро забирается на барный стул, но потом, спохватившись, снова оказывается на полу.       — Я помогу, — свободно ориентируясь в помещении, она достаёт фарфоровые кружки, но, поразмыслив, меняет их на стеклянные. — Что за чай? — спрашивает женщина, снова усаживаясь за островком.       — Не скажу, — Шастун расплывается в задорной улыбке, безошибочно считывая в ледяных глазах искры интереса. — Попробуйте сначала, — он сливает воду из чайничка, добавляет свежую и, наконец, присоединяется к ней за барной стойкой. — Я загуглил, этой чай требует повторной заварки.       Татьяна Сергеевна не отвечает, устроив руки на коленях. Так и молчат, пока ждут отведённого для заваривания напитка времени. Наверное, нужно о чём-то спросить, завести ненавязчивую беседу, но Антон теряется. О чём следует говорить с будущей свекровью? Она ему свекровь или тёща? Жили бы они в Америке, всё было бы намного проще. Там — и тех и других — величают «mother-in-law», типа «мать в законе». Но они не в Америке, поэтому бабушка Кьяры, скорее всего, узнав об отношениях сына с нянем, сначала устроила бы грандиозный скандал или упала бы обморок, после чего потребовала бы у Арсения уволить Шастуна. Ещё и судебный запрет на приближение к девочке получила бы.       — Вероятно, готово, — у Антона ощущение, будто его за шкирку выдернули из болота скверных мыслей: он резко вздрагивает и переводит на женщину нечитаемый взгляд. Осторожно разливает ароматный напиток по чашкам и передаёт одну ей.       — Ты знал, что согласно правилам этикета, гавань надо выпить за три глотка? — Татьяна Сергеевна подносит чашку к лицу и блаженно вдыхает белёсый пар. — Первый глоток ознакомительный, чтобы подготовить вкусовые рецепторы. Второй глоток — самый большой, его ещё называют основным. Третий позволяет насладиться послевкусием.       — Вы тоже загуглили? — Шастун даже губу прикусывает, чтобы его просто улыбка не скатилась до идиотского оскала. Он определённо испытывает судьбу, но что-то подсказывает: с ней так можно.       — Интересный вкус, — проигнорировав вопрос и отпив немного жидкости, резюмирует она. — Не горчит. Напоминает, — задумавшись она крутит длинными пальцами в воздухе, пытаясь подобрать верное слово.       — Спаржу? — подсказывает Антон.       — Скорее, свежий зелёный горошек. Но вряд ли чай из него. Колись уже, что за приворотное зелье ты мне налил?       — А оно действует? — игры с огнём продолжаются. На лице Шастуна блуждает задорная улыбка. Он словно сам себя проверяет, насколько далеко может зайти. Первое впечатление бесспорно было смазано. Но, кто знает, а вдруг у него получится, наперекор Коко Шанель, произвести его дважды.       — Я ещё не решила, — громко цокает Татьяна Сергеевна. — Это Чжу Е Цин? — Антон резко оборачивается. На столешнице только стеклянная баночка с чаем. В ней была ещё картонная открытка, на которой витиеватыми буквами было выведено название и год сбора. Но её он, как пить дать, оставил в спальне, когда под утро гуглил, как правильно заваривать экзотический напиток. — Угадала?       Шастун в шоке. Глаза его сначала широко распахиваются, будто до него неожиданно дошло, что женщина перед ним способна читать мысли, потом он сильно жмурится и старается не поперхнутся нервным смешком.       — Да, он самый, — выдавливает из себя Антон.       Татьяна Сергеевна щурится, сканируя Шастуна задумчивым немигающим взглядом. Внутри всё съёживается, но снаружи он старается сохранить маску невозмутимости и спокойствия.       — А где можно такой приобрести в Москве? Я, — на пару секунд замолкает, набирает полную грудь воздуха, и на выдохе продолжает: — хочу домой купить.       — Я не знаю, — Антон краснея прячет глаза и, чтобы скрыть смущение, начинает загружать чашки в посудомоечную машину. — Это подарок, — не оборачиваясь произносит он.       В кухню босиком и в пижаме заглядывает Кьяра. По сонному личику несложно определить, что той можно ещё поспать, но характер не позволит девочке в канун Нового года, ещё и в доме, полном друзей, валяться в постели лишнюю минуту — Шастун слишком хорошо её знает. Она как сомнамбула шлёпает до барной стойки, где тянет руки к бабушке, и та — не без удовольствия — усаживает её к себе на колени.       — Доброе утро, красавица моя, — шепчет Татьяна Сергеевна в лохматую макушку. — Ты как раз вовремя. Что будем готовить на завтрак?       Создаётся впечатление, что Кьяра уснула, удобно привалившись к груди бабушки, на самом деле в её голове инициирован необратимый мыслительный процесс. Наконец она поднимает личико.       — Утро, бабуля. Утро, Тоша, — добавлять «доброе» девочке не хочется. Для любого ребёнка, проснувшегося в такую рань, — даже по собственному желанию — такой подъём сродни экзекуции. — Хочу твою творожную запеканку с изюмом и сметанкой.       — Можно ещё приготовить фруктовый салат, — перехватывает инициативу Антон. — И морковные маффины.       — Ты умеешь готовить? — тонкая бровь женщины скользит вверх. — Хотя чему я удивляюсь, в современном мире через интернет можно постичь любую науку. Вы, молодежь, скорее всего и не знаете, что такое книга.       Девочка молниеносно соскальзывает с колен бабушки и её вихрем сдувает из кухни — взрослые только успевают непонимающе переглянуться. Шастун ныряет в недра бездонного холодильника, чтобы подготовить продукты для завтрака, когда Кьяра возвращается и забирается обратно.       — Вот! — с придыханием шепчет она, точно разворачивает древний папирус с подробной картой сокровищ. Боковым зрением Антон замечает, что она что-то принесла и теперь с гордостью демонстрирует это что-то бабушке. Но следующие слова заставляют его замереть: — Тоша точно знает, что такое книга. Он сам её написал.       Так и есть. В руках его подопечной та самая книга, которую он дарил ей на день рождения. В яркой обложке со смешными рисунками.       Теперь очередь Татьяны Сергеевны изумлённо стрельнуть в него взглядом. Какое-то время она разглядывает странные иллюстрации, в которых безошибочно узнаёт каракули внучки. Она не делится впечатлениями, не отвешивает комплименты, но по слегка дрожащим пальцам, что скользят по глянцевым страницам, Шастун понимает: восхищена она не меньше, чем её сын, когда впервые взял эту книгу в руки. Ему хочется спрятаться, скрыться от её глаз-рентгенов, но завтрак никто не отменял. И, судя по тому, что набегавшись во дворе, всё казаки-разбойники рано отправились спать, на первом этаже они тоже появятся совсем скоро.       — Мы слышали, здесь планируют что-то вкусненькое. Чип и Дэйл спешат на помощь! — широко улыбаясь, нараспев говорит Катя. В домашних шортах и футболке, без косметики, она выглядит совсем юной. — Всем доброе утро.       — Утло! — эхом вторит Тео, устроившись у неё на руках.       — Я переоденусь и начнём, — женщина аккуратно откладывает книгу и скрывается в дверях.       — Ну, как вы тут? — заговорщицки шепчет Катя, усаживая Тео в стульчик для кормления, который достал из прачечной Антон.       Она весь вечер себя накручивала, ведь могла заметить маму Арсения и остановить друга. Даже Диме звонила, после того, как детей уложили спать, настолько сильно переживала. Долго в красках обрисовывала ситуацию, пока её горестный монолог не прервал истеричный хохот мужа. Поз посоветовал ей не волноваться лишний раз и позволить Шасту самому всё исправить.       — Я от неё в шоке, — Шастун ловко пристёгивает мальчика, чтобы он не вывалился из стула, и опирается бёдрами о столешницу, складывая руки на груди. — Пока не решил: она просто нереальная или нереальная, но с замашками потомственной ведьмы. Одним словом, я её страшно боюсь.       — Заметил, ты описываешь Арса в юбке? — хихикает Катя, прикрыв рот ладонью.       А Антону так нестерпимо хочется к Попову. Его руки — место силы, источник вдохновения Шаста, единственное место на Земле, где он чувствует себя в безопасности. Но никак нельзя. И эта невозможность прямо сейчас отправиться на третий этаж, в спальню в тёмных тонах, стягивает внутренности тугим узлом. Если в подобной ситуации с ним творится такая ерунда, то что будет, если вдруг однажды их пути разойдутся?       На кухню возвращается Татьяна Сергеевна, и работа начинает кипеть. Пока мама Арсения колдует над запеканкой на сковороде по её авторскому фирменному рецепту, Катя моет и нарезает фрукты на салат, а Антон замешивает тесто для маффинов. С Кьярой они уже не один раз делили рабочую поверхность, поэтому и сейчас, девочка активно помогает: по первому зову придерживает миску и аккуратно водит специальной тёркой по апельсину, чтобы получить необходимую для идеального цвета и аромата цедру. На запах сбегается вся детвора. Определив их в подмастерья, Шастун каждому раздаёт по несложному поручению.       — Кьяра, — стоя спиной, обращается бабушка к девочке, — сходи и разбуди папу, я никак не могу отойти от плиты.       Кьяра замирает над миской с тестом. Уголки губ шкодливо взлетают вверх. Пару мгновений смотрит в глаза няня, и она молниеносно погружает ладошки в вязкую оранжевую субстанцию, после чего на манер воина, готовящегося к войне, пальцами растирает тесто по щекам.       — Бабуля, я месю, — невинно выдаёт маленькая шкода, поднимая руки вверх, — то есть мешу, то есть мешаю. Короче, никак не могу.       Татьяна Сергеевна оборачивается, и её переносицу прорезает скорбная морщинка, когда она замечает «боевой раскрас». Взгляд перемещается на Катю, но, резонно предположив, что ту отправлять в спальню к сыну будет неловко, переключает внимание на Антона.       — Придётся тебе идти, — с сожалением вздыхает она. Сейчас проще отправить наверх кого-то из детей, но чужими командовать не позволяет воспитание.       Шастун прилагает неимоверные усилия, чтобы не сорваться на бег. Ноги у него длинные, он достигнет третьего этажа секунд за пятнадцать. Интересно, у него получилось изобразить на лице что-то хоть отдаленно напоминающее незаинтересованность? Судя по подмигиванию Кати и поджатым губам Кьяры, которые так и норовят расползтись в невинную — читай, победоносную — улыбку, нет. Нарочито медленно он откладывает венчик на бумажное полотенце, тщательно споласкивает руки, насухо вытирает их полотенцем и выходит из кухни.       После чего — хвала запеканке, которая не позволяет отвести от себя сосредоточенного взгляда, — срывается на бег. Да, он ведёт себя как мальчишка. Да, он рискует, что Татьяна Сергеевна заметит его странные реакции на упоминания своего сына. Но кто его осудит сейчас?       Пытаясь восстановить дыхание, он бесшумно распахивает дверь и, ужом проскользнув в комнату, так же тихо её закрывает. Арсений спит на спине, одна рука под подушкой, в другой, что покоится на груди, — рабочий планшет. Одеяло откинуто на вторую половину так, словно его ночью по назначению вообще не использовали. Антон сжимает шею пальцами, когда чувствует в горле разрастающийся колючий ком. От всепоглощающей нежности, от любви: Попову сегодня также не спалось. Неизвестно сколько он просидел над Айпадом, пока его не вырубило.       Шастун, присев на край постели, аккуратно забирает девайс и откладывает на прикроватную тумбочку. Невесомо смахивает упрямую чёлку со лба, который и во сне хмурится, словно дневные проблемы не отпускают Арсения и по ночам.       Хочется поцеловать приоткрытые во сне губы, зарыться носом в тёплую шею, провести ладонями по крепкому телу. Одновременно хочется так много! Но у Антона тайм-лимит. Он залипает на родное лицо мужчины, едва ли понимая, как быстро утекают минуты. И даже сообразить не успевает, когда его хватают за талию, резко переворачивают на спину и накрывают сильным телом. И тишина. Арсений продолжает безмятежно посапывать куда-то в ухо Шастуна.       Время ещё есть. Антон гладит широкую спину, позволяя Попову доспать эти сладкие мгновения. Скользит ладонью по гладкой пояснице, пробирается под пижамные штаны и ныряет пальцами между упругих ягодиц. Арсений резко вскидывает голову. Вопросительным, слегка затуманенным взглядом скользит по прищуренным в ожидании реакции глазам и по закушенной игривой улыбке.       — Доброе утро, — Шастун сам себе удивляется — такой отваги за ним раньше не наблюдалось. После покорения сердца мамы Попова на кухне он уверенно и целенаправленно перескакивает на новый уровень. Такими темпами он и хорроры смотреть начнёт без принуждения со стороны Арсения. — Ну, а как мне тебя ещё будить? — невинно пожимает плечами он. — Шоковая терапия!       — Кот, возможно, я как-то неправильно выразился, когда мы говорили о сексе в домике у Добровольских, но ты же понимаешь, что активом в нашей паре буду я? Без вариантов. — Антон плавится и сгорает заживо под вулканическими ледниками. Он возвращает руку на поясницу, но глаз не отводит. Уверенно кивает, ощущая, как болезненно сжимаются лёгкие, придавленные торсом Попова. Однако выползти из-под Арсения желания нет. Эта тяжесть такая правильная.       — Трогать тоже нельзя? — Шастун дует губы, словно у него в песочнице отобрали любимую лопатку, но уголки губ тут же благосклонно ползут вверх, когда Попов накрывает его рот своим. Скоро Антону — сохраняя всю ту же маску безучастности — надо будет спускаться вниз и делать вид, что ничего экстраординарного в спальне на третьем этаже не произошло. Но пара минут ещё есть в запасе. Он зарывается длинными пальцами в густые, спутанные пряди и самозабвенно отвечает на поцелуй.       — Ты когда уезжаешь в Воронеж? — смена темы и молниеносное перемещение Арсения на пол слегка дезориентируют. Время вышло. Мужчина скрывается в гардеробной, чтобы подготовить вещи, в которые планирует переодеться после душа.       — Восьмого числа, — Шастун усаживается на постели и, скривившись, поправляет член в спортивках. Ему бы тоже не помешал холодный душ, чтобы остудить этого «предателя». — На неделю, — взять Попова с собой — не лучшая идея, и почему-то кажется, что тот отнюдь не проникнется ею. Уезжать неимоверно тяжело. Но и отменить поездку возможности нет: мама с бабушкой ждут.       — Послезавтра вечером Мартышка и моя мама улетают в Омск, — Антон переводит на Попова вмиг затянушнийся грозовыми тучами взгляд. Скорая разлука разбивает игривое настроение в ноль. — У нас будет семь дней, вот и потрогаешь, — подмигивает Арсений и скрывается в ванной.

***

      — Итак, вы действительно играете в покер? — спрашивает Шастун, заламывая руки под обеденным столом. Покерного, кстати, не наблюдается.       Ему почему-то вдруг становится некомфортно, ведь это традиция парней. Друзей, которые вместе с детства. Как «в горе и в радости», только немного в ином смысле. А он тут словно чужой. Словно, влившись в их тусовку, он вдруг стал лишним.       Матвиенко вдруг прыскает, переглядываясь с парнями. Они ведут безмолвный диалог и действуют как единый организм. Каждый на своём месте и занимается своим делом. Арс убирает со стола всё ненужное, Дима перекладывает закуски на небольшую тележку. Ту самую, как в отелях. Откуда она в шале Сергея, Шастун предпочитает не задумываться даже. Паша достаёт из морозильной камеры лёд и рассыпает его по роксам. А Серый подходит к кухонному шкафчику и открывает его.       Антон озадаченно смотрит на полочку, заставленную разнообразными коробочками и мешочками.       — Стоит ли мне спросить, почему настольные игры хранятся на кухне? — спрашивает он, вдруг прикусив губу. Хочется рассмеяться от абсурдности ситуации и ощущения неловкости.       — Тебе официальную версию? — беззаботно спрашивает Арсений, легко откидывая кудряшку, что прикрыла зелёные глаза. Он делает это настолько легко, что Шаст в очередной раз теряется. Дёргается было, чтобы отстраниться. Они ведь не одни. Но вдруг понимает, что парням плевать.       — Валяй обе.       — Мы четверо взрослых мужиков. Не можем же мы портить имидж тем, что проводим вечера за настолками, — легко пожимает плечами Матвиенко. — Да и цыпочки, которые у меня тут бывают, не заинтересованы в таком ребячестве.       — Всё равно не понимаю, как это относится к расположению игр, — качает головой Антон, прикладывая указательный палец к нижней губе.       — Да ладно, мы тут каждый раз почти в стельку пьяные к концу вечера, — начинает Дима, указывая на виски, который уже расставляет Арс. — И в первый раз, когда решили убрать с вечера, а не оставлять на утро, запихали с какого-то перепуга в шкафчик на кухне. На самом деле, идея пришла Воле. Он закинул какую-то игру на самый верх. Так, что кроме Арса и него никто не смог дотянуться. Стоит ли говорить, что это было ещё на квартире и мы потом три месяца не могли найти коробку. Купили другую игру, а она пропала после одного вечера. Спустя где-то полгода загадка века решилась, когда Серый решил снять видео, как Пашка убирается после попойки. На кой чёрт это было нужно, не знает никто. Но традиция как-то сохранилась.       Антон сидит и не понимает, какие эмоции использовать и чувствовать. Правильно всё-таки говорят, что первые сорок лет мужчины самые сложные. Как иначе объяснить ребячество взрослых людей, он не знает. Арсений предлагает начать с лото. «Разогреться».       — Да ладно вам, это та игра, из-за которой мы точно не поссоримся. Это невозможно, — убеждает он, натыкаясь на четыре скептических взгляда.       — Арс, ты, конечно, старик, но не настолько. Какое, к чёрту, лото? — возмущается Шастун, даже не задумываясь, откуда у пацанов игра.       — Так, цыц тут, Мелочь, — язвительно, но с улыбкой, шикает Попов. — Вообще-то мы обычно играем четыре раунда. То, что выбирает каждый из нас. Сегодня, видимо, сыграем пять, — Антон уже готов начать ругаться, правда готов.       — Вообще, я тут новую игру купил, — прерывает вдруг Матвиенко начинающуюся баталию. — Называется «Громкий вопрос». Но там наушники нужны. Две пары у меня есть, нужно найти ещё три.       На поиски уходит не больше пяти минут. Вообще, даже искать не приходится. Позов приносит из машины свои и Катины аирподсы, Шаст забирает свои, а больше им и не нужно.       Первый вопрос проходит тяжело. Паша вызывается первым объяснять слово. И этот раунд оказывается провальным. Абсолютно. Потому что кроме Арса никто не понимает «Как звали чиновника в имперском Китае». Разражается целая баталия, когда наушники оказываются снятыми. До драки не доходит, к счастью, а потому они переходят на второй вопрос. Теперь очередь Арса объяснять.       Проходит по меньшей мере два часа, прежде чем вся компания готова прибить Диму за то, что он тупит, а Серого за то, что тянет время рисунками. Парни — кроме Матвиенко — уже изрядно подпили, в том числе и Шастун, который изначально вообще не планировал пить. С Арсением накануне у него состоялся разговор по поводу выпивки. Попов категорически был против того, чтобы проводить этот вечер так, как привык: в обнимку с алкоголем. И Антону это не нравилось. Потому что он не хотел того стеснять, возводить какие-то рамки, в которых должен был бы держаться мужчина.       — Арс, ты же понимаешь, что ничего не произойдёт, если ты немного выпьешь? — спросил он, облокотившись бёдрами о кухонный гарнитур.       — Понимаю, но я же обещал, — попытка возразить как-то потерялась, так как Шастун, ведомый своими желаниями, прикоснулся губами к шее.       — Разрешаю отпустить себя на один вечер хотя бы. Если, конечно, хочешь.       — Я подумаю, — голос сорвался, так как резкая вспышка лёгкой боли от укуса унесла мысли куда-то далеко.       Видимо, он не отступился от своего. Да, Арсений выпивает, но не с той скоростью, с которой пьют Дима, Воля или даже сам Антон. Хотя Шасту хочется, чтобы он был на веселе. Чтобы отпустил себя и, возможно, где-то в глубине души, ему хочется той дикой, животной страсти, что была в тот вечер, когда они впервые поцеловались.       — Ой, — Шастун икает и чуть не роняет из рук телефон, — тихо всем, мама звонит.       Фраза работает так же, как и в детстве. Воля одним движением убирает бутылку под стол, оставляя лишь пустые роксы. Смех прекращается. Попов приглаживает волосы, а Матвиенко застёгивает верхнюю пуговичку поло. Один только Дима не меняется. Выхватывает из рук друга телефон и отвечает на видеозвонок раньше, чем Шаст успевает возразить.       — Мая! Давно не болтали, здравствуйте, как ваши дела? — Шастун ошалело смотрит на то, как мать мгновенно вступает в диалог, даже не вспоминая о том, что вообще-то звонила сыну. Она спрашивает о Кате и детях, после чего Поз разворачивает телефон, чтобы познакомить родительницу друга со всеми парнями.       Антон едва не краснеет от внезапной детской ревности. Сравнивает себя с Кьярой, потому что очень хочется громко топнуть и заявить: «Это моя мама!» Но он взрослый, разумный мужчина. Он не собирается поступать так, хотя на какое-то мгновение приходится даже подавлять этот порыв.       Перехватив у рядом сидящего Воли бутылку, Шастун наливает себе алкоголь и одним махом опрокидывает в себя обжигающий напиток.       — Мальчики, приглашаю вас всех на дачу летом, — слышится счастливый голос Маи.       Шастуна откидывает в воспоминания, как они с Позом и друзьями с его школы гоняли к ним на дачу. Жарили шашлыки и выпивали. Ему тогда было слишком мало лет для этого, но кто осудит?       — Мая, должен признаться, — начинает Дима, едва сдерживая придурковатые смешки, — мы выпивали там.       Антон краснеет, но чувствует горячую ладонь, опустившуюся на его бедро. Арсений монотонно вычерчивает круги на мягкой коже под штанами. И этот жест на удивление успокаивает. Сердце перестаёт так сильно колотиться, а душа возвращается с уровня пяток. Она там оказалась из-за шокирующего заявления друга.       — Ох, да я и так знала. Мне соседи ещё тогда рассказали.       На выяснения всех нюансов той тусовки у Шастуна не хватает стыда. Поэтому он встаёт и направляется к холодильнику, чтобы достать новую порцию алкоголя. А после замечает одноразовые стаканчики и шарики из-под пинг-понга в том самом ящике с играми. Для чего они нужны Матвиенко, он старается не задумываться даже. Но находит им новое — теоретическое — применение.       — Проверим координацию и ловкость рук, — заявляет он. Предвидит, что проиграет, но всё же втягивается в авантюру, которую сам же и придумал. Дима уже попрощался с его матерью, даже не дав им поговорить. Ну и ладно, всё равно слетает скоро. А так, позвонит в Новый год, чтобы поздравить. — Берём стаканчики, — он демонстрирует их в левой руке, после чего берёт один мячик, — кидаем шарик об стол. Нужно, чтобы он, отскочив, попал в стаканчик. И выстраиваем башенку.       Его хватает ровно на три стакана. И дальше мячик совершенно не хочет оказываться там, где должен. А ещё в баскетбол когда-то играть хотел.       — В общем, суть вы поняли. Кто первый выстроит башню — выиграл.       На удивление, взрослые мужчины подхватывают эту идею. На камень-ножницы-бумагу выбирают, кто первым будет проверять свои силы. Выпадает Позов. И с этого момента начинается бедлам.       К началу второго ночи принимается коллегиальное решение «закругляться». Пошатываясь, убирают со стола. Жертвой их чистоплотности становится три бокала из пяти. На очистку пола сил у большинства не остаётся. Сергей, как единственный трезвенник, посмеивается над друзьями. Он, ожидаемо, выиграл, но четверо «стёклых как трезвышко» заявили, что победа не засчитывается, так как он не пил. Веник и совок справляются с проблемой быстро. А робот-пылесос подчищает остатки преступления.       В дом парни вваливаются, цепляясь друг за друга. Дима наступает на собственные шнурки, едва не пропахав носом пол. Воля успевает его подхватить и шикнуть, замечая палатку, установленную посреди гостиной. Дети решили спать там. Палаткой назвать это сложно. Несколько стульев стоят буквой П, а на спинки накинуты огромные пледы.       Антон не понимает, кто кому больше нужен: он Арсению или Арсений ему. Координация хворает у обоих, но у него, определённо, всё намного запущеннее. Шаст ощущает вертолёты. Ёлка почему-то троится, а вместо пола словно гидроматрас. Удивительно, он не напивался много времени, но рядом с Арсом и его — теперь уже их — друзьями вдруг почувствовал себя в безопасности.       Длинные пальцы впиваются ему в бок, когда он стягивает с себя кроссовки. Шастун хватается за твёрдые мышцы предплечья, чтобы удержать равновесие. Фитостена кажется ему не слишком стабильной, в отличие от Арса. Тот — уж конечно — более надёжный.       Кто первый начинает поцелуй — ни один из них не скажет. Просто в какой-то момент, ведомые какими-то внутренними полюсами, притягиваются как магниты. Арсений нежно касается его губами, проводит большим пальцем по скуле. И Антон был бы рад провалиться в этот поцелуй, но чёртовы вертолёты не позволяют полностью забыться. Ну и на кой чёрт он так сильно напился?       Около лестницы они ненадолго останавливаются. Подняться на третий этаж будет сложно. Арсений прижимает его к стене всем телом, мягко шарит руками под футболкой. Антон зарывается пальцами в тёмные кудри и то ли пытается разобрать спутанные пряди, то ли наоборот запутывает их. Здесь нет места похоти или ярости, безудержного возбуждения. Здесь только любовь, мягкость и податливость.       Кьяре не спится. Она лежит в их импровизированной палатке из стульев, пледов и подушек, и следит за размытыми пятнышками света от гирлянд. Слева посапывает Савина, справа — София. Роберт ютится сбоку, около Софы. Сестра отобрала у него одеяло, а своё сбросила в ноги. Как говорится, у соседа всегда трава зеленее. Печенька уютно устроилась у неё над головой, заняв большую часть подушки. А Кнопа примостилась у неё на животе. Кьяра только из-за этого не двигается последние полтора часа. Но сон никак не идёт.       Шум из прихожей заставляет девочку замереть и закрыть глаза, притворившись спящей. Если папа или Тоша заметят, то ей объявят выговор. Кнопка поднимает мордочку, сонно мяукает, что остаётся незамеченным в сдавленных переговорах четырёх мужчин.       Паша и Дима поднимаются первыми. Кьяра видит, как они хватаются за перила и спотыкаются на каждом шагу. Прикрывает рот ладошками, чтобы не захихикать, но смешок всё-таки вырывается. Она видит эту картину не в первый раз. И прекрасно знает, что завтра утром Ляйсан и Катя будут говорить громко. Зачем они это делают, ей непонятно, но и папуля, и Паша, и Дима всегда морщатся, словно у них болит голова. А вот Серёжа смеётся с них.       Тяжёлое дыхание и странные звуки привлекают её внимание больше, чем размышления о физическом состоянии её дядей. Кьяра чуть натягивает на себя плед, прикрывая Кнопу. Но той это не нравится. Недовольно фыркнув, котёнок пару раз топчется на её животе и, высоко задрав хвост и мордочку, дефилирует в ноги к Роберту. Он кажется ей самым безопасным. По крайней мере, не пытается тягать за усы.       — Тише, дети спят, — слышит она тихий голос Тоши.       Тонкие губки вытягиваются в удивлённое «о», брови взлетают, когда девочка чуть приподнимается и выглядывает из укрытия. Папуля снова целует Тошу. И очень крепко обнимает, а тот перебирает его волосы. В какой-то момент Кьяре кажется, что она не должна смотреть, а потому девочка юркает обратно под одеяло и накрывается с головой. Надо спать. А то отругают. ***       Шастун в который раз взбивает подушку, представляя её то воздушным эластичным тестом, то уставшим постельным инвентарём, которому незамедлительно требуется тибетский массаж. Решает применить новую технику, о которой читал в научной статье о сомнологии, когда абстрагируешься от мыслей и сосредотачиваешься исключительно на прикосновениях спальной одежды, одеяла и простыней к телу. Бред, он бы даже фыркнул, как загнанная лошадь, недовольная отказом хозяина чистить её после долгой дороги, но необходимость соблюдать тишину диктует свои правила.       В доме Поповых произошла рокировка. За день до наступления Нового Года здесь собралась вся их весёлая компания. Гостевые спальни разошлись, как горячая кукуруза на пляже в Адлере, и теперь спальню за стенкой занимает Татьяна Сергеевна.       Антон откидывает одеяло и укладывается в позу звезды, стараясь расслабить мышцы и скорее нырнуть в объятия Морфея. Но сон не идёт. А ведь тридцать первого он встал рано, как обычно. С небольшим сушняком, но полным отсутствием головной боли. Спасибо спиртному высокого качества, которые предпочитали употреблять парни. Или ярко-красным таблеткам нурофена, что они с Арсением выпили в темноте на кухне после того, как нацеловались в гостиной. Или взаимной дрочке, для которой Попов затащил его в свой душ, предварительно заперев дверь комнаты изнутри. А потом, как настоящий джентльмен после свидания, проводил Шастуна до спальни, на прощание поцеловав в нос.       На небольшом взрослом совещании с утра было принято перевести часы в доме на шестьдесят минут вперёд, чтобы уложить детвору в одиннадцать вечера. Купились все до единого, кроме, конечно, Роберта. О чём Паша долго разговаривал с ним в кинозале, так никто и не понял. Но на вопрос Димы, сколько тот отвалил наследнику за молчание, Воля с гордым лицом показал пальцами «зерро».       Антон переворачивается на бок и невесомо скользит по экрану яблока. Почти четыре утра. Президент уже сказал свою ежегодную вдохновляющую речь, отгремели фейерверки в посёлке, праздничный стол, перенесённый после двенадцати — в упрощённом виде — к камину, разобран, и дорогой сервиз отправлен для банных процедур в посудомойку. Взрослые, ещё раз поздравив друг друга с наступлением нового года, разошлись по комнатам.       Шастун поднимает уже порядком потрёпанную подушку и кладёт на лицо. Для него этот день уже давно утратил свою магию. Просто ещё один день, просто смена даты в календаре. Однако здесь, в огромном особняке, тёплым от улыбок друзей, объятий малышни и перманентного нахождения Попова где-то на периферии его взгляда, всё изменилось. Как в детстве, вернулось волшебство. Жаль, что его личный маг сейчас видит десятый сон на третьем этаже.       Неожиданно подушка исчезает с его лица, а рот зажимают прохладные пальцы. Антон вздрагивает. Скорее, от неожиданности, нежели от страха. В этом доме его подсознание больше не находится в состоянии гиперконтроля. Здесь Шастун в безопасности.       Арсений прикладывает палец к губам с просьбой сохранять молчание и протягивает Антону руку, куда он, не раздумывая вкладывает свою. Шастун не анализирует. Нет никакой разницы, куда его поведёт Попов. Антон слепо последует за ним.       Босиком они бесшумно достигают первого этажа и Антон не может сдержать восхищённый вздох, когда замечает на подносе на полу блюдо с нарезанными фруктами, бутылку шампанского и два изящных бокала на стройных ножках.       — Хочу подарить свой подарок, когда только ты и я, — шепчет Арсений, притягивая за поясницу Шастуна ближе. Скользит неугомонными пальцами по лопаткам и охлаждает затылок. Тянется за поцелуями, которых был лишён последние сутки. Шастун необходим для полноценной жизни, в этом у Попова больше сомнений нет.       — Понятно, — тянет Антон, слегка отклоняясь, — тебе было мало дня радостной песни. Такое ощущение, что празднование Нового года тоже ты инициировал в 1699 году. Лишь бы повод иметь подарить что-нибудь.       — Какой ты проницательный, — хмыкает Арсений и подхватывает с пола бутылку игристого вина. В последний момент хмурится, когда до него доходит, что открыть её будет проблематично: звонкий хлопок виртуозно разбудит половину дома.       — Накинь кухонное полотенце, когда будешь тянуть пробку, — делится лайфхаком Шастун, бегло целуя Попова в щёку, — а я пока сбегаю к себе, у меня тоже для тебя кое-что есть.       Через пару минут они уже сидят перед камином с бокалами, полными шампанского. Антон никогда не понимал этот пенный напиток, слишком сладко, слишком много пузырьков газа, которые хочется схлопнуть, побултыхав в жидкости вилкой. Поэтому он всё-таки отставляет свой бокал, в нетерпении поглядывая на коробку в руках Арсения. Шастун чешет большим пальцем бровь, пытаясь представить, что может находиться в боксе такого размера. На ум приходит мультиварка. Антон негромко смеётся, вызывая недоумение на лице Попова. Как же быстро скатились их отношения в болото под названием «бытовуха», раз они начали преподносить друг другу кухонную утварь в качестве презента.       — Всё-всё, прости, — Шастун подтягивает колени к груди и обхватывает их руками — просто подумал, что там мультиварка.       — Я передумал дарить, — хмурится Арсений, перемещая коробку, обёрнутую в бумагу с весёлыми снеговиками на диван. — Не заслужил.       Антон, коротко рыкнув, забирается на колени к Попову и накрывает его губы своими. Он снова руководит, и Попов снова позволяет, когда Шаст углубляет поцелуй, крепко удерживая Арсения за подбородок. Им уже не страшно, что их могут застукать дети или Татьяна Сергеевна. Попов больше не испытывает ужас от того, что влюбился в человека одного с ним пола, а Антон больше не прячется от интимной стороны отношений.       — Арс, — оторвавшись от губ Арсения, шепчет Шастун, опаляя ушную раковину горячим дыханием, — отдай.       — Да держи уже, держи, ушастый манипулятор, — хрипит Попов, снимая с себя Антона и впихивая ему в руки коробку, — у нас все спальни заняты. В моей кровати Мартышка спит. Если ты не прекратишь свои грязные махинации, я утащу тебя в машину в гараж.       — Вот так бы сразу, — мямлит Шастун уже полностью погрузившись в распечатывание презента. Упаковка летит в сторону, крышка откидывается, и Антон вскидывает на Арсения горящий взгляд. — Арс, это же печатная машинка.       Шастун любовно оглаживает шершавый корпус цвета морской волны и выпуклые буквы «Optima Elite», аккуратно прикасается пальцами к клавишам и подвижной каретке.       — Ты как-то сказал мне, что, когда муза покидает тебя, ты всё стираешь, а потом жалеешь. С бумаги стереть будет сложнее, — Попов не успевает закончить речь, которую репетировал, пока шёл за Антоном в его комнату, потому что прибор снова оказывается на диване, а сам Шастун снова оказывается на коленях у Арсения. Но не целует. Прячет лицо на тёплой шее, крепко обнимая мужчину за плечи. — Ты плакать собрался, кот? — шепчет Попов, крепко прижимая Антона к груди.       — Не дождёшься, — шмыгает носом Шастун, полностью опровергая вопрос Арсения, и садится прямо. — Теперь моя очередь. — Он тянется за кресло, куда спрятал свой подарок, когда снова спустился вниз. — Закрой глаза, — Попов послушно зажмуривается, за что получает короткий поцелуй в губы. — Смотри, — с позволения Антона Арсений вновь открывает глаза. — Осталась от деда. Бабушка отдала мне её, когда после Сейшел я летал домой. Я не уверен, оригинал ли это, но на обложке всё на итальянском.       Арсений склоняет голову набок, внимательно изучая конверт пластинки, что до сих пор Антон держит в руках. Пальцы того слегка подрагивают, вцепившись в острый край винила.       — Оригинал, — наконец выносит вердикт Попов, но к пластинке не прикасается. — Это очень дорогой подарок, Шаст. Бабушка знает его ценность?       — Знает, — Антон откладывает свой презент к печатной машинке и снова обнимает Арсения. — Это память о дедушке, но она легко отдала её, когда узнала, что я хочу подарит её человеку, который также является истинным поклонником «Ricchi e Poveri». Сказала, что так она принесёт больше счастья, чем собирая пыль в шкафу.       — Я всё-таки считаю, что у меня нет права принять её, — Попов нежно касается щеки Шастуна, вынуждая смотреть в глаза.       — А, ну ладно, — разводит руками Антон, сползая на пол. — Тогда будет справедливо, если и я не приму печатную машинку, — широкая бровь Арсения скользит вверх, с удовольствием наблюдая театр одного актёра. — И минет я тебе, наверное, не смогу больше делать. Ты же и его воспримешь в качестве подарка.       — Попахивает гнусным шантажом, — стараясь сохранить серьёзное выражение лица, цедит Попов. Да, он считает это слишком дорогим презентом. Но нет, он не готов отказываться от оральных ласк, особенно, когда сам недавно открыл для себя эту чувственную вселенную. — Ладно, по рукам. Тебе машинку, мне винил и пару минетов.       Шастун взрывается за секунду, едва успевая подтащить ко рту декоративную подушку. Глотая истеричный хохот, он уже не скрывает слёз, что моментально впитываются в плотную ткань наволочки. В попытках купировать хохот, он вгрызается в ткань зубами и медленно вдыхает через нос. Если он сейчас не успокоится, закончит то, что не получилось у пробки от шампанского: разбудит к чертям весь дом.       — Хочешь, я подкину дров в камин? — шепчет Арсений. Разговоры о гипотетических минетах временно сворачиваются. Оба понимают, что сейчас не время и не место.       — У меня есть идея получше, — Антон отбрасывает обслюнявленную подушку и начинает разгребать у основания ёлки пирамиды подарков, которые единогласно было решено открыть первого утром. Сталагмиты из игрушек, ювелирных украшений, подарочных сертификатов и многого другого вырастают уже практически вровень с пушистой красавицей, но до Попова так и не доходит, что пытается предложить ему Шастун.       — Пойдём, — Антон тянет за руку Арсения, демонстрируя, что надо лечь на спину. Помогая себе локтями и пятками, заползает под мохнатые щупальцы — головой к стволу. — Давно мечтал об этом, — с придыханием произносит он.       Попов вскидывает взгляд и замирает. Перед ним, словно 3D проекция сюрреалистичной галактики, где то тут, то там вспыхивают сверхновые и гаснут белые карлики и красные гиганты. Светодиодные лампочки переливаются, мерцают в полутьме гостинной, разбегаются в разные стороны по изломанным орбитам, сгорают в бездонной атмосфере, чтобы ожить снова.       Арсений поворачивает голову на бок и ловит неоновые вспышки в травянистых глазах, цвет которых практически неразличим. Он будто сам попал в это безвоздушное космическое пространство, ощущая, что кислорода в комнате становится всё меньше и меньше. Ладонь неосознанно впечатывается в грудную клетку, под которой трепещет и до краёв наполняется абсолютным чувством сердце. Оно ноет и судорожно колотится, нагнетая кровь мощными толчками, и, кажется, того и гляди разорвётся от необходимости быть услышанным.       Когда это чувство завладело им? Когда он начал смотреть на Антона по-другому? Возможно ли такое, что тот доводил до зубного скрежета и хронически дёргающегося глаза так, что руки чесались придушить, только потому, что Попов с самого начала всё знал, только смелости принять этого не было.       И если он сейчас не озвучит то, что у него на душе, то просто задохнётся.       — Шаст, — горло стягивает, мешая выдавить важные слова, но Попов упрямо проталкивает их через гортань. Антон слегка наклоняет в сторону Арсения голову, но не спешит разорвать зрительный контакт с пленительным микрокосмосом. — Я люблю тебя.       Долгожданное Шастуном признание продолжает звенеть в неподвижной тишине гостинной. Антон молчит, точно не расслышал его. Но из уголка глаза скользит блестящая дорожка, отражая вспышки над их головами. Шастун конвульсивно глотает воздух и опускает веки, чтобы сдержать поток слёз.       Ему даже смешно. Неужели эти три слова, услышать которые он мечтал так давно, могут довести его до истерики. Антон мелко трясёт головой, чтобы взять себя в руки и, наконец, в упор смотрит на Арсения.       — Что-то такое я всегда подозревал, — ляпает он, чтобы разрядить атмосферу.       Бескрайние океаны со всплывающими в них звёздами впечатываются в блестящие зелёные луга. Попов шутку не поддерживает, двигается ближе и по мягкому ковролину тянет Шастуна на себя, сталкивая со своим сильным телом.       — Я хочу вывести наши отношения на новый уровень, — еле слышно шепчет он, пробегаясь пальцами по острым лопаткам. — Если ты, конечно, готов. К полноценному сексу.       Антон вскидывает голову, пытаясь прочесть в красноречивом взгляде хоть толику сомнения и беспокойства. Но там ласковый штиль, там надежда на положительный ответ, там безусловная покорность судьбе. И теперь диспетчер Шастун должен принять решение. Всё так, как Арсений обещал. Последнее слово всегда за Антоном.       — Подожди, подожди, Арс, — Шастун выпутывается и слегка отползает назад, насколько позволяет ограниченное пространство их личной Солнечной Системы, — мне даже нечего выложить в Инсту.       Попов во время застолья толком не пил, от практически утреннего шампанского у камина, как и Антон, отказался. Неужели его «догнал» алкоголь, который они пили у Серого накануне, потому что по-другому он не может себе объяснить тотальный сбой мозговой программы.       — Какие фото? — непонимающе переспрашивает он.       — Ну эти, где я одним глазом смотрю на букет в триста одну розу, а другим в камеру, — с возмущённым видом отвечает Шастун, активно жестикулируя в воздухе, чтобы придать весомость словам, — где шуба, в конце концов, и фейерверки, которые гаснут, а после них на небе фраза «Ты принадлежишь мне»?       — Остановись, Шаст, — демонстративно кривится Арсений, — иначе меня сейчас стошнит сладкой розовой ватой.       Антон пару секунд молчит, снова всматриваясь в безграничные "небеса". Ему бы прикусить язык, но разве можно отмотать назад, если глупые слова уже сорвались с губ:       — Ты сказал, что любишь, чтобы я добровольно согласился на секс?       — Шаст, ты нормальный? — ласковый бархатный голос пробирается под домашнюю футболку, царапая кожу и заставляя её покрыться мурашками. — Я мечтаю делить с тобой постель не для того, чтобы кончить. Я хочу показать, насколько мои чувства к тебе сильны.       — Хорошо, — уже серьёзно перебивает его Антон. — Я готов.       — Это значит «да»? — неверяще глядит Попов, а в глазах разгорается неуёмная радость. Ей-богу, дитё малое, которому после нытья и топанья ногой разрешили облизать сосульку. — Да?       — Меня начинает тревожить, что я не в состоянии ответить тебе отказом, — с показным раздражением вздыхает Шастун, снова пряча лицо на шее Арсения. — Чего бы это не касалось.

***

      Антон часто ловил себя на размышлениях: если они с Кьярой на одной волне, это значит, что она развита не по годам или то, что его собственное умственное развитие запаздывает? А как ещё трактовать тот момент, что они оба стоят в центре зоны вылета Домодедово с большими глазами и раскрытыми ртами, разглядывая огромную инсталляцию с очаровательной зелёной красавицей в потолок, дедом морозом и игривыми зайцами. Всюду воздушные бумажные снежинки. Из динамиков — Майя Кристалинская еле слышно напевает о томительном ожидании чуда. Мимо порхают хорошенькие стюардессы в шубках Снегурочек, а в окне представительства «Clarus Airlines», которое зацепил взглядом Шастун, когда они только вошли, менеджер в новогоднем колпаке.       Администрация аэропорта не скупилась на средства и фантазию, чтобы пропитать помещение атмосферой праздника.       Однако они с девочкой не одни такие. Антон прячет в шарфе улыбку, когда замечает Татьяну Сергеевну, манерно позирующую на телефон Попова в фотозоне с гирляндами и подарками.       Регистрацию мама Арсения с внучкой прошли. Даже переноски с Кнопкой и Печенькой уже забрал услужливый работник авиакомпании, у хвостатых свой мяу-класс. Попов отмахнулся от недовольного выражения лица матери, когда выкупал места в бизнес классе, решительно заявив, что его девочки должны лететь с комфортом. Самолёт будет в воздухе около трёх часов и, несмотря на то, что сейчас в Москве около восьми вечера, в Омске-Центральном борт сядет только к шести утра. Смена часовых поясов, никуда не деться.       У дверей зала повышенной комфортности все четверо останавливаются. Дальше провожающим нельзя. Кьяра утыкается лбом в тазовую косточку Шастуна, крепко обнимая за ноги. Антон подхватывает её на руки и крепко прижимает к себе. Месяц — долгий срок.       Татьяна Сергеевна тянет Арсения вдоль стены, где расположена скамья из трёх сидений. Галантно опускается на одно из них, испытующим взглядом прося занять соседнее.       Её сын вырос и превратился в прекрасного мужчину. У него своя семья, свой дом и работа в столице. И как бы её материнское сердце не томилось в разлуке, она безоговорочно уважала его право на самостоятельную взрослую жизнь.       — Я положил в твой чемодан коробку с подарком для отца, — Попов неопределённо режет рукой воздух, словно то, что он озвучивает вслух, бессмысленно и не стоит внимания, — передай ему. Ну и поздравь с Новым годом.       — Опять нож, — закатывает глаза женщина. Мания супруга к коллекционированию холодного оружия уже не вызывает у неё недоумения и желания тайком сдать экспонаты в цветмет. — А сам почему не позвонишь и не поздравишь? — поджимает губы она, удерживая псевдо-равнодушный взгляд сына.       — Он не станет со мной разговаривать, — отмахивается мужчина.       — Откуда ты знаешь? — качает головой Татьяна Сергеевна. — Ты хоть раз звонил за пять лет?       Действительно, отчего он так уверен, что отец даже к телефону не подойдёт, если заметит на экране его имя? Он ведь даже ни разу не пытался.       Положа руку на сердце — обида за долгое время сошла на нет. Обоюдно высказанные грубые слова стёрлись из памяти. Остался лишь факт того, что они не общаются. Стоят ли ошибки прошлого отсутствия полного контакта двух людей, которые, без сомнения, любят друг друга?       Арсений часто в детстве и юности, до того, как сбежать в Москву, буквально задыхался от гиперконтроля отца, от его бескрайнего желания быть в курсе личной жизни сына. Однако сейчас, имея дочь и новые отношения, Попов всё чаще задаётся вопросом: а не был ли этот бдительный и строгий надзор попыткой защитить, уберечь от боли и разочарования.       — Сень, помнишь, ты обращался ко мне примерно месяц назад за советом?       Попов снова возвращает внимание на женщину, обещая себе в ближайшее время разобраться в чувствах к отцу и исправить то, что ещё можно исправить. Ему светит долгая одинокая неделя без Шастуна, самое время заняться рефлексией.       — Да, я спрашивал, какой зелёный чай можно преподнести в качестве подарка, — без задней мысли отзывается Арсений. — Ты рекомендовала чай из бамбуковых листьев.       — Знаешь, что самое интересное, — Татьяна Сергеевна стучит пальцами с аккуратными ногтями по губам, словно торопит их выразить всё то, что у неё на уме, — именно таким три дня назад угощал меня Антон. Сказал, что это подарок. Ночью я видела вас, лежащими под ёлкой, — стреляет в упор она. — Я не подслушивала, сразу ушла, но…       Попов крепко жмурится, сжимая руки в кулаки, ожидая тех разрушительных эмоций, что, как он думал, должны разодрать его в клочья, если кто-то из знакомых людей узнает, что он гей. Но, как ни странно, их нет. Он ведь может уверенно заявить, что это совпадение или что такой презент сотруднику не влечёт за собой двоякого смысла. А ёлка, просто ёлка — выпили лишнего. Однако в данный момент Арсений ощущает лишь облегчение. Перед ним не разверзлась позорная трещина из его ранних установок и предубеждений. Мир остался таким, каким он был ещё три минуты назад.       — Мам, — Попов ловит тонкое запястье женщины и прижимает прохладную ладонь к своей щеке. Для себя он уже решил, что его это не задело. Но вдруг близкому человеку нужны его оправдания. — Я не знаю, что сказать.       — Сынок, скажи мне, это история про одиночество, эксперименты и расширение границ дозволенного? — в мягком голосе нет шока и осуждения. Там безоговорочная поддержка и принятие.       — Это история о любви, — еле слышно выдыхает Арсений. Он подносит руку женщины к губам и оставляет на острых костяшках трепетный поцелуй.       Татьяне Сергеевне этого достаточно. Ей не важно с кем, главное, что её сын счастлив. Как показала практика, даже в классическом и единственном, который принимает их общество, браке, счастье зачастую лишь эфемерный попутчик.       — Я поговорю с папой, — подмигивает она и поднимается на ноги.       — Я не думаю, что это хорошая идея, — Попов перехватывает задремавшую дочку у Шастуна, замечая, как на душе становится легко после разговора с матерью.       — Я сказала, что собираюсь поговорить с ним, а не рассказывать, — цокает Татьяна Сергеевна и, склонив голову на бок, обращается к Антону. — Теперь ты.       Шастун мнётся, переступая с ноги на ногу, в уме рассчитывая момент, когда можно дать дёру. Уж больно красноречиво смотрит на него мама Арсения. Не успевает ни собраться, ни состроить серьёзную мину, когда женщина притягивает его к себе и крепко обнимает.       — Оно подействовало, — еле слышно говорит та, когда Антон склоняется к её плечу.       — Что? — в тон ей переспрашивает Шастун и распрямляется, пытаясь скрыть смущение от неожиданных объятий.       — Твоё приворотное зелье, — хмыкает она, расплываясь в задорной девчачьей улыбке.       — Простите, я не понимаю.       — Ты как-то мне варил зелье приворотное. Спроси у моего сына, он объяснит.       Больше ничего не добавляет, позволяя Попову распахнуть перед ней и Кьярой, которая, наобнимавшись с папой, уже была поставлена на пол, широкие двери бизнес зала, и скрывается в зоне повышенного комфорта.       — Поехали? — Арсений продолжал махать дочери, пока двери мягко не сомкнулись, и вот они остаются вдвоём в огромном зале вылета Домодедово.       — Я хотел спросить, — Антон, кусая губы, провожает взглядом заснеженные кроны деревьев, что как охранники выстроились с двух сторон от загородной трассы. От Домодедово до посёлка не более двадцати минут, и он может задать вопрос дома, но любопытство гнетёт, терзая внутренние органы, — что значит, мой приворотный чай подействовал? Так Татьяна Сергеевна сказала, когда мы прощались.       — Ох, мама, — хмыкает Попов, смеётся тихо и добродушно, лаская заразительным хохотом кожу Шастуна. Антону кажется, что то время, когда Арсений был вечно зол и не удовлетворён не то, что работой няня, но и вообще его присутствием в своей жизни, это из другой оперы. То, что было давно и неправда. — Она знает.       — Что знает?       — О нас.       — А, понятно, — спокойный тон разговора словно притупляет бдительность и умственные способности Шастуна. Получается, Татьяна Сергеевна знает, что её сын гей и состоит в отношениях с мужчиной. И, судя по всему, относится к этому достаточно смиренно. Это полный пиздец. — Пиздец! — выкрикивает Антон, разворачиваясь на пассажирском сидении так резко, что ремень режет плечо даже через худи и куртку. — В смысле? Она в курсе? Ты сказал? Нет, ты не мог, — сам же отвечает на свой вопрос. — Иначе спал бы со мной эти дни. Ну какого хера ты ржёшь, Арс, — окончательно взрывается он, наблюдая истерику на соседнем кресле, — когда я готов выпрыгнуть из машины на полном ходу?       — Это из-за чая. Я слегка прокололся с ним, — решив сжалиться над Шастуном, что за малым не бьётся головой о боковое стекло, отрывисто произносит Попов.       — Поясни.       — Я звонил ей в начале декабря и спрашивал, какой чай можно подарить, — Арсений мельком бросает хитрый взгляд на Антона и снова возвращает всё внимание к дороге. — Сказал, для особенного человека.       — А я распивал с ней этот чай на кухне! — Позор! Унизительный, непереносимый позор! В разы хуже, чем снежок в лицо. Это же надо было так проебаться! — Арс, прости меня. Я дурак. Надо было всё отрицать.       — Шаст, не накручивай, пожалуйста, — Попов уже заезжает в гараж и глушит мотор. — Я не стал отнекиваться. Почему я должен скрывать, что люблю тебя?       — Всё хорошо?       — Всё хорошо, поверь.       — Любишь?       — Люблю.       — Прикольно, — как дурачок успевает хохотнуть Антон перед тем, как их губы встречаются.       Через полчаса Шастун как заведённый нарезает круги по комнате. Спотыкается о собранный рюкзак, который завтра берёт с собой к Журавлю — они с Поповым приглашены на пару дней в их загородный дом: баня, шашлык и все дела. Нервно отшвыривает его в угол. Выравнивает траекторию, что до этого была смещена, и снова бесцельно топчет пол под ногами.       Когда они вошли в дом, клюнув его в шею, Арсений скрылся на третьем этаже, чтобы принять душ. Антон падает на кровать и зарывается пальцами в волосы, тянет до бисеринок слёз в глазах. Вот зачем Попову потребовалась ванна? Неужели он и правда планирует секс? Правда готов? Наверное, и Шастуну надо сходить сполоснутся. А зачем? Он был в душе перед отъездом в аэропорт. Но если Арс хочет секса, то и Антону надо подготовится. Скорее всего, следует побриться и растянуть себя, в первый раз не стоит пугать Арсения разработкой чужого ануса, это ведь может оттолкнуть и свести на нет все трепетные ожидания. Если бы он знал, если бы в глубине души позволил себе мечтать о таком развитии событий, он бы заранее побеспокоился и прикупил бы в сексшопе какую-нибудь пробку. А презервативы? А смазка? Его закончилась ещё пару месяцев назад. А у Арса, интересно, есть. А если без смазки? Со слюной что ли? Фу, какая мерзость!       — Бляяяя, — воет Шастун переворачиваясь на живот.       Как невинная барышня восемнадцатого века, честное слово. Не хватает ещё ночнушки в пол и чепца на буйные кудри. И лежать в свете мерцания свечей, натянув одеяло до подбородка. Вдруг граф накидается перед первой брачной ночью, и у него не встанет. Считай, пронесло.       Антон напрягается всем телом, и его грудь начинает сотрясать мелкая дрожь. Утыкается лицом в подушку, чтобы заглушить истеричный смех. Вот у него воображение. С такой буйной эротической фантазией только романы в стиле Маркиза де Сада писать.       Соскакивает с кровати и, прикрывая лицо руками, принимает стойку опытного боксёра. Скачет на месте. Выпад вперёд и снова назад. Прямой, контактирующий кросс. Свинг от души, с широким размахом руки. И финальный апперкот снизу. Прыгает на месте и энергично трясёт руками, чтобы снять напряжение.       Ему страшно.              Но это не тот страх, когда мысль о любом интимном контакте отталкивающая до дрожи в коленях и кислой желчи в горле. Этот — совершенно иной.       Это боязнь не понравиться, разочаровать.       Ему надо собраться, от его настроя зависит многое, если не всё. Он должен научить, показать, как правильно. Должен дать понять, что он рядом, и что во чтобы это не вылилось — даже в тотальное фиаско — он останется рядом.       Негромкий стук в дверь заводит — вроде бы — успокоившееся сердце по новой.       — Войдите, — на автомате пищит Шастун. Чё, блин? Войдите? Ловите шифер, кукушка съезжает. Он прочищает горло и более уверенно выдаёт: — Заходи.       Первое, что видит Арсений, когда заглядывает в спальню Антона, это красное лицо и испарину на лбу. Подлетает, губами проверяя температуру, и осторожно усаживает на кровать.       — Ты заболел? Как себя чувствуешь? — опустившись на корточки перед Шастуном, спрашивает Попов и откидывает мокрую чёлку, невесомо скользя ладонями по горячей коже.       Антону хочется провалиться от того неподдельного беспокойства, от щемящей нежности, что скользят в низком баритоне любимого голоса. Он так накрутил себя, что его температура, подхватив под руки давление, вероятно, подскочила до экстремальных отметок. Это ведь Арс, его Арс, его мужчина.       — Жарко, — единственное, что в состоянии выдавить он из себя.       — Голодный?       Шастун отрицательно машет головой.       — Посмотрим кино?              В смысле? А секс?       — Мне надо в душ, — Антон поднимается на трясущиеся ноги и обходит Арсения. — Иди в кинозал. Я быстро.

***

      — Я выбрал «Побег из Шоушенка», — первое, что слышит Шастун, когда помывшись — и да, побрившись — поднимается в небольшое помещение с удобным диваном и кучей подушек. На низком столике пузатый чайник, пара чашек, бутылка с негазированной водой и большое блюдо с попкорном. — Ты не против?       — В самый раз.       Этот фильм, без преувеличения, тот, который можно пересматривать бесконечно, и для вечера, окончанием которого секс не планируется, подходит отлично. Антон с размаху плюхается в кресло-мешок, как жук на спине барахтается в нём, хаотично размахивая руками и ногами, и, наконец, усаживается удобно. Ловит заинтересованный взгляд Попова, который устроился на диване на незначительном расстоянии, но предпочитает игнорировать его.       Арсений с помощью пульта глушит до минимума основное освещение и включает проектор.       Пьяный Тим Роббинс, ну то есть Энди Дюфрейн, едва тянется к бардачку, выуживая оттуда завёрнутый в грубую мешковину револьвер и заряжает его, а мысли Шастуна уже далеко.       Почему, находясь в шаге от того, о чём так долго мечтал, он готов дать заднюю? Почему отказывает и себе, и Попову? Их тянет друг другу. Он же помнит, каковы их взаимные оральные ласки и обычный секс без проникновения. Они сладкие, безудержные, фееричные. Без неловких движений, без неправильных слов. Арсений больше не мечется между тем, чего хочет и что может противоречить годами устоявшимся принципам. Нормы того что правильно, а что нет стираются, когда они позволяют себе расслабиться, получить удовольствие, а главное доставить его.       Антон незаметно косится в сторону Попова. Расслабленная поза, нога закинута на ногу, одна рука лежит вдоль спинки, увлечённый действием на экране. И Шастун вдруг кристально ясно понимает: сделай он этот грёбаный шаг назад, откажись от своих слов, дай понять, что ещё не готов — Арс никогда не осудит его, не позволит нестерпимой обиде и разочарованию разрушить их вселенную, расколов на две галактики, удалённые друг от друга на миллионы световых лет. Он безоговорочно примет решение Антона и будет также обнимать по ночам и дарить те ласки, с которыми они уже знакомы. Попов ведёт себя так же, как в домике Добровольских, когда озвучил, что планирует сделать минет, при этом спокойно смотрел мюзикл. И тогда, и сейчас он предоставил право выбора Шастуну. И это осознание стучит набатом в грудной клетке громче слов о любви.       Шастун подрывается, хватает пульт от проектора и вырубает кино. Да, он может назвать себя предсказуемым, когда замечает ярко очерченную бровь на бледном лице, что неумолимо ползёт вверх. В остальном Арсений не меняется. Как и тридцать секунд назад на лайте. Больше не анализируя, Антон седлает его бёдра и вгрызается в приоткрытые на выдохе в ожидании поцелуя губы. Тактильный отклик Попова, словно он сам с эппловскими настройками, не заставляет себя ждать. Реагирует без промедления, стискивая пальцы на поясе домашних трико Шастуна. Прижимает максимально близко, сползает ладонями на бёдра и порывисто сжимает упругие ягодицы. Оба глухо стонут в поцелуй, когда сталкиваются языками. Разгорается борьба за доминированиние, точно ни один не желает сдаваться и принимать — без сомнения — сладкое поражение.       Антон упускает момент, когда отдаёт бразды правления в сильные опытные руки Арсения. Срывается на тихий скулёж, когда Попов чувствительно тянет за волосы на затылке, вынуждая откинуть голову, и лижет длинную шею, царапая зубами кадык. Присасывается так мощно, что определённо останутся синяки, но кого это волнует сейчас?       Мало места, неудобно, некомфортно — понимают одновременно. Арсений отрывается от ключицы, которая оказалась следующей в зоне его внимания, и слегка толкает Шастуна в грудь, чтобы тот поднялся. Антон схватив Попова за руку, вытягивает с дивана и тащит в спальню в тёмных тонах. Она ближе, кровать шире, и комната вся, до каждой складки на плотных шторах, пропитана чувственностью того первого разговора. Когда они всё выяснили. Когда всё встало на свои места.       Арсений не торопится избавляться от одежды, опускается на край кровати. Ждёт, с поволокой в небесном взоре глядя на Шастуна, замершего в центре спальни. Несвойственная тому робость и смущение так прекрасны в глазах смотрящего. Но на лице Антона ни тени сомнения. Задыхаясь от переполняющих его эмоций, он не может выдавить из себя и слова, но Попов безошибочно считывает их.       Возбуждение клокочет где-то в горле…       — Раздевайся, — низким ласковым шёпотом произносит Арсений.       … достигает неимоверных высот…       — Раздевайся, — эхом звенит в голове ненавистный голос.       … и разбивается у ног Антона на мелкие острые осколки.       Яркий, отражающий все оттенки вожделения блеск зелёных глаз сиюминутно меркнет. Воспоминания — горькие, жалящие, болезненные — царапают сердце, сорвавшееся на спринт. Они оживают призраками прошлого, скрывая пеленой протеста прекрасное лицо мужчины напротив.       Дрожащая рука Шастуна без промедления взметнулась к груди и начала расстёгивать мелкие пуговицы на пропитанной потом рубашке.       — Антон, — Попов моментально оказывается на ногах и дергаётся к Шастуну, когда того ведёт в сторону.       — Не трогай меня! Не надо! — хрипит Антон, выставляя руки перед собой, защищаясь.       Срывается на бег, перескакивает ступеньки через одну, норовя скатиться вниз и свернуть шею. Влетает в свою спальню и запирается изнутри, навряд ли трезво понимая, от кого пытается спрятаться и обезопасить себя. Будто в бреду роется в вещах на полках в шкафу, в карманах осенней куртки, в отсеках рюкзака, заброшенного в угол. А когда находит то, что искал, выскакивает на балкон босиком. Ступни в секунды обжигает холодом, но это меньшее, что его сейчас заботит. Колёсико для поджига проворачивается с противным, заржавевшим хрустом. Через рот Шастун глубоко втягивает воздух, позволяя пламени обласкать кончик сигареты, и, пропустив мутный дым в лёгкие, задерживает дыхание. Выдыхает через нос, снова затягивается. Ещё раз и ещё. Бронхи, отравленные прогорклым никотином, печёт, голова кружится, пульс отдаётся в висках.       — Какой ты красивый, — шершавые подушечки пальцев мерзкими щупальцами оглаживают застывшее лицо, — покорный, согласный на всё…       Антон снова и снова бьёт основанием ладони по виску, чтобы вытряхнуть из памяти то, что, как он думал, давно похоронено. Но оно там, глубоко внутри, продолжает разъедать кислотой внутренние органы.       Скуренная до фильтра сигарета летит за перила прямо во двор. Вторая. Или третья. Шастун не считает. Не думает. Абстрагируется. И только когда начинает колотить от холода, возвращается в спальню и тут же сталкивается с беспокойным взглядом Арсения, который сидит на его постели.       Сколько Антон травил себя сигаретами, к которым не прикасался уже очень давно? И, видимо, всё это время Попов терпеливо ждал его.       Ждал объяснения.       Ноги не держат. Шастун опускается прямо на пол, обнимает себя руками, чтобы согреться.       — Прости меня, — шелестит с заледеневших на промозглом ветру губ.       Арсений сползает по кровати и осторожно придвигается ближе. Касается ледяной кожи в вырезе футболки на спине, скользит ладонью по плечу и аккуратно укладывает Антона спиной на свою грудь. Накрывает собой, делится своим теплом.       — Тебе не за что просить прощения, — он зарывается в густые кудри Шастуна носом и жадно вдыхает запах его волос, который сейчас пронизан табаком. — Что изменилось? Я что-то сделал не так? Сказал? — Антон молчит, находя успокоение в родных объятиях, но не торопится с ответом. — Не считаешь, что я имею право знать?       Шастун жмурится до цветных всполохов под веками и порывисто вздыхает, когда покрывало, стянутое Поповым с кровати, царапает предплечья и голые ступни.       Арсений не торопит, позволяя собраться с мыслями. Найти решимость рассказать. Но и промолчать не позволит, Антон знает это наверняка. Больше нет.       — Помнишь, я рассказывал о токсичных отношениях? — переплетает свои пальцы с пальцами Попова и точно лианами обвивает себя его руками, чтобы прикрепиться к нему, врасти в него, чтобы тот позволил остаться рядом.       — Когда ты дал полный карт-бланш, — не вопрос, утверждение. Тот рассказ, зацепившийся за подкорку сознания, до сих пор гложет Арсения.       — Сначала меня привлекли его напор, его своенравный характер, фонтанирующая харизма, — безэмоционально начинает Шастун. — Его хотелось вечно слушать, хотелось идти за ним, и, — судорожно глотает сложное для него слово, но упорно продолжает говорить, — подчиниться тоже хотелось. Я довольно быстро понял, что меня — моего «Я» — не было в этих отношениях. Были только его «хочу», «я сказал», «твоего мнения не спрашиваю». Я ушёл. Разорвал эту больную связь. А он не успокоился. Звонил. Я заносил его контакты в чёрный список, а он обивал порог моего дома. Караулил у ларька с сигаретами. Но я продолжал находиться в блаженном неведении. Думал, что контролирую ситуацию. А потом…       — Что случилось потом, Антон? — треснутым голосом спрашивает Попов. В глубине души он знает ответ, но боится озвучить. Словно домыслы, произнесённые вслух, станут горькой правдой.       — А потом я потерял контроль безвозвратно. Он заманил меня в какую-то квартиру на окраине города и изнасиловал.       Горько. Так горько и паскудно в груди у Арсения. Словно он бессознательно перенял всю боль Шастуна, позволяя вспарывать тупым скальпелем уже его душу.       Антон, убаюканный ласковыми руками, затих, точно провалился в забытье. И только по нежным касаниями его пальцев под тёплым пледом Попов понимает, что тот не спит.       — Как ты оказался там? Почему вообще поехал? — старается, чтобы вопрос звучал без упрёка, и невесомо целует тяжёлые пряди, чтобы показать, что не осуждает.       — Мне тогда очень нужна была работа, точнее деньги. Я подрабатывал репетитором. Оставил объявление в какой-то группе во ВКонтакте. Люди откликались. В один из дней позвонили, — равнодушно, будто пересказывает сюжет неинтересного фильма, отвечает Шастун. — Мужчина был незнакомым, сказал, что его дочери требуется репетитор по математике. Ничего странного, таких звонков были десятки. У девочки имя ещё такое интересное было. Представляешь, — продолжает он, не замечая, как каменеет тело Попова, как судорожно тот начинает глотать ставшим вдруг душным и тяжёлым кислород в спальне, как что есть мочи сдавливает его трясущимися руками, болезненно пережимая лёгкие, — я его не запомнил, но помню до сих пор, что оно показалось мне смешным и необычным. Мягким таким.       — Кьяра, — сдавленным голосом шепчет Арсений, размыкая объятия, — девочку звали Кьяра.       Антон резко оборачивается. До него никак не доходит, почему настроение Попова резко изменилось, почему и до этого бледный цвет лица стал землистым. Почему тот сидит, склонив голову и вперившись потухших взглядом в пол.       На чём основано такое смехотворное предположение, что девочка — тёзка его дочери?       Шастун, шатаясь поднимается на ноги. Мелкие иголочки колят ноги, пробираются своими острыми концами по телу вверх, втыкаются в диафрагму и прокалывают горло, сведённое судорогой.       Несовершенство глубинной памяти в том, что достаточно одного, на первый взгляд незначительного триггера, и вот она уже недовольно ворочается, разгоняя шестерёнки нейронов головного мозга. Буквы трутся друг об друга. Сначала выстраиваются в неправильном порядке. А потом в единственно верном.       И вот уже в памяти всплывает слово.       Имя.       Кьяра.       — Добрый день, увидел ваше объявление о репетиторстве, — как он мог не вспомнить этот голос, когда впервые встретился с Арсением? — Скажите, вы занимаетесь с дошкольниками? У меня есть дочь, Кьяра, нам бы подтянуть математику.       — Арс, скажи мне, что это неправда! — требует, просит, умоляет. — Скажи, что я не так понял! — кричит, отступая назад. Но в ответ тишина. Арсений скручивается на полу, будто уменьшается в размере. Сил нет поднять голову. Так и сидит под прожигающим взором своего инквизитора, своего палача. Виновен. — Арсений. Это ты звонил тогда? — спрашивает он не своим голосом. От ответа теперь зависит всё.       — Я…       — Господи! Да как? Как?! — Антон мечется по небольшому пространству комнаты. Вдоль кровати — стена, в другую сторону — опять стена. Он точно попал в сломанный лабиринт, из которого нет выхода. Даже фонарика нет. И вот Шастун в полной темноте вновь и вновь разбивает нос о непроходимые бетонные преграды. — Почему я, Арс? За что? Мы тогда даже знакомы не были! — он кричит. Так, что начинает саднить горло. И комната вдруг уменьшается в размерах. — Мне надо уйти! Выбраться отсюда!       Антон не утруждает себя тем, чтобы переодеть тонкие спортивные штаны. Мечется к шкафу, чтобы взять что-то, но даже не осознаёт, что именно. Прыгает на одной ноге, стараясь натянуть носки, но они не поддаются, и он зло зашвыривает их за прикроватную тумбочку.       Судорожные копошения Шастуна наконец приводят Попова в чувства.       — Антон, не уходи, — ноги от неудобного сидения на полу затекли, и Арсений стоит немного согнувшись, упираясь ладонями в колени. — Хочешь, уйду я? Переночую у Серого. А завтра, когда ты успокоишься, мы поговорим, — увещевание, подкуп, шантаж — Попов готов пустить в ход весь свой арсенал, чтобы не позволить Антону выйти за дверь особняка. Не в таком состоянии. Он всё объяснит, будет бесконечно долго просить прощения. Но не отпустит. Арсений больше не сможет дышать без Шастуна.       — Да я спокоен, — злорадно смеётся Антон. — Я просто никак не могу понять, как так вышло. Какой у вас был план? Почему блять именно я?! А главное, с какого перепуга ты решил, — тычет длинным пальцем в грудь Попова, — что можешь вершить судьбы людей? Ты кем себя возомнил? Я игрушка вам, что ли?!       — Шаст, послушай, я ведь не знал, — Арсений прижимает ладонь Шастуна к своей груди. Там, где провинившееся сердце норовит расколоть грудную клетку изнутри. — Он просто сказал, что мне надо подыграть. Что это свидание, сюрприз.       — Подыграл, Попов? Молодец! — Антон с силой толкает Арсения от себя. Подальше, чтобы больше не смог дотронуться и сделать ещё больнее. — Ахуенный сюрприз вышел, — он горько смеётся. Где-то на задворках сознания мелькает мысль, что ему бы выслушать Попова. Но боль от того, что происходило с ним, быстро купирует её. — А я две недели ни ходить, ни сидеть не мог. Даже за медицинской помощью не обратился, потому что стыдно было. Вот такой сюрприз, прикинь!       — Кот, пожалуйста, давай всё обсудим, — тенью следуя за Шастуном по спальне, пока тот накидывает худи и собирает зарядные устройства, просит Попов. — Я люблю тебя.       — А я всё думаю, чё ты такой ласковый, нежный, в любви признаёшься резко, — чеканит Антон уже на пороге, закидывая за плечо рюкзак. — Да ты с самого начала знал, кто я такой. То есть, вы с дружком решили одну игрушку на двоих поделить? Ну что, когда в планах был тройничок?       — Шаст, ты что несёшь? — Арсений дышит поверхностно, воздух как стекло царапает лёгкие. Он хватает одной рукой Шастуна за худи, другую прижимает к щеке, в тщетных попытках достучаться. Докричаться. — Я же тебе говорю, он просто просил позвонить. Я ничего не знал.       — Убери от меня свои руки, Попов, — разбрызгивая слюну, шипит в перекошенное от сожаления лицо Антон. — Это ты виноват. В том насилии виноват только ты один. Поэтому ебитесь с этим Ромео теперь вдвоём, без меня! — опять грубо пихает от себя, применяя всю силу, всю агрессию, что с наслаждением царапает изнутри. Что, был уверен, забилась в самый тёмный уголок души, задушенная новыми отношениями, любовью, сказкой, которая — увы — не продлилась вечно. Толкает из последних сил и, не замечая, как глаза Арсения закатываются от удара об стену спальни и тот безжизненной куклой стекает на пол, вылетает из комнаты.