Ушастый нянь

      Попов распахивает веки и сквозь стиснутые зубы судорожно вдыхает. Рука на автомате тянется к затылку, дрожащие пальцы натыкаются на плотную шишку. Он болезненно морщится и, схватившись рукой за стену, медленно поднимается на ноги. Перед глазами мельтешат цветные всполохи, взрываются и гаснут, будто он снова оказался под раскидистыми ветвями искусственной, но искусно наряженной ёлки.       Антон.       Ступени кажутся нескончаемыми. Голова слегка кружится, и приходится держаться за перила, чтобы не скатиться к первому этажу на спине. Но он бежит, упрямо переставляя ноги, чтобы успеть догнать, чтобы не позволить уйти.       В гостиной тишина, свет в столовой и кухне выключен. Всё так, как он оставил, когда заварил чай и приготовил попкорн для фильма, который им не суждено было посмотреть. Замирает в центре ярко освещённого помещения, где всё также мягко переливаются гирлянды на ёлке. Поверить в то, что Шастун ушёл, трудно. Принять это — физически невозможно.       Сквозняк ласково проходится по ногам, заставляя перевести взгляд на неплотно прикрытую входную дверь.       Один шаг по направлению к выходу. Второй, третий. И Арсений снова срывается на бег, обхватывает ладонью ручку и на крошечное мгновение в груди расцветает робкая надежда: Антон там, он просто вышел покурить. Им просто обоим нужно время остыть. Они успокоятся и поговорят. Попов всё объяснит. Он расскажет, будет каяться, просить прощения. Он готов к ледяному, стеклянному взгляду, к неконтролируемой агрессии, даже к презрению. Но не готов отпускать. Он просто не сможет без него, не вывезет. Не выживет.       Ступни противно покалывает, когда он выскакивает на крыльцо босиком. Перепрыгивает ступеньки, впечатываясь в придомовую дорожку. Притоптанный снег под ногами молниеносно тает, больше не обеспечивая такого необходимого сейчас сцепления, и, неуклюже проехав по тропе вперёд, Арсений падает, больно ударяясь коленями о землю.       Один конвульсивный толчок сердца отбойным молотком проходится по внутренним органам. От места удара расползаются микроскопические трещинки, нещадно царапая где-то в глубине души, в которой разрастается огромная рваная пробоина, что сиюминутно всасывает в себя любые ощущения пространства вокруг. Больше нет мороза, который, обжигая безвольное тело, жадно сжимает в своих объятиях, нет завывания ветра, что обдирает кожу на лице, нет мощных фар, что светят прямо в глаза. Невыносимая мучительная боль всё множится и множится внутри. И в какой-то момент её становится так много, что удержать её не представляется возможным. Она крутит, режет, уничтожает и срывается с заледенелых губ оглушающим криком:       — Антон!       Готовясь к вечеру, Сергей прокручивал в голове несколько вариантов развития событий. После лёгкого ужина в ресторане на смотровой площадке «Башни Федерация» и обязательной беседе о своём отношении в вопросах количественных характеристик «продолжения банкета в горизонтальном направлении» он мог проводить даму домой или пригласить к себе для более приятного проведения времени. Матвиенко уже давно принял для себя, что основные аспекты отношений — это знакомство, ухаживание и соблазнение. Секс — финальная точка. Интерес пропадал, общение прекращалось, открывая дорогу к новым неизведанным горизонтам. Однако он никак не ожидал, что в свете мощных галогенок увидит во дворе дома, куда его дама сердца исключительно на один раз и по умолчанию без ночёвки согласилась приехать, стоящего на коленях друга.       Сергей не глушит двигатель, ничего не объясняет: на это нет ни времени, ни желания. Синхронно с ним из стационарного пункта, натягивая пуховик от униформы, выскакивает охранник, который спешит помочь, но Матвиенко останавливает его взмахом руки.       — Андрей, вызови девушке такси и оплати его, — скороговоркой чеканит он, опускаясь перед Поповым на корточки.       — Серж, — в звенящей тишине разносится недовольный голос, — как это понимать?              Матвиенко не реагирует. Знает точно, что не пожалеет о своём предпочтении в данный момент. Он даже имени её не вспомнит. Безусловные приоритеты расставлены уже много лет назад.       — Арс, вставай, — словно ребёнка увещевает Арсения, отчётливо понимая, что тот находится в полной прострации. Кричать и заставлять нельзя, несмотря на то, что он даже не знает, сколько тот находится в футболке и домашних штанах на открытом воздухе в жёсткий минус. — Вот так, давай, брат, — ободряюще шепчет он, когда ловит более или менее осмысленный взгляд, и его предплечье сжимают негнущиеся пальцы.       — Мне надо найти Антона, — хрипит Попов.       — Мы его найдём, Арс, найдём, но сначала ты придёшь в себя.       Арсений не чувствует ног. Они идут, но привычного перекатывания икроножных мышц и мышц бедёр, ощущения неровности поверхности, на которую встают ступни, нет. Просто идёт, позволяя Сергею завести себя в дом и усадить на диван в гостиной.       Матвиенко смутно знаком с навыками выживания в экстремальных условиях. Таких ситуаций в его жизни не было. Но, как оказалось, в чрезвычайных случаях даже лекции по ОБЖ в девятом классе не проходят даром.       Он знает, что Попов непарные носки после стирки выбрасывал, но Шастун завёл в прачечной ящик, который назвал «Одинокий носок желает познакомиться». На третий этаж бежать было некогда, и, порывшись в контейнере, он выуживает оттуда один носок из мериносовой шерсти, а другой махровый. Вернувшись в гостиную, натягивает их на апатичного друга — так переохлаждение и проявляется, это-то уж он знает наверняка. Дальше чай с перцем — дедовский способ, о котором часто рассказывал отец. В его детстве зима в Краснодарском крае была вялая, пугала только, однако в детстве его родителей температура могла понизиться так существенно, что можно было кататься на замёрзших прудах на коньках.       — Выпей это, — он подносит кружку с горячим напитком к лицу Арсения, помогая обхватить нагревшийся фарфор двумя руками, а сам опускается перед ним на пол и, уложив окоченевшие ноги мужчины себе на колени, начинает растирать их. — Что произошло, Арс?              Попов словно в бреду, на подкорке мозга он понимает, чем обусловлены хаотичные действия Сергея, но у него просто нет времени, чтобы позаботиться о себе.       — Нам надо ехать, — выдавливает он из себя, отставляя чашку на подлокотник дивана.       — Я отвезу, куда скажешь, когда ты объяснишь мне, что у вас здесь случилось, — твёрдо отзывается Матвиенко. Ему надо потянуть время, чтобы согреть друга. — Пей, — строго добавляет он.       Арсений цепляется отрешённым взглядом за секундную стрелку на настенных часах. Сколько раз она сделала полноценный круг, пока в этом доме было тепло? Пока в нём раздавался смех. Пока не надо было топить камин — от объятий любимого человека было жарко.       — Антон ушёл, — практически разорванные голосовые связки с трудом генерируют звуки, слова — точно высохший маркер по белой бумаге. Горло дерёт, и, чтобы смягчить его, Попов выпивает практически половину из кружки.       — Куда ушёл?       — Совсем ушёл, — тихо и обречённо. Сергей даже свой импровизированный массаж прекращает, настолько он обескуражен. Вопросов так много, что он даже не знает с чего начать. — Пожалуйста, поедем, я сам не смогу сесть за руль. Мне надо его догнать. Надо остановить и вернуть домой.       Матвиенко внимательно осматривает Арсения. Руки больше не дрожат. Кожа на лице уже не кажется старым иссушенным пергаментом. И по тому, как Попов поджимает пальцы на ногах, он смело может предположить, что к ним возвращается чувствительность. Сергей поднимается, уходит за фитостену и возвращается с курткой Попова.       Арсений не утруждает себя пристёгиванием ремня безопасности. Уперевшись одной рукой в приборную панель, он пристально всматривается в обочину дороги на МКАД, стараясь уловить высокий силуэт в тёмном пуховике с рюкзаком на плечах. Они уже миновали дома на окраине посёлка, и мысль о том, что Антон в своём состоянии, толком не одетый, решится пойти в сторону города пешком, заставляет внутренние органы снова заледенеть от беспокойства. Он нервно ерошит волосы на затылке и задевает шишку, о противной пульсации которой практически забыл.       — Что с головой? — замечая болезненную гримасу, спрашивает Матвиенко.       — Шаст толкнул, я ударился о стену, — в тоне нет обиды или обвинения. Просто ответ, просто констатация факта.       — В каком смысле толкнул? — быстрый взгляд на лицо друга, и Сергей снова возвращает внимание на дорогу. — Ты терял сознание?       — Я не помню.       — Ты можешь мне внятно отвечать? Что у вас случилось? Или ты этого тоже не помнишь? — взрывается Матвиенко. Он не хочет быть грубым. Им руководит страх за здоровье друга, страх за парня, который ушёл на ночь глядя в неизвестном направлении. Страх за них обоих. — Ты звонил ему? — Попов нервно хлопает ладонями по карманам куртки, домашних трико, удивляясь, как не подумал об этом раньше. В поле его расфокусированного зрения появляется телефон Сергея, яркая подсветка которого в первые секунды даже ослепляет его. — Шаст, — подсказывает тот, когда видит слегка подвисшее выражение лица.       Длинные равнодушные гудки оглушают. Вызов сбрасывают, но Арсений, настроив автодозвон, продолжает вслушиваться. Эти гудки как символ неопределённости, как вялое биение сердца, пульсация которого уже не прослушивается, когда надежда практически угасает. Когда её фитилёк еле-еле тлеет, и любое даже самое незначительное движение воздуха способно затушить его.       Пятнадцать исходящих, пока Попов в ожидании чуда кусает губы, сдирая зубами тонкую корочку. Пятнадцать попыток достучаться — и все до одной безрезультатные. И пусть Антон никогда не простит, но Арсений никогда не простит себе, если с любимым человеком что-то случится.       Попов открывает чат в телеге. Пальцы не слушаются, но Т9 исправно помогает выстроить слова в предложение:

Вы: Скажи мне, что с тобой всё в порядке.

      Ответ приходит практически мгновенно. И снова преисполненный глупой и робкой надеждой Арсений вызывает контакт.       Со мной всё нормально.       Гудок, и «ваш вызов был переадресован на голосовую почту» разбивает все надежды вдребезги.       — Серый, останови машину, — Матвиенко даже вздрагивает, настолько неожиданной кажется просьба. В гнетущей тишине Панамеры механический голос был слышен отчётливо, и ни у одного из них больше не осталось сомнений: Антон занёс контакт Сергея в чёрный список.       Матвиенко включает поворотник и паркуется у обочины. Отрывистые щелчки подрулевого переключателя продолжают звучать в абсолютном безмолвии.       — Арс, я столько лет рядом с тобой, — зарываясь пальцами левой руки в отросшие волосы, Сергей отстёгивается и поворачивается к Попову. — Мы через такое дерьмо проходили вместе. Поэтому, или сейчас ты объяснишь мне, какого хрена у вас произошло, или я просто сойду с ума.       Арсений опускает стекло и подставляет лицо под обжигающе стылый ветер. Глаза слезятся, но он продолжает всматриваться в непроглядную темень. Низкое небо заволокло, за тяжёлыми тучами не разглядеть ни звёзд, ни луны. Кромешная тьма. В его душе та же чернильная мгла. Она разъедает сердце, которое синхронно с фантомными длинными гудками, что продолжают звенеть в ушах, бьётся на границе ресурсов. Замедляется, потому что стучать больше не для кого, потому что так любить это сердце, как любили ещё пару часов назад, уже не будут.       Матвиенко смиренно выдыхает: вряд ли он сегодня добьётся успеха. Снова переключает поворотник, чтобы развернуться, но едва не выламывает его с корнем, когда Попов начинает говорить:       — Несколько лет назад — не знаю точно когда — Антона изнасиловали.       Резкий удар по тормозам. Незапланированный дрифт, когда Арсения бросает сначала к боковому стеклу, а после лицом в приборную доску так, что он еле успевает выставить ладони, чтобы обезопасить себя от удара, и машина замирает поперёк загородной трассы.       — Блять, — Сергей в яростном запале бьёт руками руль, игнорируя боль от соприкосновения с кожаной оплёткой. Снова и снова. — Это.… Это. Сука!       — Я знал, чувствовал, что в его прошлом было какое-то дерьмо. Но он рассказал всё лишь этим вечером, — Попов прячет лицо в ледяных ладонях, чтобы скрыться от пронзительного взгляда друга, чтобы не прочитать там вопросы, ответы на которые он уже доподлинно знает. И только тихий обречённый всхлип заставляет Матвиенко отмереть и крепко сжать плечо Арсения пальцами, ощущая как того мелко потряхивает. — Но я же не знал, Серый, не знал.       И снова эта пронзительная тишина, разрываемая щелчками забытого подрулевого переключателя. Она издевается, она глумится, манипулирует, заставляя вслушиваться в себя. Она давит, плющит, побуждая сжаться до размера незримой молекулы — крохотной частицы в этой огромной космической реальности. Никому не нужной и одинокой. Потому что там, где было «двое», осталось только «один».       — Так, ладно. С этим ясно, — Матвиенко нихрена не ясно, но он пока выбирает позицию наблюдения и безусловной поддержки, — но почему он ушёл? Ты его, — он откашливается, когда нужное слово застревает в горле, и даже трёт большим пальцем кадык, чтобы протолкнуть фразу наружу, — пытался принудить к сексу?       — Я нет, нет. Я бы никогда. Господи! — в глаза словно песка швырнули, и Попов слегка давит на веки подушечками пальцев, чтобы притупить жжение. — Мне просто надо его найти и вернуть.       — А на твоём телефоне стоит непрерывная геолокация? — Арсений, не раздумывая, кивает. — Тогда план такой: мы едем домой, ты проверяешь его местоположение, а там решим.       Обратный путь проходит в том же гнетущем безмолвии, и Попов за малым не считает столбы ЛЭП, чтобы хотя бы морально сократить этот промежуток времени.       Охранник в стационарном пункте приподнимается с кресла, когда изящная Панамера вплывает на территорию двора, но Сергей лишь машет рукой, обозначая, что справится сам. В глубине небольшого помещения, слегка голубоватом из-за бесчисленных экранов видеонаблюдения, он замечает свою знакомую, завёрнутую в пуховик Андрея, с чашкой чая в руках. Скорее всего, такси в этот вечер первого дня года приедет нескоро, но это уже не его история. Он силится вспомнить имя девушки — Алина, Елена, — но оно ускользает из сознания. Возможно, он ведет себя как эгоист по отношению к ней, но у него нет выбора, да и желания — если на то пошло.       Айфон обнаруживается в кинозале, где сиротливо жмутся на журнальном столике две пустые кружки, чайник с остывшим чаем и блюдо с заветревшимся попкорном. На большом экране в каменных позах застыли главные герои. Арсений помнит эту сцену. В ней Рэд говорит Энди о том, что надежда — опасная вещь, так как может свести человека с ума. И эта фраза как нельзя лучше отражает сложившуюся ситуацию. Попов всеми силами, каждым скрюченным от холода пальцем хватается за иллюзорную надежду, что он ещё может исправить то, что сам же и сломал. Починить то, что разрушил ещё несколько лет назад. Превращается буквально в умалишённого человека, который не в состоянии переварить свалившуюся на него ранее информацию с эмоциями, кислотой обжигающими горло.       На одну долю секунды он успевает заметить, как метка геолокации перемещается на соседнюю улицу, словно Шастун прямо сейчас мчится туда, после чего всё идёт к чёрту. Потому что он убрал трансляцию, находясь в той точке.       — Он всё это время был на соседней улице, буквально за углом, — ошарашено выдыхает Арсений, падая на диван. — И уехал, судя по всему, на такси по другой дороге. В свою квартиру, я так думаю. Мы должны догнать его, — в глазах, вскинутых на Матвиенко, столько боли, столько абсолютной безысходности, что тот фактически ломает себя, когда отрицательно взмахивает головой. — Я сам сяду за руль!       — Нет, — Сергей ловит Попова за рукав куртки и крепко обнимает, когда тот начинает вырываться. — Десять лет назад ты — в шутку или всерьёз — назначил меня главой службы безопасности в компании. Я верю, что всё это время успешно справлялся со своими обязанностями. Я слепо шёл за тобой, я подчинялся. Теперь твоя очередь слушать меня. — Арсений больше не сопротивляется, устало вжимаясь лицом в грубую ткань парки на плече друга. — Я отвечаю за твою безопасность. У тебя явное переохлаждение, я даже не буду спрашивать, когда ты ел в последний раз. Поэтому сейчас ты пойдёшь и, завернувшись в кучу одеял, ляжешь в кровать. А завтра утром мы поедем к Шасту на квартиру. Хорошо? — Попов молчит, и Матвиенко отклоняется, заглядывая в осунувшееся лицо. — Хорошо? — повторяет он, стягивая с безвольного тела куртку и отбрасывая ей в ближайшее кресло-мешок.       Арсений кивает. Серый из тех верных соратников, что будет долго слушать, добросовестно вникая во все детали рассказа, после чего похлопает по плечу и ласково назовёт ебланом. Априори встанет на твою сторону и поддержит. Однако в этой ситуации Попов не удивится, если его свяжут и до утра продержат в хаммаме, чтобы согреть. И последнее, в понимании Арсения, как раз та самая дружба, а не просто приятное обеим сторонам совместное времяпрепровождение.       Матвиенко провожает Арсения к спальне на третьем этаже, но Попов не останавливается возле своей комнаты. В этом доме есть другая, что всё ещё хранит запах нежных утренних поцелуев и шёпота откровенных признаний.       Сергей не заходит, позволяя другу остаться наедине со своими мыслями и чувствами. Буркнув «До завтра», он бесшумно прикрывает дверь и уходит к себе.       Ноги не держат Арсения. Он опускается в изножье кровати на пол и, подтянув к груди колени, прячет в них лицо. На ощупь находит пушистый мягкий плед, забытый в пылу ссоры, и накидывает на дрожащие плечи.       Попов кристально ясно — словно он был вчера — помнит тот день, когда Антон заселился в эту комнату. Тогда он едва удостоил работника взглядом, сухо кивнул, сухо отдал распоряжения по поводу возможной прогулки и уехал в офис. А ещё он помнит, как вызвал Илью раньше, чтобы тот съездил за Шастом и помог с вещами, как интересовался у парня, выспался ли тот. В то утро он считал, что предложение переехать к ним было обусловлено банальной жалостью к Антону из-за ненормированного рабочего дня и желанием создать подчинённым — всем без исключения — комфортные условия труда. Но он лукавил. Ему, помимо прочего, надо было, чтобы объект странного и необъяснимого интереса был поблизости. Хотелось смотреть, наблюдать и понять, чем тот — уже тогда — привлекал.       Сколько они были вместе? Они познакомились чуть больше четырёх месяцев назад. В начале сентября подписали договор о трудоустройстве. А вместе, как пара? Не дольше, чем его обычные мимолетные увлечения «для здоровья». Но те — редкие вечерние выходы в свет, чужая постель, разделённая на двоих, переписка от случая к случаю — не оставляли за собой никакого послевкусия. Антон оставил после себя так много, что, кажется, душа Попова не может всё это вместить. Но оно там, глубоко внутри.       Эти воспоминания — как снимающая зуд и жжение мазь. Успокаивают, шепчут, что не всё потеряно, что есть шанс всё восстановить, регенерировать. Обманывают, заставляя на какое-то время выдохнуть с облегчением, чтобы потом, ослабив иллюзорно-заживляющее действие, снова окунуть с головой в такую неоспоримую истину: Антон ушёл.       Арсений то погружается в тревожную дрёму, то резко приходит в себя, вздрагивая затёкшим от неудобной позы телом. Снова и снова прокручивает в голове скандал, что разгорелся накануне так ярко, что смог играючи потушить пламя страсти между ними. Словно первый — это огненная стихия, акр за акром, выжигающая бескрайние леса Сибири, а вторая — походный костёр, на скорую руку разведённый неопытным туристом.       Он опять звонит на выученный наизусть номер. Опять сталкивается с равнодушным «Абонент временно недоступен». Опять набирает. Нельзя было отпускать Антона в таком состоянии, надо было остановить, заставить выслушать себя.       Небо постепенно окрашивается в серый. Оно будто забыло о том, какие именно краски следует использовать для рассвета. По скромным подсчётам Арсения, Матвиенко скоро вернётся, и надо сходить в душ, чтобы смыть с себя прошедший день, или хотя бы умыться. Но сил нет. Это рядом с Шастом он сильный, в состоянии свернуть горы, а без него — так, подобие неуверенного в себе мальчишки, который боится лишний раз высунуть нос из своей комнаты-раковины. Он без Антона пыль, ноль, никто.

***

      На настойчивый дверной звонок реагирует сосед из квартиры напротив, но не Шастун. Дородный мужчина в растянутой майке равнодушно перекидывает из одного края рта в другой ослизлую зубочистку и на короткий вопрос Сергея неопределённо пожимает плечами: «Нет, не видел».       Попов скатывается по гладкой поверхности двери прямо на пол, игнорируя грязный, истоптанный тысячами пар обуви бетон. Был бы у этой квартиры коврик, Арсений бы свернулся на нём, покорным псом ожидая своего хозяина.       Матвиенко усаживается на ступеньку лестницы и двумя пальцами трёт лоб: это тупик. Он сам практически не спал ночью, не один десяток минут простояв у окна, что выходит на заснеженный мрачный лес за забором. Наступил момент прибегнуть к помощи старой доброй гвардии. Воспользоваться одним из ключевых пунктов виртуального договора, подписанного невидимым чернилами — читай: кровью — много лет назад. Сергей открывает переписку в общем чате.

      «У нас ЧП. Встречаемся на квартире у Шаста.

Поз, захвати ключи».

      Мысль о том, что если Паша отреагирует на несколько предложений с высоты своего образования и объективного мировоззрения, то Диму такая формулировка вусмерть напугает, наводит на то, что надо стереть сообщение и переформулировать его. Однако практически мгновенные ответы делают это уже невозможным.       Воля: «Я в банке на Долгоруковской. Адрес?»       Поз: «Буду в районе часа»       Всё то время, что друзья добираются с разных концов Москвы, Сергей неотрывно следит за Арсением, который продолжает сидеть, привалившись спиной к входной двери Антона. Его глаза закрыты, дыхание поверхностное, и если бы не пальцы, периодически сжимающиеся в кулак так, что костяшки на руке зловеще белеют, он решил бы, что тот уснул.       Разнося по подъезду металлический оглушительный лязг, хлопает входная дверь. Матвиенко свешивается с перил и тут же замечает Диму и ещё одного парня, по виду которого несложно предположить, что тот пришёл «по адресу».       — Это Дима Журавлёв, наш с Антоном друг, — представляет Поз последнего. Сказано это было обоим мужчинам, но на слова реагирует только Матвиенко.       — Знакомы, — Сергей крепко пожимает протянутую ладонь. — Они с супругой приезжали, когда Кьяра ветрянкой болела, — поясняет он нахмурившемуся Позову.       — Я так понимаю, мы собрались здесь по одной и той же уважительной причине, — Журавль прячет руки в карманы и зябко ёжится, когда подъездная дверь снова распахивается. — Тоха недоступен, я позвонил Димону, чтобы узнать телефон Арсения. Мы ждём вас сегодня в гости, — неуверенно заканчивает он, сталкиваясь с пустым взглядом Попова. — Наверное, уже ждали.       — Павел, — обращается к младшему Дмитрию Добровольский, также протянув ладонь, предварительно стянув с неё перчатку из дорогой кожи.       Когда знакомство и приветствия исчерпали себя, отмирает Попов. Он медленно поднимается на ноги и тянет Матвиенко слегка в сторону.       — Серёж, а если он что-то сделал с собой?       В наступившей тишине голос звучит неестественно громко. Рука Поза, которая уже была вскинута, чтобы отпереть входную дверь, начинает дрожать. Дима растеряно оглядывается на Арсения и Сергея. Передав Журавлёву сумку с рабочим лэптопом, Паша уверенно перехватывает связку, вставляет ключ в замочную скважину и проворачивает его.       Прихожая встречает их душной полутьмой. Мужчины по одному заходят в квартиру. Солнце, у которого сегодня не было веского резона выглядывать из-за низких тяжёлых туч, практически не освещает единственную комнату. Заправленный и сложенный диван, два кресла, телевизор на низкой полке и шкаф. Пустое помещение, холодное и нежилое.       Однако кое-что выбивается: разбросанные по полу книги.       — Он был здесь? — скорее вопросительно, чем уверенно произносит Арсений. Еле слышно, сипло и отрывисто. Говорить больно. Дышать мучительно.       — Был, — подтверждает Паша. — На кухне разбитый стакан, сейчас Поз подметёт, и мы поговорим, — невесомо огладив Попова по спине, он собирает книги, устраивает их в рандомном порядке на полке, после чего усаживается на диван и закидывает ногу на ногу.       — В коридоре кроссы летние, под ними лужа, — отряхивая руки, отвечает Журавль. — Походу, ночевал здесь. — О том, что на кухонном полу были капли крови, с Позовым они решили пока умолчать.       Обстановка напоминает поминки. Мужчины, молча раздевшись, стекаются в зал. Арсений продолжает стоять в центре комнаты, нервно кутаясь в пальто. Когда два Димы занимают кресла, а Матвиенко упирается поясницей в широкий подоконник, Попов снова опускается на пол и приваливается спиной к дивану. Ему будто опять надо заземлиться. Всё вокруг — непредсказуемый хаос, а пол — это единственная стабильная поверхность.       — Где Шаст? — наконец подаёт голос Позов. Ему безумно страшно спрашивать. Но он понимает, что оттягивать дальше — всё равно, что стоять перед аудиторией, где принимают последний экзамен. Но его вопрос игнорируют.       — Кто из вас знал, что Антон несколько лет назад подвергся насилию? — Арсений даже не думал, что сможет так складно озвучить то, что бесконечной тошнотворной каруселью вращалось всё это время в голове. — Поз? — уверенный кивок. — Я так понимаю, Дим, ты тоже, — ещё один кивок. — Серёге я вчера сказал.       — Я тоже знал, — сдержанно реагирует Добровольский. Позов и Журавлёв растерянно переглядываются и синхронно пожимают плечами. — Помнишь, Поз, я звонил тебе, когда узнал, что Антон работал с психотерапевтом?       Арсений жмурится до белых пятен под глазами. Если Шаст обращался за помощью к мозгоправам, значит, это всё оставило на нём неизгладимый след.       — Когда Арс улетел в Красноярск, — отзывается Дима, освежая в памяти тот разговор. Он его, почему-то, хорошо запомнил. В тот вечер он заплюхался укладывать Тео, который успокоился только после «сказки» Попова.       — Если быть точнее, Антон сменил за два года семь специалистов.       — Почему вы не сказали мне? — Арсению хочется кричать, но сил и на это нет. — И почему так много?       — Он считал, что они тупо высасывают из него деньги, — Поз складывает пальцы в замок и горбится под тяжестью воспоминаний о том периоде жизни друга. — Они ничем не помогли.       — Они могли помочь, если бы Шаст сам не сопротивлялся. Что? Я говорил с пятью из них, — пожимает плечом он, замечая шокированные взгляды, только Попов сидит, закрыв лицо ладонями. Для него это слишком. Это за гранью.       — Теряешь хватку, Воля, — фыркает Серёга. Он даже не удивлён. Добровольскому палец в рот не клади — оттяпает руку по локоть. Уверенный в себе профессионал. Всегда. Этакий микс Илона Маска и Ната Пинкертона. Матвиенко даже неинтересно — Паша предлагал взятки или пытал. Факт остаётся фактом, если Воле нужна информация, он её выгрызет.       — Один из них уехал год назад на ПМЖ в Испанию, а второго разбил инсульт в начале осени, он парализован и не разговаривает, — делано ощетинившись, вскидывается Паша. — И эти шарлатаны, — он изображает пальцами кавычки, показывая, что мнение Шастуна о них было необоснованным, — все как один сказали Антону, что, если он хочет оставить прошлое в прошлом и завести, — Воля бросает на притихшего Арсения красноречивый взгляд, — нормальные здоровые отношения, ему надо, в первую очередь, простить себя.       — За что ему себя-то прощать? Это его изнасиловали! — взрывается Журавль, подскакивая с кресла. — Он позвонил Позу с просьбой забрать его, а потом, видимо, вырубился, — он даже не замечает, как переходит на крик, брызгая слюной. — Мы когда нашли его, он лежал на кровати в одной рубашке. Ни пошевелиться не мог, ни слова из себя выдавить!       — Дим, Дим, спокойнее, — бухтит Позов, усаживая Журавлёва на место. — Паша же не обвиняет Тоху, он просто рассказывает.       — Я не обвиняю, — соглашается с Позом Добровольский, — Но цепочка умозаключений парня проста: ему кто-то позвонил, пригласил на собеседование, — продолжает он, не замечая, как каменеет тело Арсения. — Он сам принял решение. Сам поехал на ту квартиру. Сам опустошил тот стакан. И подсознательно винит именно себя.       — Я, может, чего-то не понимаю, — вклинивается Матвиенко, безучастно скользя глазами по ребятне на детской площадке за окном, — Шаст, ну он же не мальчик беспомощный. Почему не защищался? Не сопротивлялся?       — Так я же сказал, — хмурится Воля, проигрывая в голове факты, которые озвучивал до этого. — Он выпил. Сам.       — Что выпил-то? — Сергей шлёпает ладонью по подоконнику, давя в себе желание разбить окно кулаком.       — Эта мразь накачала его чем-то, — поясняет Позов. — Я толком не разбираюсь.       — Я считаю, что наркотик был схож составом с таламилином, — подхватывает Журавль. — Это вещество лишает силы воли. Человек в бессознательном состоянии может пойти на что угодно, даже на убийство. Наркоту добавили в воду, и Антон её выпил. Поэтому он даже не сопротивлялся. Единственное отличие — Шаст всё помнит. И никак не может забыть, — совсем тихо добавляет он.       Попов конвульсивно вдыхает, а выдохнуть не может. Горький кислород покрывает альвеолы лёгких мерзкой липкой плёнкой, не позволяя полноценно дышать. Сейчас он доподлинно знает, где была точка невозврата. Она наступила в тот момент, когда он сказал: «Раздевайся». Судя по всему, Антон тогда получил точно такой же приказ и беспрекословно подчинился. Разум сопротивлялся, но его воля была раздавлена химией.       — А ещё Шаст по наитию винит себя, потому что насильника не привлекли к ответственности, — разрушает повисшую тишину Добровольский. — Он вообще писал заявление в полицию?       — Нет, отказался, — горестно вздыхает Позов. Он сам не знает, согласен ли с таким решением друга. С одной стороны — выродку место в тюрьме, с другой — Антон был уверен, что столкнётся с непониманием и презрением. Это Россия, здесь стать жертвой виктимблейминга очень просто. Особенно, если ты мужчина, а насильник одного пола с тобой. — Он не назвал имени нам. Может психологам говорил? — обращается к Паше, который, как оказалось, знает об этой мерзкой ситуации не меньше их с Журавлём.       Но Добровольский лишь сокрушённо цокает.       — Я знаю, — как обухом по головам присутствующих звучит голос Арсения. Он срывается на истерический смех. Столько лет дружбы и сотрудничества с человеком, гнилое нутро которого он никогда толком не знал. Как слепой безмозглый крот не смог разглядеть. — Всё очень просто, — ядовито выплёвывает он, когда неконтролируемый хохот сходит на нет. — Его имя Эдуард Александрович Выграновкий! Один из лучших пилотов нашей авиакомпании.       Мужчины застывают. На их лицах одна эмоция сменяют другую. От тотального неверия и непонимания до абсолютного презрения. Нецензурную речь заглушает вопрос Димы Позова, тот самый вопрос, который Попов ждёт уже давно, и ответ на который у него нет права умолчать:       — Может, ты знаешь, кто ему звонил?       — Знаю, — обречённо выдыхает Арсений. После того, как он озвучит это, людей, которые начнут ненавидеть его, как и Антон, станет больше. — Это я звонил. — Три коротких слова звенят в тишине комнаты омерзительным послевкусием. Все молчат, пытаясь выстроить из таких простых слов логическое предложение. — Я не знал, для чего это, Эд попросил.       — Арс, поправь меня, если я ошибаюсь, — всё ещё недоверчиво уточняет Паша. — Ты же до Антона, ну до того, как твои гетеро шаблоны рухнули, был против всего этого. Я просто никак не могу взять в толк, как у Выграновского получилось втянуть тебя в свои радужные игры?       — Выграновский гей? — шокировано переспрашивает Позов, словно только это понял из чистосердечного признания Попова.       — Всегда им был, по крайней мере, ещё до того, как мы познакомились, главное, меня не трогал и не посвящал в тонкости своих предпочтений, — отвечает Арсений. Избежать деталей не получится. Без них — самых мелких и на первый взгляд несущественных — башню, как в лего, не выстроить. Всё рухнет. А эти парни, как никто другой, заслуживают объяснений. — Вы помните, практически в самом начале у нас появился неофициальный инвестор? Бывший прокурор области Елагин? — Все синхронно кивают. Тот благодетель был хоть и подозрительной, на взгляд Паши, но приятной неожиданностью в их шатком и на тот момент убыточном деле. — Это отец Эда.       — Тот самый Александр Александрович Елагин? Он вроде в Думе сейчас заседает, — сощурившись переспрашивает Журавль. По роду службы он, хоть и заочно, но знаком с ним. — Но у него нет детей.       — Есть сын. Один, — Попов трётся губами об изнанку ворота пальто, которое так и не снял. Ему не хочется говорить о Выграновском. Хочется вернуться домой и упасть лицом в ту единственную подушку на их кровати, чтобы почувствовать от неё запах Антона. Чтобы в который раз — хоть на мгновение — обмануться, что всё это сон, и любимый человек рядом. — Елагин начинал в девяностых, а к началу двухтысячных именно он стоял за массовыми арестами членов ОПГ. Он всегда знал, что те, кого он закроет, однажды выйдут, поэтому Эд ещё при рождении получил фамилию матери. Отец пытался защитить его.       — Ближе к делу, Арс, — Позов грубит, он понимает это. Но он устал разрываться между двумя близкими людьми. В данный момент его сердце трещит по швам, и он не уверен, что выйдет из этой квартиры не покалеченным морально.       — Сроки возврата денег были всё ближе, — облизнув пересохшие губы, продолжает Попов, — а средств для оплаты долга не было, и я пошёл к Елагину на ковёр.       — Ты сказал, что решил вопрос, и тот согласился подождать, — вклинивается Матвиенко. Для него осознание, что друг о чём-то умолчал, сродни предательству.       — Я не соврал, Елагин благосклонно отнёсся к задержке и даже отказался от предложенных процентов, взамен сказал, что однажды обратится ко мне с просьбой об услуге, и я должен буду беспрекословно выполнить её.       — О какой услуге? — Паша сжимает челюсти, и желваки начинают раздражённо ходить под гладковыбритой кожей. — Ты вообще осознаёшь, на что подписался? Да что уж говорить? — недовольно отмахивается он. — Понятно уже, о какой «услуге» шла речь.       — Нет, нет, всё было не так, — оправдывается Арсений, прекрасно понимая, что ему оправдания нет. — Я рассказал об этом разговоре Эду, и он пообещал, что решит этот вопрос с отцом, если я выступлю в роли Купидона и помогу с завоеванием одной неприступной души.       — Это теперь так называется? — пыхтит Журавлёв, скорее устало, чем со злостью.       — Он сказал, что парень просто гордый и нос воротит от его ухаживаний, — Попов оправдывается, несмотря на то, что сам понимает — причина и обстоятельства были до абсурда глупыми и притянутыми за хвост. — Сказал, что хочет устроить сюрприз, романтический вечер. Я согласился. Тогда считал, что спасаю компанию от окончательного банкротства.       — Я просто не могу в это поверить, — Позов держался из последних сил, но такое тупое оправдание вдребезги крушит образ уверенного в себе и сильного мужчины. Он обречённо всхлипывает и срывается прочь из комнаты. Гулко хлопает дверь в ванную.       — Это тотальный пиздец, Арс, — качает головой Добровольский. — Ты фактически спас компанию ценой жизни Антона. Матвиеныч, — рявкает он, замечая сосредоточенное лицо Сергея. Тот стоит, вперившись в экран телефона, и безостановочно теребит нижнюю губу, — ты можешь хоть на пару минут отвлечься от своих цыпочек?       — Я не только самый опытный ловелас в нашей компании, Воля, — отражает шуточное нападение Сергей, — но и начальник службы безопасности. — С этими словами он, размахнувшись, бросает телефон прямо в руки Паши. — Двадцать минут назад Шаст прошёл регистрацию на рейс ClarusAirlines, следующий по маршруту Домодедово — Пётр Первый.       — Антон летит домой, — одними губами шепчет Арсений. Через час родной человек будет почти за пятьсот километров от него. Его словно отрывают от Попова вместе с кожей, но мысль о том, что он будет рядом с мамой в такой тяжёлый период, слегка успокаивает его.       Попов поднимается на ноги. Он не чувствует боли от долгого сидения в неудобной позе. Он сам стал огромной сплошной болью.       Арсений легонько стучит в дверь ванной комнаты. Необходимость узнать, насколько сильно Дима не хочет его видеть, сильнее желания спрятаться.       Позов распахивает дверь и рефлекторно отшатывается. Глаза красные, мокрые ресницы склеились в уголках глаз. Он даже Кате успел набрать, чтобы любимый голос помог успокоиться, настолько сильная истерика накрыла его после рассказа Попова.       — Дим, — а сказать Арсению нечего. Он скорбно поджимает губы, в надежде, что друг поймёт всё без слов, и протягивает руку.       — Ты мой брат, Арс, я люблю тебя, — выдавливает из себя Позов, словно боится снова скатиться в нервный срыв. — И я не отказываюсь от своих слова. Но сейчас, пожалуйста, не трогай меня. — Он покидает ванную, а рука Попова продолжает висеть в воздухе.       Не желая пока возвращаться в зал, Арсений отступает в яркую, по-домашнему уютную кухню. Здесь всё так же: красочная скатерть, диванчик, где еще десять дней назад они горели, как два ослепительных Солнца, и старый потрёпанный фотоальбом на подоконнике. Попов раскрывает глянцевую обложку, и грустная улыбка осторожно трогает губы. Такой смешной и лопоухий Антон, с букетом острых гладиолусов, уже тогда выше одноклассников, ухмыляется в камеру мыльницы.       Скрипит дверца шкафа, и Арсений резко оборачивается, замечая Журавля. Тот выуживает початую бутылку мартини.       — Позу надо выпить, — бурчит Дима на невысказанный вопрос и скрывается в зале.       Попов снова остаётся один. Невесомо скользит пальцем по застывшему лицу на другой фотографии. Здесь — навскидку — Шасту лет пятнадцать. Долговязый и нескладный, он, судя по всему, в кинотеатре. На нос, родинку на котором Попов так часто трепетно целовал, сползли 3D-очки.       — Мы ходили на «Люди X. Первый класс», — Журавль негромко смеётся, вспоминая поход на нашумевший фильм. Арсений вздрагивает: не заметил, как тот вернулся. — Он не шёл в 3D, но Тоха заявил, что просто обязан сфоткаться в этих картонных окулярах. Так и сказал: «Для потомков».       Дима сам не может объяснить, почему пришёл обратно. Просто в моменте подумал о том, что Попов на кухне совсем один. И что ему сейчас тоже тяжело. Шаст его друг, но мужчина, который так бережно держит в руках видавший виды альбом, любит его. И это для Журавля повод. Может быть не для помилования, но однозначно для попытки апелляции.       — Вы учились вместе? — спрашивает Арсений, боясь натянуть и порвать эту тонкую нить приязни со стороны парня. По крайней мере, он единственный, кто сейчас хочет говорить с ним.       — Так, ща, — он листает альбом, и страницы мелькают так быстро, что у Попова сомнений не остаётся: Дима часто его пересматривал. — Вот!       Плечи Арсения мелко трясутся, и только так он может выразить смех, что вызывает фото. На большее он не способен. В центре — Журавль, худой и нескладный. В одной руке зажата бутылка шампанского, а в другой — щуплое плечо Антона, который пытается поднять его, схватив кольцом из длинный рук за ноги. Оба они в костюмах, при галстуках, с широкими алыми лентами: «Выпускник 2014». Щеки Шастуна надуты, на лбу выступили морщинки от натуги — Журавлёв уже тогда визуально был тяжелее одноклассника, хоть и ниже ростом.       — Надеюсь, вы не свалились в воду, — хмыкает Попов, замечая, что те стоят на широком выступе бетонной чаши фонтана.       — Обижаешь! — фыркает Дима. — Конечно, не свалились, — и добавляет, переворачивая страницу, где видны четыре подошвы, по всей видимости, единственных двух пар парадной обуви, — позорно плюхнулись.       — Он ненавидит меня, — Арсений даже не спрашивает и не уточняет. Они оба знают, о ком речь.       — Тоха говорил, что я работаю в органах? — Журавлёв присаживается на колченогий табурет и после уверенного кивка продолжает. — Я тогда только окончил школу Полиции, был зелёным и вечно пёр вперёд паровоза. Меня приставили стажёром к одному капитану, но самыми серьёзными моими расследованиями были поиски пропавшей пачки сигарет для старшего коллеги. — Дима смеётся, качая головой. — А потом пришла бабка и сообщила, что какая-то малолетняя наркоманка вытащила у неё из кармана кошелёк в трамвае. Того капитана вызвали к начальству, и я — такой крутой и деловой — помог бабке составить заявление, ну и чтобы выслужиться, начеркал с помощью специалиста экспертно-криминалистического отдела фоторобот. — Попов слушает внимательно, непроизвольно заинтересовавшись историей покорения парнем органов. — И пошёл с этим «портретом» по дворам в том районе, где было совершено «злостное преступление».       — Нашёл воровку? — заражаясь — и даже заряжаясь — энтузиазмом Журавля, спрашивает Арсений.       — Ну, там меня развернули в одну школу, — Дима чешет затылок, поджимает губы, после чего иронично хмыкает. — И вот там я её нашёл. Она на практике была. Студентка.       — В смысле?       — Ну представь, я открываю дверь в один кабинет, а там лицо с моего фоторобота, один в один.       — Посмеялись, наверное, вместе? — Попов наконец избавляется от пальто и опускается на софу.       — Я её задержал, затолкал в служебный бобик и привёз в участок. И мне этого мало было, — он с раздражением стучит кулаком по раскрытой ладони. — Я запер её в обезьяннике, где на её, как сейчас помню, синие лодочки стошнило бомжа.       Арсений отпускает себя. Возможно, наступил тот самый момент, когда у него получилось выдать хоть какую-то эмоцию, а может мысль о том, что Антон в безопасности, позволила сковавшему его напряжению ослабнуть. Он смеётся тихо, почти неслышно. Но в первый раз — практически за сутки — искренне.       — Даже представить сложно, чем закончилась поимка такой отъявленной нарушительницы закона, — он даже хмурится, пытаясь предположить развязку.       — Её по всем правилам допросили — уже мой капитан — и, извинившись, отпустили восвояси. А когда она проходила мимо меня, она остановилась и начала бормотать. Что-то среднее между змеиным и старославянским. А потом сообщила мне, что она ведьма в пятом поколении и наложила на меня проклятие, — разводя руками, сообщает Журавль.       — А ты?       — А что я? Струхнул, естественно. И начал обивать порог её кабинета в школе, чтобы она сняла с меня это страшное проклятие.       — Сняла? — вскинув брови, интересуется Попов.       — Ага, и через две недели, я пригласил её на кофе. И так волновался, что опрокинул свой капучино, четыреста грамм на минуточку, в её расстёгнутую сумку. Одним словом залил телефон, паспорт, студенческий и какие-то документы.       — Да, всё закончилось не на самой весёлой ноте, — резюмирует мужчина.       — А ничего не закончилась, Арсений, — вдруг достаточно серьёзно для такой несерьёзной истории, отзывается Дима. — Эта девушка ещё утром ждала вас с Тохой в гости. Через год после эпического задержания я женился на ней. — Осознание, что всё это время Журавль рассказывал о своей будущей на тот момент жене Лене, моментально стирает улыбку с лица Попова. И он будто сдувается, когда думает о том, что в эту самую минуту они могли сидеть за столом с друзьями Антона и продолжать встречать новый год. — Он ненавидит тебя сейчас, — отвечает Дима на заданный ранее вопрос. — Но, как по мне, ненависть — это лишь память о том, что когда-то нам сделали больно. Это здесь, — Журавль стучит пальцем по виску. — Шаст любит тебя, а это то, что он чувствует здесь, — сминает свитер на груди. — Я правда верю, что ты ни в чём не виноват. Вы оба жертвы. Он — насилия. Ты — обстоятельств.       — Боюсь, Антон бы с тобой не согласился, — горько вздыхает Попов.       — Эх ты, такой взрослый, а до сих пор не понял, — шутливо кривится Дима, — Тоха всегда руководствовался сердцем. Он вернётся, когда переварит. Дай ему время.

***

      Время. Арсений всегда считал, что это своеобразное мерило прошлого. Однако после разговора с Димой ему вдруг так отчётливо видится, что это не про то, что когда-то кануло в Лету. Это про будущее. Словно в этой туманной перспективе существует некая финальная точка, за которой ничего нет, только промозглая чёрная пустота. И до того момента, как он коснётся этого безвоздушного вакуума, осталось совсем немного времени.       Он не беспокоит себя слежкой за лениво сменяющимися датами. Где-то внутри, там, где сохранились базовые настройки робота, помешанного на работе, которым он был до того момента, как в его жизнь пришёл Антон, он понимает, что праздничные дни ещё не закончились, но подходят к логическому завершению.       В своей спальне он не появляется, будто смелости не хватает, будто эта комната, что насквозь пропитана еле уловимым запахом возбуждения и незримым присутствием Антона, каждый раз пытается сжать его в своей обвиняющей духоте. Ему там дышать сложно.       В спальню на втором этаже он, впрочем, тоже не заходит. Там ещё свежи в памяти глаза Шастуна, полные боли и непонимания. Там продолжают звенеть слова, что тупым, ржавым кинжалом искромсали обоих. Там невозможно дышать.       Быстрого душа, скорее по привычке, нежели по необходимости, хватает на первом этаже возле хаммама в зоне спортзала. Все эти дни он приведением слоняется по гостиной и кухне. Практически не ест — не чувствует голода. Но и алкоголь не пьёт. Ему страшно. Страшно, что если всё это продлится ещё хотя бы один день, одну секунду, то память, предавая его, начнёт стираться. И он уже не вспомнит мелкие морщинки вокруг зелёных глаз, когда Антон щурился, из-под отросшей кудрявой чёлки вскидывая на него влюблённый взгляд. Как тот смешно чихал, когда в нос попадала мука во время готовки. Как через край ласковая, пропитанная любовью улыбка касалась большого, вроде бы непропорционального рта, когда в поле его зрения появлялась Кьяра. Как он пыхтел паровозом, когда что-то не получалось, как расстраивался, когда что-то не успевал, как устало вздыхал, всем телом прижимаясь вечером к Арсению, когда звуки большого дома затихали, а будильник на смарт-часах Попова был перепроверен. Ему страшно, что это время, словно мерзкие лангольеры, сожрёт их вселенную с Антоном целиком и без остатка.       Мимо его сознания не прошло, что пару дней назад в дом приезжали Ляся с Катей. Они молча прибрались в кинозале, выключили проектор, который исправно «пахал» всё это время в надежде, что обитатели дома вернутся к просмотру фильма; приготовили ужин и так же молча ушли. Перед уходом Позова опустилась на край дивана в гостиной, где, повернувшись лицом к спинке и притворившись спящим, лежал Арсений. Она нежно погладила по голове, пару раз горько вздохнула. И так же без слов исчезли, словно их здесь и не было.       Необходимость услышать родной голос ломает кости. Настоящий абстинентный синдром скручивает внутренности, и Попов сдаётся, ставит телефон на зарядку, чтобы узнать, сколько минут прошло после ухода Шастуна. Чуть больше четырёх тысяч — почти трое суток, сегодня уже четвёртое января. Он снова пытался дозвониться, писал в чат во ВКонтакте, в Инсте, в Телеге. Опустился до того, чтобы написать через приложение в банке — но Антон заблокировал его даже там.       Однако потребность хоть в ком-то близком растёт в геометрической прогрессии, и, удостоверившись, что в Омске еще, хоть и поздний, но вечер, он вызывает контакт матери. Опять эти длинные гудки, точно на планете не осталось людей, которые ждут его звонка, а потом слегка грубоватый, на отрыве, голос, который Арсений практически забыл:       — Сынок? — больно. От этой интонации и вопроса с крупицами беспокойства тоже больно. И Попов молчит, до глубоких вмятин кусая костяшку указательного пальца. — Мама уже легла, — словно оправдывается Сергей за то, что необдуманно ответил на звонок. — А мы с Кьярой собираем паззлы, — надо бы возмутиться, что дочь ещё не в постели, что, скорее всего, при тусклом освещении напрягает зрение, вроде так много «надо» — хотя бы поздороваться, — но Арсений не может выдавить из себя ни слова. — У нас всё хорошо, — отчитывается Попов-старший, уже догадавшись, что общение сведено к одностороннему монологу. Но Арс продолжает чутко вслушиваться в гортанное произношение и правильные ударения в словах. И вдруг отчётливо понимает, что это тоже близкий и родной голос. Грудь затапливает от противоречивых эмоций. Там и отголоски обиды, что был не понят и несправедливо обвинён в разводе с Алёной, и облегчение, что, несмотря на упрямое молчание, отец не сбрасывает и не отмахивается от него, передав телефон Кьяре. Тот будто чувствует, что очень нужен сыну, как когда-то в детстве.       Сергей, так и не дождавшись от Арсения хоть какой-то реакции, прощается и передаёт трубку девочке, и отцовское сердце щемит от безмерной всепоглощающей любви.       — Папуля, привет, — журчит Кьяра, слегка потеряно, и Попов напрягается, подбирается всем телом, усаживаясь на диване прямо. — Ты знаешь, что Тоша заболел?       Звон в ушах оглушает его. Сердце разгоняется и колотится на пределе возможностей.       — Что значит, заболел, дочь? — выдавливает он из себя.       — Я звонила ему, Тоше очень-очень плохо, — её голосок надломлен, и Арсений словно воочию видит, как дрожат губы девочки. — Тетя Мая лечит его, но мне кажется, он не хочет быть здоровым. — А ты как? — моментально, как и все дети в этом возрасте, переключается она. — Я скучаю.       — Я тоже, — скрипит в ответ Попов. Хочет добавить «заболел», но тревожить Кьяру нельзя. — Соскучился.       — Тебе Печенька и Кнопка передают привет, — хихикает она. — Представляешь, они наконец подружились.       Вот вам и закон великого баланса вселенной. Кто-то создаёт дружественные коалиции и новые ячейки общества, а кто-то задыхается от чувства вины и одиночества.       Разговор с дочерью оставляет приятное послевкусие. Однако новости о том, что Антон нездоров, вновь сковывают тело тугим обручем.       Эти три дня Арсений тонул в соплях и жалости к себе. Думал только о том, что его предали, его оставили, ему сделали больно. Трезвое осознание того, что Шастуну сейчас хуже в несколько раз, наваливается с силой мегатонн. Давит, сжимает, душит. Он всегда хотел лишь согреть, но не заметил, что уже давно обжёг. Хотел залечить каждую рваную рану на сердце, которую, как оказалось, сам же и нанёс. Не успел, сам же всё испортил и оттолкнул единственного человека, не считая друзей, дочери и родителей, который любил его. Шастун, перешагнув через прошлое и свои триггеры, застенчиво вложил своё сердце в руки Попова, а он раздавил его. Шастун был его тихим, спокойным берегом, его маяком, к которому он стремился, чтобы в череде штормовых будней в крепких объятиях обрести покой. А Арсений вытоптал и спалил это священное место дотла.       То, что от однообразной картины гостиной и ёлки, на которой больше не переливаются волшебные звёзды, тошнит, причём в физическом, а не в метафорическом смысле, Попов понимает на восьмые сутки. Парни его не трогают. От Сергея, который периодически заходил, чтобы проверить его, но молчал, неодобрительно поджав губы, Арсений уже знает, что Дима отменил отпуск с семьёй, и они с Пашей пятого вышли на работу.       Девятого января, он принимает душ в своей спальне, бреется, надевает костюм и едет в офис. Там всё так же, как было «до»: все бегают, стараясь решить задачи на день как можно быстрее, из кафе на первом этаже тянет флёром сдобной выпечки, Суркова деловито что-то ищет в бесчисленных вкладках на экране своего компьютера. Ничего не изменилось, кроме самого Попова.       — Оксан, готово, я подписал, можешь отправлять, как только праздники закончатся, — из своего кабинета вылетает Позов и практически врезается в Арсения, застывшего в центре приёмной. Бумаги от столкновения норовят разлететься, но Попов перехватывает папку и осторожно протягивает Диме. Он готов, если ему сейчас втащат справа. Это меньшее, что он заслужил. Но Поз удивляет его — а, может, и нет — когда передаёт документы секретарю и порывисто, словно боится передумать, крепко обнимает Арсения. — Вспомнил, что владеешь авиакомпанией? — мягко журит он куда-то в шею Попова. — Ты как? — отклоняется он, постукивая кулаком по спине мужчины. Арсений кивает. Он собрал себя, снова склеил дешёвым китайским суперклеем — надолго ли? — и вернулся если не к жизни, то хоть к какому-то существованию, но говорить пока не готов.       — Арс, вот и ты! А Матвиеныч сказал, что ты покрылся мхом и лежишь мумией в саркофаге, — Добровольский, как всегда — неожиданно и практически «из ларца» — возникает перед глазами. — Прекрасно выглядишь, хоть сейчас на обложку, — отвешивает комплименты он. Да, глаза мёртвые, но тело живое. В глубине он «по-матерински» гордится Поповым за то, что тот не скатился до банального запоя. Арсений может, чего только реакция на первый поцелуй с Антоном стоила, когда с грохотом сносились его годами выстроенные шаблоны. — Есть серьёзный разговор, — уже тише говорит он, увлекая Попова в кабинет. — Но мы обсудим это чуть позже, когда Матвиеныч приедет.       А дальше Арсений колет себе «обезболивающее», с головой погружаясь в работу. И это помогает, со скрипом, но помогает. Вечер отвоёвывает у дня своё законное пространство. Темнеет всё ещё рано, но Попову так спокойнее, только искусственное освещение в офисе становится ярче и глаза постепенно замыливаются, но упрямо продолжают составлять цифры и буквы в нужные пункты.       На столе груда бумаг, которые надо просмотреть, кажется, не уменьшается, здесь и дела, которые требуют внимания ещё с прошлого года и совсем свежие. Кипа белых листов, скрепленная степлером, попадает в руки автоматически. Яркий цвет стикера смотрится вызывающим, однако всё продумано до мелочей. Он оранжевый, значит, это договор или документ из договорного отдела. На самоклеющейся плёнке выведено Оксаниной рукой: «Срок договора не истёк. Расторгнут полюбовно за ненадобностью. На перепроверку. В архив или в шредер?»       — С каких пор у нас договоры вот так заканчивают своё действие? — бубнит Арсений, стягивая очки с переносицы. Жмурится и давит на веки, чтобы избавиться от жжения — перманентного спутника эти долгие дни.       Он снова натягивает очки и терпеливо пытается вчитаться в пляшущие перед глазами буквы: «Трудовой договор. Временный. Город слева и дата справа». Третье сентября.       — Я календарь переверну, и снова третье сентября, — устал. Чертовски устал, что даже нашумевшая песня Шуфутинского вспомнилась. — Попов Арсений Сергеевич, с одной стороны, именуемый в дальнейшем «Работодатель», — сам себе декламирует он, — и Шастун Антон Андреевич, с другой стороны, — голос срывается, и он прижимает отпечатанные на компьютере листы к лицу.       Это их с Шастом договор, который истекает — официально — только через три месяца. В ту ночь, будучи под градусом, он собственноручно, подписал приказ об увольнении, но следующие события — уже на трезвую голову — завертелись с такой скоростью, что он не то что не уничтожил эти бумаги, он даже думать забыл о них. И когда Антон вернулся, и они как пара сошлись, всё осталось — до поры, до времени — на своих местах.       Попов в недоумении смотрит на документ. Один лежит в папке в ящике стола в кабинете дома, экземпляр Шастуна должен быть у него. Значит, это Пашин.       — Ну, Воля, я тебя сейчас лишу чего-нибудь, — рычит он сквозь зубы и поднимает трубку переговорного устройства с помощницей. — Оксана, найди мне Добровольского.       Ответ приходит через тридцать секунд. Суркова коротко стучит в дверь и тут же распахивает её.       — Арсений Сергеевич, Павел Алексеевич вышел из отдела, что-то передать его заму?       — Он у меня сейчас в окно выйдет, — чеканит Арсений по слогам и тянется к яблоку. — Паш, что за шутки? — он старается вести себя по-дружески, но посыл Воли непонятен, и Попов сжимает и разжимает пальцы в кулаке, чтобы сдержать грубость.       — Я сейчас занят, но поднимусь к тебе минут через пятнадцать, — спокойно отзывается трубка, словно Добровольский не где-то в здании офиса, а как минимум в зале суда и уже предчувствует победу.       Арсений взмахом руки отпускает помощницу и, отодвинув бумаги, прижимается лбом к гладкой поверхности стола. Всё. Гейм овер. Он проиграл. Антон не хочет говорить с ним и, судя по всему, возвращаться не собирается. И Попову остаётся смириться.       Да нихуя!       — Оксана, — он так резво появляется из дверей кабинета, что девушка пугливо вздрагивает и прижимает ладони к груди. — Мне нужен билет до Воронежа.       — Дата? — уже приходя в себя, уточняет Суркова.       — Ближайший рейс.       Короткие ноготки — потому что она здесь работает, а не хвастается длинным маникюром — так и порхают по клавиатуре. Одна вкладка, другая, аэропорты сменяются, Оксана даже ныряет на сайт Жуковского — вряд ли оттуда летают борта в Воронеж, но кто знает, после чего разочарованно выдаёт:       — Только на тринадцатое, через четыре дня.       — А раньше? Резервы?       — Простите, Арсений Сергеевич, праздники, — она кусает губы, заламывает руки, знает, что следующим предложением может нарваться на выговор, но боссу надо: она видит его нетерпение, и как плечи скорбно опускаются, когда последняя надежда на скорый полёт тает, как конденсационный след от самолёта в небе. — Снимем кого-нибудь? — осторожно выдвигает идею она.       Да, некоторые авиакомпании грешат этим, когда какому-нибудь свату или брату требуется срочно погреть косточки в Турции, а свободных мест на рейс нет, и рандомному пассажиру «рисуют» запрет на выезд заграницу от «любимых всеми» приставов. Первому счастливчику долгожданный отпуск, а второму неудачнику потом — «ох, простите, ошибка в системе, запрета нет». Но Арсений считал себя выше этого. Поэтому отрицательно машет головой и переводит задумчивый взгляд на панорамные окна, что видны через распахнутую дверь.       — Своим ходом доберусь, — сам себе кивает он. И становится так легко. С души медленно, но верно соскальзывает огромная бетонная плита. Если выдвинется поздним вечером, то к утру будет там. Он всё объяснит, он будет просить прощения. И пусть Шаст даже разговаривать не захочет, но возможно, позволит недолго побыть рядом.       Попов не думает о том, что не знает адрес Антона, но прописка воронежская есть, фото паспорта сохранено в телефоне, и что к вечеру обещали буран.       Но об этом помнит Оксана.       — Нет, о какой машине вы говорите? — ещё немного и децибелы в её голосе достигнут уровня «истерика». — Нельзя! Будет метель, видимость на М4 упадёт до нуля. Я не пущу вас. — Вздёрнутая бровь слегка остужает её запал, но она упрямо двигается за Арсением в кабинет, где тот хаотично собирает свои вещи, и, преграждая ему путь, осторожно заглядывает в ледяные глаза. — Я, может, не должна, — совсем тихо начинает она, — но слышу и вижу больше, чем мне следовало. Я знаю, в общих чертах, что произошло, и, поверьте, я понимаю, как вам тяжело, но не отпущу вас сегодня. А завтра можете меня уволить!       Смелая. Другую бы Попов и не взял в своё время на работу. Но ему снова надо научиться дышать, а сделать он это может только рядом с Антоном.       Попов с минуту внимательно разглядывает упрямое лицо девушки, той только воинственного раскраса не хватает и можно смело в бой, даже с одним степлером, а добить всегда можно ксероксом.       Арсений слегка приседает, хватает Оксану чуть ниже спины, поднимает над полом и словно куклу переставляет на другое место.       — Я сейчас Сергею Борисовичу наберу, — угрожающе пыхтит она вслед, почувствовав наконец твёрдую почву под ногами, и одёргивает укороченный жакет.       — Напугала ежа голой попой, — хмыкает Попов. Сейчас внутри него адреналин в паре с эндорфином, который, кстати, по структуре схож с героином, отплясывают ламбаду. Он рвётся, готов на крыльях лететь в Воронеж, раз более простого — земного — способа нет. Антону плохо. А Арсений помнит, что тот всегда находит успокоение в его объятиях, какой бы противоречивой не была ситуация.       — Арс, задержись, — из своего кабинета выплывает Позов. Да что ж это такое?       — Дим, мне надо ехать, — устало вздыхает Попов, направляясь в сторону лифтов.       — Прошу, это не займёт много времени.       — Давай здесь, пока я лифт жду, — Арсений давит на кнопку вызова, потом ещё и ещё раз, будто это ускорит подъём механизма.       Лифт, как назло, тормозит. Знал ведь, когда покупал здание, что двух не хватит. Он нервно стучит ногой о блестящий кафель, словно азбуку Морзе отбивает: Быстрее, быстрее! Механизм звякает, оповещая о том, что кабина на этаже, и дверца лифта начинает мягко съезжать в сторону.       — Уже уходишь? — подмигивает Сергей, вываливаясь из небольшого зеркального пространства.       — Арс, ну мы же должны обсудить один важный вопрос, — канючит Воля, слегка подталкивая Попова в спину в сторону кабинета. И когда эти двое начали перемещаться по зданию офиса неразлучной парочкой?       — Мне надо ехать, — Арсений чуть пальцами на ногах не цепляется за плитку в приёмной.       — Успеешь, — безапелляционно подхватывает Позов, распахивая перед ними дверь в личный кабинет владельца.       — Да что ж такого срочного-то, что подождать не может до утра? — взрывается Попов, опуская пальто и портфель на стол.       — Про какое именно утро сейчас идёт речь? — щурится Паша, приваливаясь спиной к стене, тем самым закрывая путь к отступлению. — То, которое ты планируешь встретить в Воронеже?       — Ну, Оксана! — сплёвывает Арсений. — Почему все вечно лезут в мою жизнь?              — Мы лезем в твою жизнь? — цокает Матвиенко и поджимает губы. — Если тебе плевать на людей, которые тебя любят, которые всеми силами пытаются поддержать и вовремя подставить тебе плечо, то да, считай, что мы нагло и бессовестно лезем в твою жизнь! А знаете что? Меня задрало носиться с тобой, как с глупым ребёнком.       — Полностью поддерживаю, — и если голос Сергея был пропитан зарождающейся яростью, то Позов гулко сглатывает нотки обиды. — Мы весь день не можем решить, как подойти к тебе с одной весьма деликатной проблемой. Жалеем тебя. Но ведь никто не умер! А пока мы живы, всё можно решить. Мы здесь, мы за твоей спиной, так почему же ты постоянно отворачиваешься?       — Что за проблема? — сдаётся Попов, усаживаясь на край рабочего стола. Они и правда так много делают для него, даже Оксана, которая смело сдала его Матвиенко, как и обещала. Дима вообще отпуск отменил. Разве он раньше был таким эгоистом?       — Помнишь, в конце октября после ежегодного чек-апа, один пилот был отстранён от полётов из-за подозрения на хронический алкоголизм? — осторожно начинает Воля. Он не ошибся, когда доказывал Диме и Сергею, что фамилия прошла мимо тотального контроля Арсения. Попов кивает, то утро, когда ему позвонила Оксана и сообщила «сногсшибательную» новость он помнит смутно, но Позов уверил его, что они разобрались, и пилот был отправлен в принудительный отпуск на два с половиной месяца. — Срок практически подошёл к концу, и надо что-то решать.       — Мне, как биг боссу, надо пообщаться с ним, правило авиакомпании, — пожимает плечом Арсений. — Из-за чего раздули слона? Назначьте встречу.       — Это проблема, — Матвиенко двигает челюстью и даже пару раз клацает ею, после чего складывает руки в шпиль и стучит указательными пальцами себе по лбу. — Нам надо, чтобы он написал по собственному, чтобы свернуть возможную шумиху вокруг этого грязного дела. Боюсь, после разговора, он напишет на тебя заявление.       — Почему? Я не собираюсь его бить, — отмахивается Попов, но вдруг сталкиваются с тремя парами глаз, что терпеливо ждут, когда до того дойдёт самый важный аспект этого разговора. — Сука! Это Выграновский, да? — он сползает со стола и лупит по поверхности кулаком. — Я убью его. Я на хрен придушу его голыми руками!       — Арс, поэтому мы и собрались, надо тихо решить эту проблему, — кивает Паша, опускаясь на край дивана.       — Я убью его, — парни замирают — настолько голос Арсения пропитан уверенностью. — Я готов сесть, но его алкоголизм стал последней каплей. Он остался безнаказанным после того, что сделал с Антоном. Пришло время зачитать приговор.       — А ты про Шаста вообще думаешь? — разочарованно качает головой Позов. — Ты знаешь, — он снижает громкость почти до шёпота, потому что то, что он скажет дальше, не предназначено для чужих ушей, но это — абсолютная правда, — мы, мы вчетвером, — обводит всех до одного пальцем, — молча сорвёмся закапывать труп, если один из нас ошибётся, и нам хватит знаний Серого и Воли, чтобы закопать его так, что никто и никогда не найдёт, но что будет с Антоном? Ему станет легче? Какой-то блядский парадокс времени сработает, и он не пойдёт на ту квартиру? Не будет потом две недели просто лежать и молчать дома у Журавлей? Кому станет легче от этого? Может тебе, когда ты будешь смотреть в глаза Кьяры?       Попов молчит, запрокинув лицо к потолку. Глаза режет, а в носу противно скребёт. Дима прав, каждый из них прав.       — У меня есть на него компромат, — перетягивает внимание на себя Добровольский. — Я подготовлю его, красиво упакую, даже бантик приляпаю сверху, и в тот день, когда вы встретитесь с Выграновским, мы преподнесём его этому гандону. У него не будет выбора, он тихо сдрыстнет отсюда.       — Воля, скажи честно, у тебя на всех нарыты компроматы? — восхищенно спрашивает Поз.       — Увы, но компромат иногда эффективнее компромисса, — разводит руками Паша.       — И на меня есть? — напирает Поз.       — Естественно, — не меняясь в лице, отвечает Добровольский.       — А тебе не кажется, что это не по-дружески? — дует губы Дима.       — Я тебя умоляю, Поз, ты, когда напиваешься, сам вываливаешь все свои грязные секреты, только успевай записывать, — пытается сгладить напряжение Сергей, он прекрасно знает, что Паша шутит.       За товарищеской перепалкой никто из них не заметил, как Арсений вышел из кабинета. Пальто и портфель остались на столе, и парни решают дать ему время успокоиться и проветрить мозги.       Выходя в приёмную они сталкиваются с щуплым пареньком в униформе доставщика. Оксана уже расписалась в ведомости, и Матвиенко сверлит задумчивым взглядом спину с ярким логотипом, когда пацан уже стоит у лифта.       — Зачем он приходил? — спрашивает Сергей девушку.       — Посылку передал, — пожимает точёным плечиком она.       — От кого? — вклинивается Паша.       — Отправитель неизвестен, но адресат — не авиакомпания, а сам Попов А.С., лично.       — Открывай, — командует Матвиенко, передавая девушке канцелярский нож из подставки.       — Ой, а тут конверт с деньгами. И ещё один, но он запечатанный, — лепечет Оксана, вытаскивая стопку наличных.       — Паш, пойдём-ка побеседуем с парнем, он мне ещё внизу не понравился, когда оформлялся на КПП, — Матвиенко тянет Добровольского за рукав в сторону лифта, где, нервно оглядываясь по сторонам, всё ещё караулит кабинку доставщик. — Дёрганный какой-то, потный, чем-то смахивает на малолетнего дилера.       Дверца лифта бесшумно скользит в сторону, парнишка залетает в лифт и сразу жмётся в угол, когда его догоняют двое мужчин.       Лифт пикает, начиная движение вниз, и Сергей давит на кнопку «стоп», заставляя парня побледнеть.       — Что за деньги? — с места в карьер, да ещё и с ноги, начинает Добровольский, нависая над испуганным доставщиком.       — Я просто курьер, — мальчишка поднимает руки, будто сдаваясь.       — Откуда?       — Простите, я не могу разглашать такую информацию, — блеет пацан. Он студент второго курса не самого популярного института Москвы, устроился на подработку на каникулы, а тут странные мужики в лучших традициях хоррора.       — Я — начальник службы безопасности компании, — Матвиенко нашаривает в нагрудном кармане удостоверение и открывает перед носом зашуганного парня. — А это, — указывает на Пашу, — главный юрист.       — Я не понимаю.       — Ты вызываешь подозрение, пацан, ходишь, оглядываешься, нервный. Посмотри на себя со стороны, — вклинивается Паша. — С юридической точки зрения мы сейчас те, с кем стоит дружить.       — Я просто передал деньги. Там хуева туча налички. Такую под матрасом страшно держать, не то, что разгуливать с ней.       — Кто отправитель? — напирает Матвиенко.       — Не знаю, честно, — быстро-быстро тараторит курьер. — Я просто доставил по адресу авиакомпании.       — Откуда хоть, знаешь? — ну не любит Матвиенко такие сюрпризы. Он бы не стал разбираться, если б средства упали на расчётный счёт фирмы, а тут наличка, да ещё пол ляма.       — Я могу посмотреть в планшете, можно? — указывает себе за спину на рюкзак, и после двойного кивка, осторожно вытаскивает девайс. Компромисс достигнут и, чтобы больше не нервировать парня, Сергей снова нажимает кнопку «стоп», и кабина продолжает плавный ход вниз. — А вот. Отправитель тут не указан, но бабки из Воронежа.       — Откуда? — в два голоса кричат Матвиенко и Добровольский.       — Это город на юге Центральной России, административный центр Воронежской области, — как на экзамене цитирует парень — не зря студент геораффака в педе. — Расположен на берегах Воронежского водохранилища, в 12 километрах от реки Дон; расстояние от Москвы — около 520 км. До свидания, — кабина останавливается, дверь открывается, и парень как ошпаренный вылетает наружу.       — Ты понимаешь, что это значит? — обречённо спрашивает Воля.       — Я понял, что деньги Шаст прислал. Только смысл?       — Это неустойка, Матвиеныч. Антон уволился. Это конец. А ещё, — Паша снова нажимает кнопку верхнего этажа, где расположены кабинеты руководства, и, не сдержавшись, лупит кулаком по стене, — я подкинул ему сегодня свой экземпляр их договора с Антоном.       — Нахуя?       — Не знаю, хотел, чтобы он перестал тормозить, и сделал что-нибудь. А теперь…       Наверху они едва не сбивают с ног Оксану, которая, закончив одни из самых странных дней в фирме, неторопливо собирается домой.       — Где деньги? — Сергей хватает девушку за плечи. Не церемонится, сейчас не до этого. Он извинится позже, когда они наконец разгребут всё дерьмо.       — В сейфе, в кабинете Арсения Сергеевича, — Суркова, конечно, не из пугливых, но лицо её оттенком сейчас напоминает выражение лица пацана из службы доставки, когда Паша и Матвиенко зажали того в углу лифта.       — Арс знает?       — Он отмахнулся, сказал, потом разберётся, — Оксана поправляет жакет. Да что за день-то такой? По офису таскали, за плечи дёргали. Не работа, а экстремальный фитнес. — Он снова какой-то нервный после отдела кадров.       — Что он там забыл? — Дима уже застёгивает пальто, обещал жене, что скоро будет.       — Я не знаю, но вид мне его не понравился, — прилежно отчитывается девушка. — Глаза, как у Чикатило. Я смотрела сериал с Нагиевым. Один в один, — нервно хихикает она.       — Блять, да этот гребаный день когда-нибудь закончится? — воет Сергей, зарываясь в волосы, и с силой тянет их.       — Так, Матвиеныч, Поз, дуйте в отдел кадров, — Паша сверяется с часами на запястье, — они должны ещё работать. — Если это то, что я думаю, то мне понадобится десять минут, чтобы подготовить кое-кому презент.

***

      Мутный смог привычно обволакивает организм, впитываясь в каждую лёгочную альвеолу. Сизый дым, срываясь с обветренных губ, тает в морозном воздухе, частично скрывая от Арсения тёмные глазницы окон на третьем этаже. Он был здесь пару раз и, прежде чем наведаться в гости, решил узнать, не сменил ли Эд место дислокации.       Полупустую пачку сигарет он обнаружил на подоконнике комнаты Антона. Даже ходил пару раз в поселковый магазин в период своего добровольного затворничества, теперь он хотя бы знает, где тот находится.       Никотин помогает отвлечься, притупляет спазмы в желудке, который упрямо просит еды, но получает только литры кофе. И как бы это малодушно ни звучало, Попов чувствует себя ближе что ли к Шастуну, когда крепко затягивается горечью жжёного табака.       — О, Арс, какими судьбами? — грубая хрипотца разбавляет тишину в тёмном дворе. — А что не позвонил? Я, конечно, обижен на тебя, — шмыгает носом он, и в пакете звенит, видимо то, что на раз-два способно поднять настроение.       Арсений щелчком пальцев отправляет сигарету в ближайший сугроб.       «Да этот мальчик-одуванчик задрал уже, Арс: воротит свой хорошенький носик. Но я знаю, в глубине души он пищит по мне, просто гордый. Поможешь по-братски?»       Вкладывая в кулак всю злость, всю ненависть, всю боль — и свою, и Антона, — Попов замахивается и бьёт Выграновского в живот. Бутылки, встречаясь с замёрзшим бетоном, бьются. Эд падает со ступенек на занесённую снегом клумбу и кривится, пытаясь отдышаться.       — Ты чего? Это из-за алкашки? — скулит он. — Да, я дурак. Я закодируюсь. Ну ничего же не произошло. Я на рейсы-то пьяным никогда не выходил.       Арсений спрыгивает с крыльца. В распахнутом пальто, в сумерках стремительно надвигающегося вечера он больше не похож на человека, скорее, на Люцифера, что соизволил посетить простых смертных и отхватить себе в качестве подарка на ужин пару грешных душ. Глаза, обычно пронзительно голубые, сейчас полностью затопили расширенные зрачки, они горят адским огнём, пронзая распластавшегося у его ног Выграновского. Губы сжаты в тонкую белую линию. Плечи напрягаются, готовые к броску. И Попов со всей силой приземляется на грудь Эда, сжимая кулаки.       «Мы когда нашли его, он лежал на кровати в одной рубашке. Ни пошевелиться не мог, ни слова из себя выдавить!»       Удар.       «Не будет потом две недели просто лежать и молчать дома у Журавлей?»       Второй удар.       «Спасибо, друг! Присваиваю тебе звание Купидона года! Всё прошло идеально. У меня такой жаркой ночки никогда не было!»       Ещё один.       Голоса в голове смешиваются, заглушая чавкающие удары звуков соприкосновения костяшек с лицом. Арсений не видит кровавое месиво там, где ещё пять минут назад было лицо мужчины, только зелёные глаза, в которых до краёв застыла боль.       Неожиданно Попова за шкирку оттаскивают от Выграновского и швыряют назад, где его ловят тёплые руки. Позов, не рассчитавший силу толчка, оступается и падает на землю, утягивая за собой Арсения.       — Тише, тише, — голос Димы дрожит, руки как два каната напряжены до предела, пока он пытается сдержать друга, вырывающегося и изрыгающего из себя проклятия. — Всё, успокойся. Он уже получил по заслугам. Достаточно.       — Пусти, Поз, — кричит Попов, разрывая голосовые связки.       — Нет, не пущу, ты нужен нам живой и, желательно, не за решёткой.       Паша кривится от омерзения и, подобрав полы пальто, чтобы не запачкать в крови, присаживается на корточки перед затихшим Выграновским. Тот пока в сознании. На бесформенном месиве ярко выделяются блеклые радужки глаз. Эд надсадно кашляет, сплёвывая сгусток крови.       — Ты уволен по собственному, мразь, — тон Добровольского констатирует с грубостью слов. Он спокоен и выдержан. Воля не считает нужным размениваться на эмоции с подонками. В грудь Эда впечатывается приказ, предусмотрительно спрятанный в прозрачный файл. — Это копия. Оригинал у меня, да-да, подписанный твоей криворукой конечностью. И это копии, — бросает рядом ещё один файл с фотографиями. Матвиенко подходит ближе и давит рвотный рефлекс, когда в свете тусклого фонаря замечает две бледные обнажённые фигуры, и та, что под Выграновским на вид мужского пола, ещё и далеко не совершеннолетняя. Фото сделаны, судя по всему, с видео камеры наблюдения, но довольную рожу Эда видно хорошо. — А оригиналы, как ты уже догадался, тоже у меня.       — Если мы заметим тебя в радиусе километра от Арсения или от Антона, эти фотки сначала лягут на стол твоему отцу, — включается в перформанс Матвиенко, — а потом одновременно всплывут в СК РФ и на передовицах всех газет области.       Они синхронно поднимаются на ноги. Перед тем, как уйти, Сергей наклоняется над Выграновским, что косит глаза в сторону камеры на подъезде.       — Ты серьёзно решил, что умнее нас четверых вместе взятых? — кровожадно скалится он. — Прикинь, домофон сегодня на техобслуживании. И ещё. Я так понял, ты у нас актив? — Эд шипит, облизывая разбитые губы. — Сюрприз, тебя сегодня отымели, — заносит ногу и давит подошвой на сломанный нос. — Поздравляю! — после чего уходит вслед за друзьями, попутно набирая 112 и сообщая, что во дворе одного из спальных районов молодняк избил алкаша.

***

      Три дня пролетают как один. Перевязанные руки больше не вызывают горестных вздохов у Оксаны, а частые отлучки на перекур перманентного цоканья у Позова. Однако от Попова не укрылось, что парни и секретарь ходят возле него как по струнке и постоянно подозрительно переглядываются.       Списывая их поведение на банальный присмотр, тринадцатого января Арсений заезжает в офис всего на час. Ручная кладь покорно ждёт на полу возле стола. А в кармане пальто, рядом с сердцем, электронный посадочный талон на рейс Москва-Воронеж.       Он не подбирал слова, без конца репетируя речь перед зеркалом. Даже не брился, понадеялся, что щетина скроет осунувшееся лицо. Перебинтованные ладони, конечно, спрятать не удастся. Но он не жалеет. И он бесконечно благодарен друзьям за то, что остановили его. Он действительно был готов убить.       До отправления в аэропорт ему осталось подписать пару документов. Попов откладывает паркер и, откинувшись на кресле, прикрывает глаза. В сейфе, в бархатной коробочке дожидается своего часа подарок. Арсений заказал его к новому году, но мастер не уложился в срок. Широкий серебряный браслет с гравировкой на французском: «Brille avec moi, mon Soleil» доставили только два дня назад. Арсений не решил, следует ли брать его с собой. Не хочется, чтобы презент был расценен в качестве подкупа.       Решив, что незатейливое украшение он подарит, когда Шастун окончательно простит и вернётся, Попов подхватывает дорожную сумку и спешит на выход. Однако у самой двери замирает. Крутит головой, чтобы снять напряжение с затёкших мышц, пора перебираться с дивана в гостиной на ортопедический комфортный матрас, но он пока не готов. Без Антона нет смысла занимать двуспальную кровать. Без него вообще всё утрачивает значение.       Рука касается ручки на входной двери, а взгляд падает на запястье. Решение принимается молниеносно и безоговорочно. Арсений опускает сумку в офисное кресло и присаживается возле сейфа на корточки. Металлический ящик пищит, подчиняясь комбинации введённых цифр, дверца натужно открывается, и Попов аккуратно вынимает футляр, обшитый бархатом глубокого зелёного цвета. Не открывает, знает каждый виток наизусть — сам рисовал эскиз. Он уже собирается захлопнуть дверцу, когда замечает пухлый бумажный пакет с кучей неразборчивых надписей. Хмурится, пытаясь сообразить, откуда тот взялся и как попал в хранилище личных вещей и документов. Ну, со вторым просто — код знают парни и Оксана. А вот с первым.       Попов перекладывает пакет вместе с крафт-конвертом на стол, скидывает сумку на пол и усаживается в кресло.       Нож для писем обнаруживается в нижнем ящике. Арсений, поддевая край бумаги, разрезает плотный лист, и ярко красные купюры разлетаются по поверхности стола, накрывая тот скатертью с паттерном екатеринбургских стел «Европа-Азия» и памятников «Сказа об Урале».       Он снимает очки, откладывает их на край стола и устало трёт глаза, непонимающе разглядывая пятитысячные купюры. Что за материальная помощь от неизвестного мецената? Попов уже тянется к трубке, чтобы набрать Суркову, когда замечает кофейного цвета прямоугольник, о котором забыл.       Подносит смарт-часы к лицу — регистрация на рейс уже началась, но пару минут у него ещё есть.       Почерк кажется знакомым, и Арсений тянется к очкам, но рука замирает над поверхностью стола, когда чёткие размашистые буквы складываются в два предложения:       «Мне этот инструмент счастья не помог построить, может Вы сможете, хотя у Вас эти инструменты девать некуда. Ваша неустойка, Арсений Сергеевич»

***

      Дом встречает привычной тишиной и душным полумраком. Попов с трудом может вспомнить, на каких проспектах шины его авто оставили сегодня свой след. Пассажир на место под номером 6А на регистрацию не явился. И борт, следующий по маршруту Домодедово-Пётр Первый, поднялся в воздух без него.       Весь день Арсений нарезал круги по столице. Съезжал на МКАД, бесцельно сжигая литры бензина. Заправлялся кофе на заправках и курил на смотровой площадке Воробьёвых гор.       Ещё один день. Или первый в череде будущих дней сурка. Хотя, скорее, это всё началось не первого января, а четыре года назад.       Попов думал. Много думал, подобно старым чёрно-белым фотокарточкам, перебирая в памяти каждое волнующее воспоминание. Он так хотел остаться рядом с самым прекрасным человеком на этой планете, пусть в тени, пусть на периферии его яркой, бьющей фонтаном жизни. Научиться у него радоваться первому снегу, ощущению ветра на оголённом участке шеи, снова вспомнить, что значит искренне восхищаться не стоимостью подарка, а его простым исполнением.       И только по прошествии двенадцати дней Арсений понял, что, если любишь, надо найти в себе силы и возможности исполнить мечты любимого человека, а не свои.       Простой андроид — первый попавшийся в рандомном магазине цифровой техники в торговом центре, где-то возле Арбата. И сим-карта, которой суждено отработать недолго. Приложение телеграмм помог скачать менеджер, как и вставить модуль абонента.       Попов присаживается на диван, на котором провёл практически две недели, снимает блокировку экрана. Пришло время сбыться самому заветному желанию Антона.       Контакт обнаруживается быстро. Знакомая аватарка плывёт перед потухшим взглядом, так и манит отложить телефон и ещё раз всё обдумать, но Арсений пресекает эту слабость в зародыше.       Буквы всплывают в окошке набираемого сообщения легко, ложатся ровными печатными строчками. Попов не анализирует написанное, набирает так, как подсказывает сердце.       Он просит прощения, прощает и прощается, вкладывая в каждое слово свою безграничную и безусловную любовь. Не перечитывает. Уверенно жмёт на голубую стрелочку.       Абонент «online» и моментально под сообщение всплывает вторая галочка: доставлено и прочитано. Арсений выключает телефон и вытаскивает симку, сразу же ломая её пополам. Он сделал то, что должен был, больше она не понадобится.

***

      Алина. Сергей вспомнил, когда случайно наткнулся на старую знакомую в «Перекрёстке». И вот она уже весело хохочет, сменившая гнев на милость, на уютной кухне его холостяцкой берлоги. Его слегка волнует, что Попов не улетел — разведка в лице Сурковой уже донесла. А ещё громкие биты, что доносятся из трёхэтажного дома. Матвиенко периодически, старясь не палиться, поглядывает через окно на особняк. Возможно, стоило попрощаться с дамой ещё там, среди полок с крупами и макаронными изделиями, и провести вечер с другом, но она уже здесь, и, судя по — совершенно случайно — расстёгутым двум верхним пуговицам на блузке, готова на всё.       Сергей уже планирует заканчивать вечер и ненавязчиво увлекает девушку в сторону просторной спальни с кроватью размера «king size», когда неожиданный звон чего-то большого и, очевидно, разбитого привлекает его внимание сильнее, чем ажурная бретелька бюстгальтера на оголённом плече.       — Я сейчас вернусь, — отрываясь от уже поджатых в недовольстве губ, обещает он и в одной сорочке и впопыхах натянутых кроссовках вылетает на улицу.       Скрежет повторяется и, норовя поскользнуться и добраться до дома на пятой точке, Матвиенко срывается на бег, попутно замечая, что музыка больше не долбит.       Распахивает незапертую дверь и рефлекторно жмурится, прикрывая лицо ладонями, когда, разлетаясь на миллиарды ярких сияющих осколков, перед ним разбивается фитостена. По прихожей разлетаются комки земли, перемешанные с цветным стеклом и поломанными растениями. В центре гостиной стоит Арсений. Тоже поломанный. Швы на костяшках, которые аккуратно накладывала молодая врач в травме, разошлись, окрашивая белоснежные повязки в пурпурно-алый цвет. Глаза пустые, мёртвые, замершего на пороге дома Сергея они не видят. Дрожащая рука тянется к полупустой бутылке, и Попов делает несколько жадных глотков прямо из горла. Кухня уже разгромлена. Шкафы для посуды пустые — им больше нечего хранить. Остатки тарелок, блюдец и чашек костяной чешуей покрывают практически всю поверхность пола.       — Арс, — ошарашено выдыхает Сергей.       Но его не слышат. Бутылка виски не попадает чётко на подлокотник кресла и падает, заливая ковёр янтарной жидкостью. Аккурат к своим собратьям — ещё двум уже пустым. Истошный душераздирающий вой срывается с искусанных в кровь губ, когда Арсений подлетает к телевизору и пытается сорвать тот вместе с кронштейном. Экран не поддаётся, Попов хватает барный стул и разбивает его. После чего сбивает на пол практически трёхметровую ель. Рвёт гирлянды, топчет игрушки и кричит, кричит, кричит.       — Остановись, Арс! — Матвиенко подлетает к невменяемому другу, хватает за пропитанную потом футболку и пару раз встряхивает. После чего размахивается, и бледную скулу Попова обжигает увесистая пощёчина. — Хватит!       Сергей тащит уже не сопротивляющегося мужчину в зону фитнес-зала. Он бы его и в бассейн скинул, да вылавливать потом бухое тело лень. Швыряет в душе на пол, игнорируя скулёж по поводу столкновения нежной графской задницы с кафельным полом, и врубает ледяную воду.       Арсений хрипит, захлёбывается, когда вода попадает в нос, в рот, в глаза, пытается увернуться от острых жалящих струй, не позволяя им остудить своё горячее тело.       — Он прислал неустойку, Серый, — слова даются с трудом, затуманенный алкоголем мозг едва генерирует мысли.       — Я знаю, — устало признаётся Матвиенко. — Ты зачем дом разнёс?       — Я попрощался, — игнорирует вопрос Попов, сжимаясь в углу душевой кабины. — Это конец.       — Пойдём, я провожу тебя наверх, Арс, — Сергей выключает воду и помогает другу подняться. — Ты долго продержался, практически две недели, — то ли хвалит, то ли отчитывает он.       — Мне страшно, — язык еле ворочается, но Матвиенко чутко вслушивается в пьяный бред, медленно поднимаясь на второй этаж с повисшим на нём Поповым. — Если бы не Кьяра, я бы добил его, а потом…       — Не говори вслух, — Сергей не даёт закончить, не позволяет горьким словам сорваться с обветренных, искромсанных зубами губ. — Чёрт, — он понимает, что они пришли в комнату Антона, и что Арсения придётся переодевать в его вещи, постфактум. Он практически молится, чтобы Попов не заметил такой грандиозной подставы, когда вытаскивает из шкафа спортивки и простую однотонную футболку. Попутно набирает сообщение охране, чтобы девушке в его доме вызвали и оплатили такси. Он иронично хмыкает: это уже попахивает каноном. Или судьбой. Или несудьбой, тут уж как посмотреть. Мокрую одежду Матвиенко тащит в ванную комнату и оставляет на полу, с этим он разберётся завтра.       — Серый, — Арсений хватает друга за рукав рубашки, когда тот уже накрывает его пушистым одеялом, — ты веришь, что я не знал? Я бы никогда не причинил ему боль. Нет, я ведь делал ему уже больно, когда поцеловал и уволил. Но не так. Я бы так специально никогда не поступил бы с ним. Веришь?       — Верю, Арс, верю, спи, — Сергей ласково проводит по мокрым волосам, тушит свет и выходит из комнаты.       Попов закрывает глаза. И та самая промозглая чёрная пустота, которую он так боялся, наконец поглощает его.