Снег и лоза

И Дьявол вслед за ним, Рассеяв едкий дым, Мне мораль прочел, Что он ни при чем... Я запутан - где правда и ложь... Что посеешь, то в итоге и пожнешь. Я один, я стою у врат С обратной стороны Рая, называемой Ад.

      Опустевший еще в самом начале темных времен капитолийский вокзал встречает тревожным молчанием. Пассажирские поезда полностью перестали ходить в Дистрикты, грузовые имеют строгое расписание, которое он изучал – кажется, целую вечность назад в день Жатвы, хотя на самом деле прошло меньше недели – и понял лишь то, что отходят и приходят поезда с вагонами для животных и сельскохозяйственных товаров дважды в сутки – ранним утром, как тот, что привез трибутов, и ровно через 12 часов вечером.       Только вот Сноу понятия не имел, за сколько до планового времени отправления подгоняют состав, когда в него отправят «живой» груз в виде победителя, если она до сих пор жива. Там, в лаборатории Кориолан не задумывался, говорил, что придется к слову, но сейчас, вспоминая Игры предыдущих лет, может только покрепче прижать к груди бумажный пакет и подняться по лестнице бывшего холла вокзала, что все еще хранит остатки былого в величия в огромном куполе, мозаиках и фресках на стенах, а также большом фонтане в центре, что копирует знаменитую статую с двумя скрещенными мечами, а вокруг нее, на постаменте ниже, тринадцать фигур, изображающих людей из разных Дистриктов. Сколько победителей туда действительно вернулись?       Кориолан останавливается у опустевшей чаши, вглядываясь в каменные лица, и понимает, что ни одного не помнит. Никому нет дела до выжившего трибута, как только Игры заканчиваются. Да, официально считается, что их отправляют обратно. Что происходит по факту – неизвестно. Может быть, Доктор Галл оставляет их на опыты? С другой стороны, целым с арены никто не выходил – с их травмами они действительно могли скончаться в поезде или вскоре после, ведь в Дистриктах с медицинской помощью хуже некуда.       Сноу смотрит на крепкого мужчину в рубашке, закинувшего топор себе на плечо, что символизирует Седьмой. На старика с алмазом в руках и кольцом для него – Первый, на миротворца – Второй, на широкоплечего Одиннадцатого с корзиной в половину его роста, полной фруктов… Победителя-девушку он помнит всего одну, если не считать этих Игр, и то потому, что соперник истек кровью раньше, чем она. За предыдущих девять лет далеко не все Дистрикты имеют победителей. Точнее, в основном, это Второй, Первый и Одиннадцатый. У девчонки не было ни малейшего шанса проверить его слова – никто, даже он сам, не знает, что происходит с победителями.       «Нужно будет предложить Доктору Галл продумать этот вопрос для публики», - Кориолан старается подбодрить себя мыслью о предстоящей должности, заглушить это противное, царапающее изнутри чувство неизвестности и страха. Да, он ничего не потеряет, если сейчас на вокзале никого не окажется, но ему совершенно не хочется каждый раз приходить в лабораторию и думать, что за диковинное существо сделала Волумния из рыжей плаксивой девочки. Или что это его второй труп. Достаточно Боббина.       С трудом оторвавшись от разглядывания каменной девчушки, что красуется в причудливом платье в виде будто бы катушки ниток и огромной иглой вместо волшебной палочки, Сноу поднимается выше – к выходам на платформы, идя вдоль чудом уцелевших окон во всю стену и всматриваясь в пути, в поисках источника дыма, чтобы определить, куда ему необходимо спуститься.       Впрочем, гадать долго не приходится – к первой платформе, что прекрасно просматривается отсюда и имеет прямой выезд в город для автомобилей – раньше ее использовали для поездов класса «Люкс», чтобы богатым гражданам не приходилось тратить свое время на толпу в главном здании, - подъезжает знакомая машина. Директора Хайботтома.       Какое-то седьмое чувство уговаривает Кориолана оторваться и быстрым шагом направиться к выходу на платформу, продолжая поглядывать в окно и буквально у лестницы, замереть от того, как в мягких лучах закатного солнца, на несколько секунд ярко выделяется некогда алая рубашка и рыжие волосы, особенно заметные на фоне белоснежной формы миротворцев и угольно-черного корпуса автомобиля.       «Какого черта?» - абсолютно неуместный для юноши его круга и воспитания вопрос вертится на языке, пока Сноу торопливо спускается по крытой лестнице. В его понимании трибутов возят в той жутковатой машине, в которой он с ними и прокатился до зоопарка в первый день. И в обязанности директора, пусть даже ему принадлежит идея Игр, не входит доставка победителя в сопровождении двух миротворцев на вокзал. Это не дорогой гость, которого провожают самые уважаемые люди столицы. Каска Хайботтом никогда бы не стал делать что-то просто так, тем более, если вспомнить его выражение лица на награждении и фуршете, откуда он довольно быстро пропал, о чем Кориолан вспоминает только сейчас, ругая себя за то, что расслабился. Размечтался о будущем. Директор же ясно выразился, что сделает все, чтобы имя Сноу смешали с грязью.       - Постарайтесь всё это забыть, - в тишине платформы голос Хайботтома разносится хорошо, хоть и звучит непривычно подавленно и, как будто бы, виновато, - И не позволяйте больше таким людям себя использовать. Вы…       Мужчина осекается, когда краем глаза замечает движение, а Кориолан останавливается около миротворцев, по привычке еще больше выпрямляя спину и окидывая взглядом странную – иного слова ему просто не приходит на ум от растерянности – картину. Ламина, все еще бледная, как смерть, грязная, как и после арены, усажена на уцелевшую скамейку, чей край судорожно – у нее даже начинают белеть костяшки от усердия – сжимает, чуть подавшись корпусом вперед и абсолютно отсутствующим, стеклянным и безразличным взглядом смотря перед собой, как будто бы сквозь камень и туфли директора. На щеке красуется свежий кровоподтек, а веки как будто бы снова припухшие и красные от слез.       - Мистер Сноу, - он видит, как от звучания фамилии ее плечи вздрагивают, а пальцы еще сильнее вцепляются в дерево, - Вы, кажется, заблудились от бурной радости собственной победы. Уведите его отсюда, - двое миротворцев делают шаг к Кориолану, что упрямо стоит на месте, собрав в кулак все возможное самообладание и невозмутимость.       - Я пришел закончить свой проект, - как само собой разумеющееся, как будто ему не пришлось придумывать это прямо здесь и сейчас, - И не помню такого запрета для менторов.       - Вы. Уже. Не. Ментор, — вот сейчас легко узнать Каску Хайботтома, который приходит в ярость и делает шумный выдох от одного только его самоуверенного голоса, желая испепелить на месте одним только взглядом, - И забыли про все правила приличия, раз позволяете себе пререкаться. До конца этих суток я все еще Ваш директор и …       - Пожалуйста, - совсем тихий, осипший голос заставляет их обоих от неожиданности обернуться на Ламину, что все еще упрямо смотрит перед собой.       Кориолан, набравший в грудь побольше воздуха, чтобы ответить в тон оппоненту, в недоумении хмурится, глядя на то, как Хайботтом перестает привычно поджимать губы и тяжело дышать от возмущения, вместо этого почти моментально успокаиваясь и с тревогой глядя на девчонку, чьи плечи уже явно начинают дрожать, словно она готова разрыдаться в любой момент. Хотя что-то подсказывает Сноу, что далеко не «словно», пусть он и не понимает, чем вызвана такая реакция.       - Он не стоит того, - нетрудно догадаться, что директор имеет в виду его самого, - Вы не должны…       - Пожалуйста! – Кориолан непроизвольно вздрагивает от того, сколько отчаяния и боли в этом хриплом коротком крике, от которого сама Ламина зажмуривается и вжимает голову в плечи, боясь то ли удара, то ли собственного голоса, - Пожалуйста, - в этот раз шепот едва слышный, впору начать бояться, что она последовала примеру Риппера и все-таки тронулась умом на арене.       И все же, к удивлению Кориолана, Каска Хайботтом награждает его еще одним испепеляющим взглядом, но отходит в сторону, жестом позвав за собой миротворцев и останавливаясь в нескольких десятках метров – достаточно, чтобы видеть все происходящее и, если что, выстрелить – хочется верить, что в угрозу для студента, а не в него самого – и при этом недостаточно, чтобы подслушать разговоры. Если они будут. Сноу с сомнением смотрит на девчонку.       Ему вдруг становится неловко. Он даже не может сформулировать за что именно – вся ситуация кажется какой-то… неправильной. Даже в лаборатории было легче, все понятно: ему нужно уговорить ее, ей выжить. Это была сделка, пусть и не слишком честная. Здесь же Кориолан больше не ментор, у него нет плана и инструкций, его привело сюда внезапное чувство вины, замешанное – как ему хотелось думать – на собственном голодном детстве и юности. Если бы не эта странная выходка Ламины, можно было бы вручить пакет продуктов директору и удалиться. Сейчас это уже будет выглядеть неуместным.       - Это тебе, - и все же он садится на скамью, ставя между собой и девчонкой бумажный пакет, - Извини, что не смог встретить тебя после интервью, - нужно ведь сделать вид, что вспомнил об этом не в последний момент и не только благодаря кузине.       Достаточно того, что Ламина так и продолжает гипнотизировать взглядом асфальт перед собой, нервно то сжимая край скамейки сильнее, то почти отпуская. Такое молчание легко можно было бы счесть демонстративным игнорированием, если бы Кориолан не видел, как тяжело она дышит, как сдвигает тонкие брови к переносице, как шумно вдыхает через нос, решая какую-то внутреннюю дилемму или же просто собираясь с силами. Все же ее физическое состояние оставляло желать лучшего – неизвестно, что произошло после интервью, если у нее на щеке свежий синяк, а глаза заплаканы.       - Ламина, - девчонка вздрагивает от звучания собственного имени, - Ты хотела поговорить? – иначе Кориолан попросту не знает, как толковать ее внезапную выходку во время их спора с директором. Ответом ему служит кивание в полном молчании.       Так себе разговор.       Но все же она делает глубокий вдох и наконец поворачивается к нему всем корпусом, чуть пододвигаясь на скамейке и недоверчиво, словно на бомбу или змею, глядя на пакет. Сноу мог бы засмеяться от этого совершенно детского выражения непонимания, а потом приходящего осознания, что заставляет карие глаза буквально светиться от накатывающей радости, узнавания, каких-то оправдавшихся надежд. Только вот ему больше тошно от мысли, что от него такого не ждали. Не думали, что выполнит свое обещание.       Да, конечно, он и сам не собирался его выполнять, когда давал в лаборатории, да и в парке, если бы не Тигрисс. Но сам факт того, что другой человек, девчонка из Дистрикта, была уверена, что Кориолан Сноу солгал, ущемлял гордость. В конце концов, он там такой спектакль устроил, и тогда она точно ему верила. Скорее всего, Хайботтом наговорил ей гадостей, а она, дура, и рада верить.       - Посмотри, - он сдержанно улыбается и кивает, видя как Ламина не решается прикоснуться к… подарку? – Это всё тебе, - сейчас она выглядит младше, чем есть, с интересом заглядывая внутрь и осторожно вынимая на свет стеклянную бутылку с яркой этикеткой, в непонимании читая и вертя в руках, чем вызывает еще более неловкое ощущение у Кориолана, который даже не помнит, зачем именно купил ей такую же, как сам не допил и оставил на лестнице, - Это газировка, она сладкая и я… Подумал, что тебе было бы интересно её попробовать и так приятнее выздоравливать. Как ты себя чувствуешь?       Все еще звучит как-то натянуто. Не фальшиво, но с ощутимой скованностью, потому что Кориолан и сам понимает, что несет глупости. Для человека, который только что выжил вопреки всему и был вынужден убивать других, вряд ли есть разница, что он ей там желает и какие сладости положил. Есть хлеб, яблоки, вода – вот это важнее. Особенно, с учетом того, насколько Ламина тощая и сколько потеряла крови.       Оттого вдвойне странно видеть ее растерянность, когда она возвращает бутылку в пакет и складывает руки на коленях, опустив голову и не решаясь на него смотреть. Сноу почему-то всегда казалось, что люди из дистриктов испытывают к ним, капитолийцам, только страх или ненависть. Особенно трибуты. Даже Люси Грей, при всей своей яркости и склонности к выступлениям, боялась и не любила их, пусть и умела улыбаться и иронизировать. Видеть перед собой – да, грязную, раненную, болезненную – но такую же девчонку, как в Академии, с такой же реакцией на подарки, совершенно удивительно. Сноу не уверен, что на ее месте захотел бы смотреть на кого-то, кто заставил его сражаться за свою жизнь – Доктор Галл большое исключение, того же Сеяна ему хотелось лично придушить.       - Спасибо, - Ламина наконец поднимает голову и улыбается. Слабо, едва приподняв уголки губ, но Кориолан недоверчиво замирает, растеряв всю свою серьезность и недовольство ситуацией, слишком уж обескураживает его эта улыбка на изможденном лице, - Спасибо, что пришел, - она и сама словно стесняется собственных слов, вновь утыкаясь взглядом в колени, - Все в порядке, мистер Хайботтом дал мне обезболивающее и успокоительное.       - Нет, это я должен сказать тебе «спасибо» за твои слова на интервью, - Сноу все же быстро берет себя в руки, призывая на помощь все свое обаяние, которым никогда не был обделен, если верить одноклассницам, - Ты не обязана была упоминать обо мне.       - Но ты ведь это хотел сказать тогда, да? – она нервно комкает край жилета, прежде чем вновь поднять взгляд, серьезный и с немым вопросом, от которого в горле встает комок. У Ламины темные, будто гречишный мед, карие глаза, совсем непохожие на светлые, словно весеннее небо, Тигрисс, но Кориолан видит перед собой именно кузину. Когда она знает ответ и почему-то продолжает верить, что неправильно поняла или ее обманули, а ее брат, ее Корио, не мог так поступить на самом деле, - Тебе за это дали денег.       - Да, - он не видит смысла отпираться, отворачиваясь и садясь ровно. Губы сами собой сжимаются в тонкую линию от досады, Сноу поправляет растрепавшиеся кудри. Почему-то признаваться вслух о своих обманах у него получается хуже, чем их придумывать и осуществлять. Что-то в груди противно начинает жечь, а на языке появляется горечь. Словно приходится признавать собственное поражение.       С другой стороны, какое ему дело до осуждения девчонки из Дистрикта? Да, было приятно видеть её улыбку, радость, доверие. Чувствовать, что в тот момент только от него зависит ее жизнь, и она лично отдала ее. Буквально вложила в ладони. Но она точно не стоит того, чтобы переживать из-за ее разочарования. Кориолан буквально наступает на горло своей гордости, чтобы тут же не встать и не удалиться, пока не наговорил лишнего – останавливает только взгляд директора Хайботтома, который смотрит на них. Нет. Он не доставит удовольствия еще и ему – наверняка ведь старик сказал все Ламине, она сама бы не додумалась.       - Я хотела вернуть, - тихий, мягкий, пусть и все еще осипший голос, вновь застает его врасплох, как и фраза. Кориолан удивленно поворачивает голову и несколько секунд смотрит на протянутую ладонь девчонки, на фоне грязи чистый металл буквально сияет в закатных лучах, - Ты отдал ее Люси Грей перед ареной, это важная тебе вещь. Наверное.       Пудреница выглядит совсем чистой, словно не побывала на арене, в зоопарке, на войне. Она все так ж прекрасна, как и помнит ее маленький мальчик, забирающийся к матери на колени и глядящийся в крохотное зеркало, прежде чем потянуть свои пальцы к пудре. Сейчас там яд. Крысиная отрава вместо пленяющего запаха роз.       - Откуда она у тебя? – он осторожно, то ли от трепета перед памятной вещью, то ли от страха, что она может быть неплотно закрыта и яд просыплется, то ли от странного ощущения глухой тоски при воспоминаниях о том, какой же он был дурак, так подставляясь и отдавая Люси Грей прямую улику против себя, - Директор ее видел? – Сноу непроизвольно переводит взгляд на Хайботтома, все так же следящего за ними.       Ламина кивает. Как-то стыдливо, неловко, едва заметно. Пудреница привычной прохладой ложится в ладонь и почти моментально исчезает в нагрудном кармане пиджака, ровно за настоящей розой от мадам Бабушки.       - Он хотел вернуть ее тебе сам, что это твоей матери. Говорил, что ты… - девчонка запинается, но Кориолан легко может продолжить за нее, ведь ничего хорошего директор никогда про него не скажет, тем более уличив в жульничестве в Играх и почему-то этим не воспользовавшись, чтобы втоптать его в грязь и лишить всего, - Ты всегда обманываешь, и с интервью тоже обманул меня, подговорил и это против правил. Но потом включили запись с камер из того места, и Волумния Галл сказала, что нарушений нет. Ты ведь меня не подговаривал.       - А пудреница? – сама мысль о том, что Доктор Галл за него заступилась была приятной, но Сноу все еще не понимал, почему Ламина все сильнее втягивает голову в плечи и, кажется, скоро шею себе сломает этими попытками стать еще меньше, - Не бойся, он нас не слышит.       - Нет, я его не боюсь, - Ламина даже качает головой, словно это что-то довольно очевидное, но в очередной раз удивляет Кориолана – он бы боялся человека, который придумал Голодные Игры, если бы не ненавидел его столь сильно и взаимно, - Он отдал ее мне, чтобы убедить, что ты наврал и ничего мне за интервью не будет и я забрала ее с собой как предостережение.       «Вполне в духе директора» - Сноу усмехается от мысли, как, должно быть, Хайботтому свело зубы, когда он лично появился на перроне, да еще и попробовал настоять на том, что хочет закончить свой проект. Все-таки один только вид его рассерженного, раздосадованного лица стоил того, чтобы тратить на эту поездку время и деньги. Да и пудреница… Кориолан ведь и не надеялся увидеть ее еще раз.       - И платок? – в контексте разговора сложно не вспомнить про него, - Ты выбросила мой платок, чтобы его у тебя не нашли, как у Люси Грей? – Ламина кивает, чем в очередной раз удивляет, если не сказать шокирует. Когда он допускал такой вариант в коридоре Министерства, то не считал его реальным. Во-первых, это была слишком сложная логическая цепочка для девчонки из Дистрикта. Во-вторых, он не видел никакого резона помогать себе, будь на ее месте. Могла бы назвать любого. Да хоть ту же Лисистрату, которая своими подарками водой для бешенного Джессапа действительно спасла Люси Грей жизнь, - Спасибо, - впервые Кориолан сам неосознанно говорит тише и улыбается, словно это их маленькая тайна.       - Я рада, что ты пришел, - Ламина все-таки вновь поднимает голову, только теперь в ее взгляде больше боли и тоски, ни намека на радость, что, оказывается, была такой красивой, словно подсвечивая радужку изнутри, - Ты единственный, кто со дня Жатвы был добр ко мне. Пусть даже ради себя. И я… - она тяжело вздыхает, возводя взгляд к светло-розовому небу, словно пытаясь подобрать слова или наоборот набраться смелости. Или не разрыдаться, судя по вновь выступившим в уголках глаз слезам, - Просто хотела увидеть тебя еще раз, чтобы убедиться, что не сошла с ума, что не придумала себе это все после арены…       Подобное признание обескураживает. Нет, он где-то на краю сознания всегда понимал, что на арене можно пошатнуться рассудком. Но никогда не думал, что будет после. То есть сам, выйдя с нее, думая о смерти Боббина, Кориолан чувствовал только потерянность и злость на всю произошедшую ситуацию. Он знал, что ему помогут, зашьют раны, что дома его ждет Тигрисс, мадам Бабушка и куча текущих проблем для получения премии. Это все было само собой разумеющееся. Мысль о том, что человек не знает, когда его борьба за жизнь закончится и есть ли вообще шанс ее выиграть, кажется пугающей.       Настолько, что Сноу впервые с тех пор, как пошел в школу, не знает, что сказать.       Гудок въезжающего на путь поезда заставляет их обоих вздрогнуть, а после обернуться, видя, как миротворцы и директор Хайботтом вновь направляются в их сторону.       - Мистер Сноу, - Кориолан готовится к очередной иронии, но встречается лишь с ледяным взглядом мужчины и сам встает ему навстречу, - Пройдите ко мне в машину. Это не предложение.       Идти туда нет никакого желания, но и не сбегать же позорно, как нашкодивший мальчишка, вверх по лестнице в главное здание вокзала, так что остается только отступить на шаг, наблюдая за тем, как пара миротворцев привычно встают за спиной Ламины, что крепко прижимает к себе бумажный пакет, медленно направляясь к вагону. Такому же, что привез ее сюда меньше недели назад.       И вот почему-то сейчас ему хочется, чтобы она обернулась. Хотя бы на секунду. Просто чтобы сказать ей, что он тоже бы хотел увидеть ее еще раз. Выздоровевшую. И улыбающуюся. Да, Кориолан не хотел приходить сюда, не видел необходимости, но сейчас ему хочется, чтобы она знала: «Я тоже хочу увидеть тебя еще раз». Хотя бы для того, чтобы тоже поверить, что даже в Дистриктах все держится не только на страхе и ненависти. Оказывается, достаточно одной настоящей улыбки, чтобы в этом засомневаться.       Ламина не оборачивается. Она неуклюже ковыляет к открытой створке вагона, сгружает туда пакет, с трудом, перехватывая несколько раз, берется за поручень и закидывает одну ногу в вагон – Кориолан уверен, что и это дается ей с трудом, и большего он требовать не смеет, так что и сам собирается пойти к машине, вновь начиная корить себя за внезапный порыв сентиментальности. Зачем ему какая-то девчонка из Дистрикта, которую он никогда в жизни больше не увидит? Может он не переживет ближайшие две недели…       Сноу медленно выдыхает, чтобы подготовиться к неприятному разговору с директором, что направляется к нему, когда краем глаза замечает движение и вновь вскидывает взгляд на вагон. Всего несколько мгновений до того, как створка с грохотом закрывается, а миротворцы поворачивают фиксаторы, но их хватает, чтобы заметить – Ламина махала ему рукой.

***

      В алых лучах закатного солнца улицы Капитолия скалятся на них красными отблесками окон и темными зубами острых углов строгих силуэтов зданий. С тех пор, как Доктор Галл, сидящая на втором переднем сидении, поприветствовала его странным: «Приятно быть чьей-то последней надеждой, мистер Сноу – я так и думала, что Вы не упустите этот шанс», в машине повисла тишина.       Директор Хайботтом молча и хмуро смотрит на дорогу, Кориолан в окно на знакомые с детства улицы. Впервые, его не слишком беспокоит присутствие Волумнии – быть может, он слишком устал. Или, наоборот, слишком привык к ней. К чудаковатой манере говорить загадками, растягивать его фамилию и только одним своим присутствием внушать большинству людей страх. Он и сам ее боялся, но сейчас ему спокойно. Он знает, что в безопасности, пока приносит пользу, и не собирается ничего менять. Пока что.       Автомобиль привычно огибает главную площадь столицы, останавливаясь у резиденции президента, соседствующей с Министерством Военных Дел, когда Волумния открывает дверь и, словно вспомнив что-то в последний момент, не спешит выходить.       - Мистер Сноу, - и все же ее голос заставляет оторваться от окна, ловя взгляд в отражении зеркальца, - Как Вы думаете, в чем разница между птицами и деревьями?       - Деревья дают урожай каждый год и его хватит надолго, - Кориолан не слишком задумывается, ему хорошо известны правила этой игры и слишком понятны аналогии Доктора Галл, которая никогда не упускала возможностей задать ему вопросы про взаимоотношения людей, а тут на ум так кстати приходит мысль их холла вокзала. Про судьбы победителей, - И не пытаются клюнуть кормящую их руку. Они безобидны.       - Верно, - Волумния усмехается, - Только помните, мистер Сноу, что Вы можете легко убить птиц или отпустить их на волю, но корни дерева Вы никогда из себя не достанете, если дадите семени прорасти, - он не успевает даже нахмуриться, как хлопает дверь.