Три сорта тишины
8 декабря 2023 г., 17:30
Если бы знать, что все так будет - Мир земной к нам равнодушен. Дайте мне тишины, люди, Чтоб зазвучали в ней души.
- Мистер Сноу, расскажите Вашу версию подготовки к интервью, - тишина, повисшая после ухода миротворцев, когда Харрингтон злобно сверлил Кориолана взглядом, а Доктор Галл напротив совершенно равнодушно сцепила ладони под грудью и ждала, когда кто-нибудь из них двоих заговорит, угнетала, - Я несколько… озадачена тем, что вижу. Если честно, Кориолан отдал бы свою последнюю чистую рубашку по размеру за то, чтобы понять, что имеет в виду сейчас Волумния, потому что больше всего ситуация напоминала ему «картину маслом» про детей, которых просят сознаться в их оплошностях, но не говорят каких, и те выдают все, даже о чем родители не догадывались. Это всегда была фраза с подвохом. А в данном случае даже непонятно, что из всего, что могла подразумевать Доктор Галл, было хуже всего. То, что он использовал её инструменты и, возможно, экспериментальные медикаменты? То, что победительница, пришедшая сюда на своих двоих, еле передвигается и бледнее савана, хотя он обещал сделать ее посимпатичнее? То, что в лаборатории на полу кровь, а на столике с хирургическими инструментами его бутылка для воды? Или то, что успел ляпнуть Плинтий-непроходимый идиот-Харрингтон? - Мистер Харрингтон вышел в уборную, он много часов провел перед экраном, делая все возможное для Игр, - и все же Сноу решил начать с того, что они с ним хотя бы проговаривали и был шанс, что легенды сойдутся. К огромному сожалению, Доктор Галл сейчас видела их обоих, что ни давало ни малейшей возможности подать хотя бы один знак, - В это время девушке стало плохо, я оказал ей помощь, чтобы она не погибла до интервью и… Его обрывают поднятой раскрытой ладонью, не давая права ни извиниться за использованные инструменты, ни добавить что-то еще, потому что либо Волумния услышала то, что хотела, судя по появившейся на ее лице улыбке, что ни сулила ничего хорошего, либо ложь была слишком неубедительной и «топорной», как у маленького ребёнка. Кориолану хочется верить в первое, по крайней мере, он все еще выглядит спокойным, хоть и поправляет ремень форменной сумки через плечо, чтобы занять вновь начинающие потеть руки. - Что ж, мистер Сноу, я рада, что не для всех уроки по военной подготовке прошли как отдых. И жаль, что Вы не успели подготовить девушку, в отличие от мистера Харрингтона, который утверждает, что рассказал ей все необходимое. Не так ли, мистер Харрингтон? – огромный, действительно как бык, Плинтий расправляет плечи и кивает, как будто бы расслабившись. Кориолан мог бы нервно усмехнуться, но вместо этого он вежливо откланивается Галл и однокласснику, весьма поспешно разворачиваясь и направляясь к двери, испытывая невыносимое чувство дежавю. Тут не хватает только террариума со змеями и листов, как было с Клеменсией, а обстановка всё та же и почти те же формулировки. Только вот думать о том, что ждет недалекого Харрингтона, решившего преувеличить свою значимость и соврать Волумнии, не хочется. Хотя бы потому, что Сноу с предельной четкостью осознает – ему сейчас прямо указали на вранье и на то, что позволяют это только пока оно полезно, а не ради самолюбования. Это достаточно явный намек на то, что не стоит и дальше ходить по лезвию ножа, думая, что у него действительно получается обманывать Галл. Не тот уровень, как говорится. Коридор Министерства встречает его дежурной чистотой и тишиной, в которой гулким эхом отдаются его шаги по темному мрамору. Сноу понятия не имеет, сколько у него есть времени до интервью и хочет ли он на нем присутствовать. Девчонка ведь может испугаться или заупрямиться в последний момент и ничего не сказать. Может наоборот наболтать лишнего. Может случиться все, что угодно, и больше всего Кориолан не хочет в этот момент оказаться на публике. Если уж проигрывать, так не под прицелом камер. В конце концов, его никто не осудит, если после завершения Игр ему захотелось отоспаться дома – слишком много времени потрачено и последние бессонные ночи давали о себе знать. Настолько, что он едва не поскальзывается, с трудом удержав равновесие и с удивлением глядя себе под ноги. Здесь просто не может быть лужи или чего-то подобного, а подошва форменных туфель никогда не скользила в целях безопасности студентов. Белая ткань ярко выделяется на черном камне. Кориолан мог бы пройти мимо, посчитав, что кто-то просто обронил столь необходимую вещь, если бы взгляд не наткнулся на слишком характерные инициалы и вышивку. Он недоверчиво хлопает себя по карманам, прежде чем перед глазами во всех красках встает худая избитая спина девчонки и то, как над ее плечом собственная рука протягивает платок. Тот самый, что теперь, с разводами грязи и крови, лежит у него под ногами. Сноу поднимает знакомую с детства вещь – остатки былой роскоши с инициалами отца – задумчиво сжимая в пальцах и глядя на идущий дальше пустой коридор. Крови вокруг не видно. Первое, что ему приходит в голову – Ламину толкнули, и она выронила жилет и платок. Свою вещицу успела поднять, его – нет. Вырвать у нее из рук не могли, как и выпасть сам – она так отчаянно вцеплялась в ткань, что вряд ли… Кориолан хмурится. Он держал ее руки. Тонкие, худые, израненные об бетон, с содранной почти в мясо кожей ладоней, обломанными ногтями, грязные, что у шахтера… Но в них не было платка. Она прикасалась к его запястьям совершенно точно без него. Убрала в карман и платок сам выпал? Все может быть. Сноу оглядывается назад – довольно большой промежуток. Да и из карманов брюк с завышенной талией ничего не торчало… «А могла она сама его бросить?» - он задумчиво рассматривает платок, словно тот может ответить. Вот выдать на сцене, если бы оказался у нее в руках или его из кармана достал Счастливчик Фликерман – точно мог, похоронив все надежды. Но не могла же девчонка из Дистрикта это понять… Или могла? Кориолан аккуратно складывает платок и как ни в чем ни бывало идет к дверям. Как бы там ни было – меньше, чем через час ему станет известно, стоила ли игра свеч, а то, что его вещь, по большой невнимательности оказавшаяся у Победительницы, к нему вернулась – это компенсация за все, что сегодня приключилось. В конце концов, он ведь тоже заслужил хоть немного удачи, не так ли?***
- Поздравляю! - Сноу, как тебе удается? - Я так и знал, что это будешь ты! - Теперь точно будешь гордостью Академии на всю жизнь! Разнообразие поздравляющих голосов, как и дружеские хлопки по плечу, в какой-то момент полностью сливается в фоновый шум. Кориолан понимает, что не может разобрать отдельных слов, узнать, кто именно и что ему говорит – перед глазами только карусель из формы Академии, улыбок, пусть и большинство из них весьма натянутые. И дышать внезапно становится тяжело от… легкости. Как бы парадоксально это ни звучало. Он до конца не может поверить и осознать, что несколько минут назад, прежде, чем весь холл взорвался аплодисментами, это ему там, в центре, вручали чек премии Плинта, ему сконфуженно протягивал и пожимал руку директор Хайботтом, и с ним фотографировалась Доктор Галл для газеты, что, несомненно, выйдет под заголовком в стиле: «Сын идет по стопам отца» или «Самый юный сотрудник Министерства Военных Дел: новый ассистент Волумнии Галл по Ежегодным Голодным Играм». Может быть, журналисты сочинят что-нибудь еще более помпезное, обязательно сравнив его с Крассом Сноу, что так же сразу после учебы отправился строить карьеру военного. Только вот он закончил Университет, а Кориолану буквально только что вручили и премию, которой с лихвой хватит для оплаты всего обучения и еще останется – они с Тигрисс считали, и место ассистента Доктора Галл в свободное от учебы время. У него будет не какая-то подработка, а уважаемая официальная должность. Влияние. Власть. Это просто не укладывалось в голове. Еще с утра, увидев тело Люси Грей, он почти похоронил себя. Положил там же, на арене. А сейчас принимал поздравления от одноклассников, поднимал бокал за успех Игр и не мог перестать улыбаться. Кориолан не помнил, когда ему так искренне хотелось смеяться или закрыть глаза и вдыхать как можно глубже этот сладкий, пьянящий сильнее, чем пунш, аромат победы. Особенно приятный, когда он замечал директора, что мрачнее тучи сидел на зрительских местах и коротко отвечал тем, кто пытался завести с ним беседу. Так и хотелось тоже подойти и осведомиться, как у него дела, не разочаровал ли его лучший ученик, так старавшийся угодить создателю Игр. Но воспитание не позволяло выражать эмоции – Сноу изо всех делал вид, что иначе быть не могло, он никогда в этом не сомневался, а потому не стоит уделять ему столько времени. - Корио, - голос Тигрисс заставляет его обернуться, тут же оказываясь в ее ласковых, но от этого не менее крепких объятиях. Кузина никогда не скупится на эмоции, при этом выглядя изящно, как и подобает леди ее статуса, - Какой же ты молодец, Корио, - она выдыхает это едва слышно со смесью искреннего восторга и какой-но совершенно непонятной, необъяснимой сестринской нежности, от которой ему каждый раз не получается выстроить стену. Даже на публике. И Кориолан сдается, крепко обнимая ее в ответ и на мгновение наконец прикрывая глаза, буквально растворяясь в этом кольце рук, в ненавязчивом запахе ее «духов» - это смесь отдушки цветочного мыла и кондиционера для белья с ее работы, но Тигрисс каким-то немыслимым образом, словно волшебница, создает из них чудесные парфюмерный композиции – в ощущении, что он наконец в безопасности. Он победил. Выиграл эти проклятые Игры и эту жизнь, несмотря на всё. Да, это совсем не конец, а только начало его большого карьерного пути, но больше им не придется голодать, они оплатят счета, купят кузине самое нарядное платье, какое она только захочет, у мадам Бабушки будут лекарства, ей станет лучше, как только поместье Сноу вновь преобразится. А сейчас у него есть права на эту маленькую слабость и безопасность. - Ты всех нас спас, - кузина отстраняется от него, мягко улыбаясь и поправляя его пиджак, пусть и произносит это одними губами, чтобы никто не услышал, даже стоя в одном шаге, но Кориолану хватает этого, чтобы впервые за всю жизнь, наверное, смущенно улыбнуться. Тигрисс всегда была добра, но… - Я научился этому у тебя, - он слегка приподнимает бокал, отдавая дань уважения той, что действительно с самого начала войны спасала его и мадам Бабушку, без нее они бы не выжили. Да что там – без Тигрисс род Сноу давно был бы уничтожен, никто бы никогда не поверил в их состоятельность, когда они вываривали крахмал, если бы кузина не умела творить чудеса и доставать еду и вещи буквально из воздуха, а также сама не переставала верить в него. Никто и никогда не верил в него больше, чем Тигрисс. У нее всегда было и доброе слово, и объятия, и умение помолчать вместе. Только с ней он был в безопасности и мог быть просто Корио, маленьким мальчиком перед умной старшей сестрой, - Так что это наша общая победа. Теперь уже кузина смущенно улыбается, опуская голову и заправляя светлую прядь за ухо, чтобы взять паузу и… - Кориолан! – звонкий голос Лисистраты разрушает все волшебство момента, заставляя его обернуться на одноклассницу, салютующую ему бокалом, - За Сноу, который всегда берет вверх! - Да будет снег! – он не любит это детское искажение семейного девиза, но сейчас оно кажется ему уместным и достаточно торжественным, чтобы поднять бокал в ответ.***
Летние вечера долгие, и солнце еще только начинает клониться к горизонту, обещая закат через пару часов и заливая площадь мягкими, уже не обжигающими, лучами, от которых тени становятся длиннее. По цвету оно почти такое же, как приторно сладкая газировка в стеклянной бутылке, что он держит в руках и разглядывает словно видит впервые. На самом деле так и есть. Кориолан Сноу, будущий президент Панема – как его называют в семье, сидит на прохладных каменных ступенях лестницы в старый, до сих пор не до конца приведенный в порядок, парк и впервые во взрослом возрасте пробует газировку. Она была каким-то далеким, нереальным, воспоминанием из довоенного детства и почему-то, стоило только выйти из Академии, зайти в банк и обналичить чек от Плинтов, они с Тигрисс почти синхронно вспоминают о том, как им хотелось вновь выпить эту сладкую гадость. Она абсолютно отвратительная на вкус. Самая дешевая, липкая, но такая… знакомая. Словно они снова еще не ходят в школу, а нашли купюру и тайком от родителей купили ее в киоске во время прогулки, потому что в семье Сноу таким бы детей «травить» не стали. Купили бы подороже. Но сейчас ничего другого не хочется, даже после фуршета и пунша. Только этой газировки, которую они пьют вдвоем в том самом парке. - Как ты ее уговорил? - Что? – Кориолан растерянно поднимает голову, отрываясь от пускания солнечных зайчиков и пытаясь осознать, о чем именно его спрашивает Тигрисс после затянувшегося расслабленного и счастливого молчания, - Ты про интервью? Я не разговаривал с ней, это же запрещено. - Корио, - она смотрит на него так, словно ему опять четыре и он стащил ее ленты, чтобы привязать к ним машинку, - Корио, - и еще и так же улыбается, подначивая признаться. Тигрисс почему-то всегда знает, когда он пытается хитрить. Это еще одна ее волшебная способность. - Ладно, - младший Сноу сдается, поворачиваясь всем корпусом к кузине и ставя наполовину пустую бутылку на ступени рядом, - Я убедил Доктора Галл, что смогу разговорить любого трибута, чтоб Игры всем запомнились и все почувствовали себя причастными к ним, - вопросительный взгляд Тигрисс заставляет его тяжело вздохнуть, раскрывать совсем все карты не хочется, - Я просто пообещал ей еды, если она скажет что-нибудь хорошее про подарки и менторов. Про меня она сама додумала. Или сама так посчитала. Я не успел ее об этом попросить. Между ними вновь повисает тишина. На этот раз больше неловкая и тоскливая. Даже красивые отблески солнца на стекле перестают увлекать. Кориолан смотрит перед собой на каменные ступени, местами стертые, местами с выбоинами времён войны… «Скорее, Корио, скорее», - девичий голос звучит в голове так же чисто и встревоженно, как и в тот вечер много лет назад. Вместо зелёной травы и одуванчиков, здесь была голая мёрзлая земля, на которой разъезжались ослабевшие ноги, а Тигрисс все тянула и тянула его вперед. Там, за парком, в знакомом баре, их ждал кипяток и две банки консервированной рыбы. Он тогда даже не мечтал их попробовать, помнил только, что кузина застегивала на нем пальто и повторяла, чтобы ослабевший от голода детский разум точно заполнил: «Мы идём вместе. Я дам тебе одну банку, чтобы, если со мной что-то случится, ты донес ее мадам Бабушке. Ей это очень нужно». Ему было почти шесть, они питались фасолью, которую Тригрис варила строго по две столовые ложки на прием пищи каждому. Мадам Бабушка уже не могла ходить. И тогда Кориолану казалось невозможным пройти через пар по морозу, не поскользнуться и, если вдруг Тригрисс исчезнет, то дойти до дома одному, чтобы донести эту бесценную банку рыбы. Вот и сейчас он не рискует поднимать голову, так как чувствует на себе взгляд кузины. Ему не нужно ее видеть, чтобы знать, что она хочет спросить. Этот вопрос так и повисает в воздухе. Кориолан может даже до мелочей представить, как ляжет свет на лицо Тигрисс, когда она подастся вперед, возьмёт его за руку и, глядя прямо в глаза спросит: «Ты соврал ей?». Кориолан знает, что кузина не станет его отчитывать. Промолчит. Переведет тему. Но он чувствует этот немой укор и разочарование. Словно обманул не какую-то девчонку из Дистрикта, а ту, что спасала ему жизнь от голода в прямом смысле. Если бы не она, они все были бы мертвы. Если бы не ее умение договариваться и настойчивое желание жить. И ответственность за них. Он слишком хорошо помнил, как восьмилетняя, отощавшая от голода Тигрисс утирала ему слезы и улыбалась, убеждая, что все будет хорошо, она его защитит. «А если бы нам соврали?» - эта мысль тоже повисает в воздухе. Им ведь просто повезло выжить. Если бы их хоть раз обманули, обокрали… - Я ещё успею к ночному поезду, - Кориолан не выдерживает, вставая со ступеней и отряхивая брюки, при этом старательно не поворачиваясь к кузине, чтобы та не видела его плотно сжатых от обиды губ, - Скажи мадам Бабушке, что задержался в Академии. Сноу не ждет ответа, поправляет пиджак и поспешно спускается с лестницы. Нет ничего более гнетущего, чем чувство досады. И вины. Кориолан никогда и ни перед кем не чувствовал себя виноватым с тех пор, как умерли родители. И это новое чувство ему совершенно не нравится.
