Animae dimidium meae

                                           Bright white road.             Стресс. Он приходит тогда, когда, казалось бы, ему не из-за чего появляться, но он шаг за шагом, тихой поступью подкрадывается, и выковырять его настолько тяжело, что аж до удушливого кома в глотке, до истерического смеха со смесью непролитых слёз. Такое лёгкое в произношении слово, и такое тяжёлое чувство. Неважно, как он появился, даже если это будет что-то банальное, это не значит, что человеку легко. Приходят мысли: «Кому-то сложнее, у кого–то хуже». Кому-то? Издеваешься? А как же ты сам? Зачем обесцениваешь своё состояние? Неважно, какого масштаба у тебя сложности, даже если это зерно ядрицы, но оно есть и будет набухать, гнить, пока от тебя не останется лишь сухая, иссохшая со временем оболочка. Зачем постоянно повторять себе, что кому-то труднее, чем тебе? Это известно немногим: потому что так легче принять то, что у тебя нет сил вытянуть себя из ледяной проруби на поверхность, чтобы сделать тот первый глоток свежего воздуха и осознать, что я живу и буду жить так, как я хочу. Говорить себе, что у меня всё получится, ведь я не один. Столько времени упустил на понимание такого простого ответа. Хотя я не о чём не жалею, ведь если бы не он, у меня бы заняло это ещё уйму времени. Он научил меня видеть яркую белую дорогу, что светит только для меня, и о существовании которой я так беспечно забыл. Он моя поддержка и тот самый луч, что освещает этот путь, делая его в тысячи крат ярче. Хранитель моего хрупкого сердца.                         ❇❇❇ Белая рубашка, что была теперь прозрачной от соприкосновения с водой, вплотную прилипала к стройному телу, верхняя часть которого не была погружена в воду. Рука свисала с бортика ванной, а с пальцев капали полупрозрачные капли. Края рубашки размеренно колыхались под водой, чем-то напоминая движения медузы, которая бесцельно плавает в солёной жидкости. Смоляные мокрые пряди не слишком длинных волос змейками струятся по фарфоровой шее, а чёлка частично прикрывает ярко-синие с чёрной каймой и такие уставшие глаза, что вот уже на протяжении двадцати минут смотрят в одну точку. Слегка пухлые губы плотно сжаты и отливают болезненной синевой, а густые влажные ресницы изредка веером ложатся на кожу. Как будто убеждая в том, что обладатель всё ещё жив.              Чонгук позвонил в дверь квартиры, получив в ответ лишь глухую тишину. Ни шагов, ни голоса. Ничего. Татуированная рука сжалась в кулак. Альфа тяжело выдохнул и, достав ключ-карту из кармана, приложил к дисплею, открывая дверь. Массивная подошва ботинок ступила в глубь квартиры, разнося по ней скрип половиц, а хриплый голос раздался в тишине тёмного помещения: — Юнги? — Чонгук пытался понять, дома ли омега. Запах был сильным, но тяжёлым. Но он был, а значит Мин дома. Быстро включив свет и сняв обувь, альфа в два счёта добрался до ванной комнаты, откуда запах ириса доносился сильнее всего. Подняв руку, он несильно постучал в дверь, вновь клича: — Юнги, всё хорошо? — чувствовал, что нет, сердце в груди болезненно сжалось, а запах стал удушливым. Волк внутри Чонгука скулил, просясь туда, к омеге, чтобы защитить и уберечь. Он нажал на ручку, не дождавшись ответа, но та не поддалась. Челюсть плотно сжалась от злости на себя и, отойдя к противоположной стене, Чон взял небольшой разбег, чтобы в следующую секунду влететь в дверь и выломать замок плечом. Угольные глаза остановили своё внимание на ванне, где неподвижно лежал омега с синими губами. — Чёрт! — с рыком слетело с губ. Подбежав к ванной, Чонгук опустил руки в воду, не обращая внимания на рукава кофты, что теперь насквозь были пропитаны ледяной водой. Подняв омегу на руки, альфа несёт его в комнату и сажает на постель. Чонгук хватается за края рубашки и срывает с неё пуговицы, в буквальном смысле раздирая одежду на части. На Юнги не было никакого нижнего белья, что лишь играло на руку. Выхватив из шкафа полотенце, Чон начинает быстро растирать кожу, что за это время заледенела, чтобы кровоток пришёл в норму. Закончив, он также надевает на него тёплые носки. Стянув с себя кофту и оставляя верх обнажённым, альфа берёт одеяло и, накинув его себе на плечи, подхватывает омегу на руки и уходит в гостиную, где догорал камин. Подбрасывая поленья, он тормошит их кочергой, заставляя те гореть, и садится на пушистый ковёр, кутая омегу в одеяло и прижимая того ближе к груди. Тело альфы было горячим, он надеялся что это поможет. — Юнги, — прохрипел Чонгук. — Что происходит? В ответ лишь молчание. — Я же твой друг, — утыкаясь в макушку и прикрывая глаза, говорил Чон. Жаль что только друг. — Доверься мне, расскажи, что тебя тревожит. Я помогу, не оставлю, ты же знаешь. Юнги прижался к горячей груди альфы и слушал, как загнанно бьётся его сердце, как будто вот-вот выпрыгнет. Омега прикрыл глаза и тихо произнёс: — Посиди со мной так, — едва слышно. — Не уходи никуда, не бросай, — промолвил омега, окончательно закрывая потяжелевшие веки. Что-то отчаянное было слышно в этом красивом голосе. Камин потрескивал, приятным звуком отдаваясь в голове альфы, которая всё это время была забита беспокойными мыслями. Что ему делать? Как помочь тому, кого признавало его сердце, как властителя? Альфа внутри Чонгука смиренно лежал, поджав уши, и едва слышно скулил, прося человека что-нибудь сделать. — Мы справимся, моя любовь, –раздалось в тишине гостиной, лишь изредка перебиваемой приятным треском. — Обязательно справимся. Татуированные руки сильнее прижали к себе согревшееся тело.                   3 дня спустя Напуганные глаза смотрели в пол, а тело содрогалось в крупной дрожи. Страх его парализовал, с губ срывалось прерывистое дыхание, а лёгкие были, по ощущениям, как будто перетянуты эластичными бинтами, что до кровавых подтёков впивались всё глубже. Прошёл уже месяц, а сердце ни на миг не было спокойным, в хаотичном ритме вбиваясь в грудь. Навязчивые мысли, что он так отчаянно пытался не слушать в своей голове, были его верным соратником. Всё, на что падал его взгляд, пугало до трясущихся пальцев. Он так боялся, что это состояние никогда не закончится. Омега засыпал с этим чувством и просыпался с ним же. Всё, что он пробовал делать, чтобы хоть как-то отвлечься, не помогало, мысли не хотели его оставлять, а он всё яростнее пытался от них скрыться. Когда он вновь и вновь приходил к тому, что он самый настоящий параноик, глаза наполнялись душащей и не проливающейся влагой. Слёзы не шли, только солёная вода стояла в синеве глаз и чертовски сильно стягивала петлю на шее Юнги, перекрывая всякий доступ к кислороду. Тревожность. Юнги не думал, что она когда-нибудь его настигнет. Да, у него всегда был стресс из-за работы. Когда он сутками не спал, создавая музыку, а закончив, скрёб себе душу, пытаясь осмыслить, почему же его не удовлетворяет результат, ведь раньше такого не было. А потом пришла она. Она и выгорание. Похоже, он сильно недооценил свою неустойчивость к стрессу, сам себя зарыл. Потому что устал, потому что вовремя не дал себе и своей душе перерыв, потому что никому не сказал держа в себе. Только понял это поздно. Сам себя волоча, метр за метром, пришел к ней и швырнул на растерзание. Дыхание не успокаивалось, мысли бились в голове, рука нервно стала искать телефон в ворохе одеяла. Пальцы с трудом попадали по дисплею в нужном направлении, силясь отыскать нужный номер. Капля пота скатилась по подбородку, пока он слушал монотонные гудки, а сердце билось уже где-то в глотке. — Юнги-я? — обеспокоенно послышалось на том конце трубки. Юнги уже забыл, когда последний раз слышал, чтобы его друг не говорил с переживанием в голосе. — Чонгук, — всхлипнул омега, но слёзы так и не пролились, а ком в горле всё рос и душил. — Мне страшно. — Я сейчас буду, — тут же донеслось в ответ. — А ты дыши, Юнги. Слышишь? — а в ответ ему лишь очередной всхлип. — Посчитай до четырех и сделай глубокий вдох, задержки дыхание и считай до восьми, а потом спокойно выдыхай, и так несколько раз. Ты понял? — Да, — и задышал, как учил Чон, но постоянно забывал, накрываемый тревогой. — Молодец. Он решил себя спасти, пока ещё можно. Один он не справится, но верит, что Он обязательно поможет, Юнги постарается, во что бы то не стало, пойти за альфой, чтобы однажды, дотянувшись до тёплой, большой ладони, идти плечом к плечу, рукой в руке. Альфа залетает в комнату уже через пятнадцать минут, а Юнги смотрит на него мокрыми от слез глазами, что прикрывались влажными смолянистыми волосами. Дурак. Чон же живет в тридцати минутах езды от него, по-любому гнал, как сумасшедший, поехавший дурак, но такой любимый дурак. Постоянно к нему срывается, а если бы у него был кто-то? Он или она, наверное, возненавидели бы его за это. А омега только потом признается себе, что всегда бы выбирал Чона. Даже если это было бы эгоистично по отношению к паре альфы. — Эй, Юнги, — запыхавшись и сухо сглатывая, позвал Гук. — Что произошло? Юнги лишь всхлипнул, смотря на него глазами, ставшими от влаги синими в чёрной кайме. Такими пленительными и обезоруживающими. Он протянул дрожащие руки вперёд, всё ещё сидя на кровати, и вновь всхлипнул, пытаясь вытащить из себя хотя бы какое-то связное предложение, но губы предательски подрагивали. Чонгук удивлённо раскрыл глаза. Омега первый к нему потянулся, хотя это не в его характере. Не мешкая ни секунды, он подошёл к такому хрупкому старшему, опускаясь на коврик возле кровати. Осторожно его обнял, утыкаясь тому в шею. Юнги хрупкими руками стремительно стиснул Чона, теперь уже прижимаясь влажной щекой к его уху и вместе с этим надрывно плача. Как Мин и желал так долго. — Я… решил, — заикаясь от плача, проговорил Юнги. — Спас-ти се-бя, –вслип. — Толь-ко оди-н я не справ-люсь. Ты мне поможешь? — уже тише спросил тот, икая от долгого плача. Чонгук зажмурил глаза, впуская в лёгкие запах старшего, который был наполнен сдерживаемой болью, и выпустил свой, чтобы омеге внутри и человеку было спокойнее. Он хотел было отстраниться, чтобы посмотреть в синие глаза, но старший отчаянно прижал голову к его груди, а Чон не стал более предпринимать попыток оторвать от себя руки омеги. Татуированные пальцы стали успокаивающе поглаживать белоснежное бедро, скрытое лишь под полами чёрной рубашки. Чон уверенно произнёс: — Даже не сомневайся, обязательно помогу. — Что же, господин Мин, — красивым спокойным голосом произнесла госпожа Ли, его личный психолог. — Вы готовы к дальнейшему разговору? Юнги смотрел на вечерний Лос-Анджелес за панорамными окнами, который переливался огнями в темноте, и ему было так спокойно. Это лишь часть его пути, но душа уже так не металась, как тогда, два месяца назад. — Конечно, — уверенно ответил Юнги. — Вы тогда сказали, чтобы я подумал и расставил приоритеты, для чего и кого мне это делать. Сказали, что это может быть ради какой-то цели или ради другого человека, а может для чего-то ещё, — произнёс Мин, переводя горящие искрами глаза на бету. — И в момент раздумья, я наткнулся взглядом на своего друга, который готовил для меня ужин. Тогда моё сердце пропустило удар, и я понял, что хочу спасти себя ради него. Когда я ему это сказал, он так сильно нахмурился, — тихо посмеялся, Юнги всё ещё смотря прямо на психолога. — А потом пробубнил, что я не должен спасать себя ради кого-то, только ради себя самого, и продолжил готовку. Но ведь только благодаря ему я хочу спасти себя, разве это уже не значит, что я спасаю себя, не только ради Чонгука, но и прежде всего себя? Бета смотрела в эти красивые глаза, которые она не видела ни у кого в этом мире, а встречала она многих. И не могла отвести взгляд. Теперь она понимает господина Чона: не поддаться этому невозможно. Впрочем, он её подопечный и не более, но для себя внутри она открыто признаётся, что если бы они не их статусы врача и пациента, она попытала бы удачу. — Всё верно, господин Мин, –улыбаясь, ответила девушка, и сделала заметки в карте омеги. — Вы нашли свой единственно правильный ответ на вопрос. Это не математика, где требуется точное решение, а ваша душа, и каждый человек, –сложив руки перед собой и скрестив тонкие красивые пальцы, продолжила бета. — Вправе сам принимать решения, какой ответ для него будет истинно верным. Итак, хочу спросить у вас ещё кое-что, я могу это сделать? Юнги вновь посмотрел на такой прекрасный пейзаж и кивнул головой в ответ. — Вы отыскали свой путь к счастью? Губы, когда-то синие, но теперь такие маняще–розоватые, разошлись в подобии улыбки. — Мне помогли, один я бы искал его ещё очень долго, — ответил Юн. — Он проложил мне ярко-белую дорогу к нему. Всегда был рядом, водил меня в по разным местам, даря незабываемые эмоции, не давал утонуть в страхе, обнимал, когда было страшно и просто так обнимал. По сути, каждый мой день… — Юнги остановился, смотря на город и вновь улыбаясь. — Наши дни он наполнял положительными и счастливыми эмоциями и такими разными тёплыми чувствами, что это помогло мне шаг за шагом бороться с моей тревожностью и стрессом. У меня есть опора, очень прочная опора, которая не даст мне больше увязнуть в этом чертовски страшном состоянии. — Вы большой молодец, господин Мин. Думаю, нам осталось совсем недолго до завершения курса терапии, как Вы считаете? — приподняв бровь, поинтересовалась психолог. Омега отвёл глаза от окна и посмотрел на девушку. — Думаю, Вы правы. Лифт опускался вниз, пронося перед глазами Юнги шумный LA даже вечером. Его сердце наконец-то было спокойно, а душа свободна. Омега прищурил глаза и рассмеялся своим мыслям. На следующем сеансе он обязательно признается, своему психологу, что тот друг, стал его альфой. Юнги будет бережно хранить, сердце Его альфы и в ответ наполнять их дни счастьем и теплом. Двери лифта разошлись, Юнги увидел, как Гук стоит к нему спиной и беседует с омегой за ресепшеном. Недавно он коротко постригся и волосы напоминали омеге ёжика. Он считал это забавным, а альфа дул губы и ворчал, что вовсе он и не ёж какой-то, обнимая Юнги своими крепкими руками и утыкаясь тому в шею, пока старший лишь посмеивался, продолжая дразнить. Он подошёл к ним и поклонился в знак приветствия администратору, получив вежливый поклон в ответ. Не успел он повернуться к Чону, как сразу же почувствовал его руки на своей талии, что крепко держат и стремятся придвинуть ближе. — Закончили, можем теперь возвращаться домой? Юнги обвил руками шею альфы и, приподнявшись на носочках, поцеловал родинку на его подбородке и потёрся об его нос. В тот же момент губы альфы настигли его, он почувствовал уже знакомый холодок серьги, что была продета через губу. Он оттянул серёжку своими губами и лизнул языком, отстранившись. — Да, поехали домой. Он был счастлив, наверное теперь Юнги мог так сказать. Их белая дорога будет долгой, наполненной теплом.

–"У всех свой путь к счастью. Долгий или же короткий, решает время и ты сам.

Поздно не будет никогда, есть лишь рамки, что устанавливаем мы сами».

                                      End.