Третий нужный (18+)

То, что Хозяину неприятны двое омег, которые стояли у крыльца, Чан понял сразу: божественно прекрасные цветы в его аромате загорчили, а в обожаемой кислинке появилась суетливая терпкость. Значит, почему-то хозяин их ещё и испугался. Или не их? Чан сосредоточил внимание на пожилом омеге, потому что именно от него исходили злые, душные ноты чего-то терпко-сладкого, до вязкости во рту неприятного. Расплывшиеся от возраста губы старика кривились в презрительной гримасе. На самого Чана он, казалось, не обратил почти внимания, зато с пренебрежением и ничем не скрытой неприязнью смотрел на прекрасного Ликса. О, да, Чан — глубоко про себя — уже какое-то время называл Хозяина так, даже не по имени, нежно, внутренне замирая от своей дерзости, когда невольно на языке складывалось к этому ещё и ужасно своевольное слово «мой». И хотя именно старший омега, по мнению Чана, представлял наибольшую угрозу, Феликс отчего-то более тревожно отвечал на резко-цветочную, с привкусом мягких и сочных луговых трав струю аромата молодого омеги. Чан глянул на него всего пару раз и тут же отводил глаза и опускал их, так как его до зубовного скрежета смущал откровенный и нагло-восхищённый взгляд, который этот омега не спускал с него. — Я прошу вас пройти в дом, папа и драгоценный брат, — негромко и суховато сказал Феликс, показывая на дверь. — А мы бы и прошли, если бы было открыто, — тут же язвительно отозвался старший омега, — только вот ты, видимо, что-то скрываешь от добрых людей, раз дверь-то твоя заперта? — Или кого-то, — насмешливо добавил младший, — хотя, по-моему, всё, что мог скрывать, ты как раз выставил на всеобщее обозрение. Смело, братишка, не так ли? Феликс, не дослушав его слова, быстро повернул голову к Чану, который как раз слушал молодого омегу, не понимая, впрочем, его насмешку и злость, и сквозь зубы едва слышно приказал: — Иди во флигель, Чан. И сиди там, не высовываясь. Вся работа отменяется, еду сегодня принесу туда. Прошу… — Он заглянул Чану в округлённые от беспокойства глаза своими — полными томительной тревоги. — Прошу тебя, никуда не выходи и… прикрой плотнее дверь, ладно? Чан сразу понял, что слова Феликсу не нужны, коротко кивнул, поклонился Хозяину, дважды поклонился в сторону гостей и быстро пошёл в свою тихую обитель, провожаемый пристальным взглядом молодого и почему-то очень злым — старого омеги. — Объясни мне, зятёк, — услышал он за спиной сварливый голос, — с каких это пор мужний омега вот этак может разгуливать среди бела дня с альфой без ошейника и ножных цепей? И почему, ради всего святого… Дальше Чан не слышал: как и просил Феликс, он плотно прикрыл за собой дверь и, выпив воды из небольшого бочонка, который сам себе здесь соорудил с разрешения Чонина, улёгся на постель. Ему крайне нечасто приходилось в последнее время — долгое время — вот так запросто лежать при свете дня без мысли о работе, без не отпускающих его цепкий ум забот текущего дела. Он прикрыл глаза и невольно усмехнулся. Вышло даже по ощущениям горько. Да, он надеялся, что всё потихоньку в его жизни хоть немного налаживается. Что он нашёл тихую пристань, где ему, кажется, рады, где не надо быть постоянно настороже, чтобы не оказаться в состоянии полузверя с диким возбуждением и цепью на шее. Он содрогнулся невольно от горестных воспоминаний и плотнее зажмурился. Нет. Нет, нет, это надо забыть. Он всё делал правильно, он следовал всем советам и правилам — он заслуживал награды! У него получилось выполнить то сложное, о чём когда-то ему сказал Чанбин, чётко следуя его советам. По крайней мере — поначалу… Чанбин… Перед глазами Чана, услужливо отвечая на столь милое его сердцу имя, встало широкое лицо с небольшими выразительными глазами в тени коротких и очень пушистых ресниц под богатыми чёрными бровями, румяные щёчки, которые так и хотелось потискать — и останавливало только то, что за такое можно было остаться без пальцев и с отбитым членом — и небольшие выразительного изгиба губы. Чан помнил… помнил, хотя хотел и должен был забыть. Когда Чанбин пришёл в питомник, где готовили постельничьих альф, ему было пятнадцать. Чану было тогда восемнадцать, и они были самыми младшими там. Чанбин быстро пошёл в гору, у него многое получалось как-то само, особенно управляться с домашним хозяйством и готовкой, которой будущих шлюх тоже обучали с особым пристрастием: не угодишь в постели — сможешь хотя бы так ублажить хозяина — останешься небитым. Сам по себе Бин был очень обозлённым на мир и насмешливым, часто огрызался с наставниками и попадал под кнуты, но это не делало его более покорным. Они с Чаном сошлись, когда тот стал приносить ему, попавшему в «холодную комнату» за какую-то там новую дерзость наставнику, еду. Тайком, рискуя быть схваченным и так же наказанным. Просто потому, что ему было жаль этого смелого и совершенно не по-альфьи дерзкого парня. Он словно ничего не боялся на самом деле — и порой казалось, что он нарывается нарочно, чтобы его чаще держали подальше от комнат для весьма неприятных, стыдных порой занятий. Он был из несмирившихся — и, зная историю его жизни, Чан его вполне понимал. Они стали товариществовать, помогали друг другу по мере сил переносить тяготы и унижения, которые готовили их к будущей судьбе, спали в бараке рядом, согревая порой друг друга холодными зимними ночами, когда торговцы, для которых их готовили, экономили на дровах. Делились хлебом, когда оказывались наказанными, и скудным материалом, чтобы перевязывать раны, когда попадали под кнуты. А потом, когда их стали учить самому постыдному и самом необходимому — собственно, ремеслу шлюхи, они, пряча друг от друга глаза, становились друг для друга «помощниками» и в этом. Учились друг на друге дрочить, сосать и… Нет, ласкать друг друга более нежно они даже не пробовали, потому что стыдно было до искр из глаз, и Чанбин, как и Чан, предпочитали наказание, когда их каким-то образом ловили на отлынивании от этого, чем… чем то, чего от них требовали. Это Чонину для краткости рассказа Чан говорил, что был послушным и податливым, и может, не будь рядом с ним Чанбина, он и был бы… Но на самом деле их обоих частенько секли за непослушание и отказ тренироваться друг на друге целоваться с языком или — что было совсем уж — вылизывать друг друга. В последнее время Чан частенько вспоминал о своём единственном в жизни товарище, в основном с большой благодарностью. Да, конечно, он знал, что должен забыть Чанбина, чтобы не кликать его в свою сложную жизнь, не отрывать от его судьбы — так им говорили. Никаких привязанностей, никаких попыток сблизиться — ничего человеческого. Они — полезные игрушки, и только смирение с этой участью может дать им хоть сколько-нибудь достойное низкой альфьей доли положение. Чанбин не мог с этим смириться. Чан думал, что сможет. Лёжа сейчас на своей узкой, но удобной постели, Чан отчего-то очень ярко снова вспомнил Чанбина. Его лицо. Его слова. Его голос.

***

Замечательный у этого альфы был голос — чуть гнусавый, но очень приятный, мягкий. Чанбин был балагуром, он умел быстро и очень складно говорить и насмешливо утверждал, что именно это позволит ему однажды найти себе лучшую пару омежек и остаться у них навсегда. — Умение работать языком, Чани, всегда принесёт тебе пользу, — поигрывая бровями, говорил Чанбин. — При любом раскладе. Будешь ли ты им лизать или заговаривать омежку — надо уметь им доводить до конца, чтобы брызгал и верещал от восторга. — Ну, тебе хорошо говорить, — усмехался Чан, — а если только лизать умеешь, да и то — не очень? — Этого достаточно, чтобы покорять омег, — снисходительно говорил Чанбин, а потом тяжело вздыхал — Но недостаточно, чтобы покорять и нагибать сучих поганых бет. Это было больной темой для Чанбина — беты. Он их ненавидел всей душой. И ему было за что. Чанбин был из свободнорождённых. Да, он был тем редким для страны альфой, которого родители оставили себе, выплатив государству Большой выкуп. У Чанбина был брат Сынмин, с которым они родились в один день, но не были похожи друг на друга. Такое бывало, и часто. Сынмин был омегой, и они с Чанбином росли вместе, любя и оберегая друг друга. Чаще, конечно, Сынмину приходилось вступаться за своего брата, но вообще вся округа знала, что среди них живёт свободный альфа, сын почтенной семьи Ким, и таких, кто хотел бы его обидеть, было не так много. Судя по его рассказам, папа его очень любил и всячески оберегал от завистливых и недобрых взглядов. И заступался за него перед отцом. Отец был бетой. И, как с горькой ухмылкой уверял Чанбин, с самого детства он видел в сыне только угрозу. Угрозу его репутации, угрозу его авторитету. Чанбин и сам не понимал, как папа смог его отстоять и не позволить отцу отдать младенца-альфочку «государевым нянькам». Сынмин говорил, что, видимо, чем-то пригрозил всерьёз. Может, и так. Отец частенько поднимал на Чанбина руку, пока не видел папа, и только когда юный альфа подрос и научился уворачиваться, а то и не даваться, перестал это делать — отделывался злобными замечаниями и неясными угрозами. И эти угрозы смог осуществить, когда папа внезапно захворал и быстро сошёл в могилу. Никто не объяснил мальчикам (а Чанбину и Сынмину было тогда по пятнадцать), почему так случилось. Сынмин пробовал что-то выяснять, но везде натыкался на стену смущённого, как он уверял, молчания. — Они точно что-то скрывают, — сквозь злые слёзы твердил он, — точно! Я спрашивал у лекаря Кхана, я спрашивал у старика Муна, который травы ведает, но они молчат и глаза отводят. А я уверен: это отец его избил. Мы с Джини гуляли тогда, помнишь? А потом папа всё за живот держался? — Он сказал, что съел что-то, — с мукой в голосе выговорил Чанбин, — ты же слышал… Но Сынмин не верил в это. Так же, как и их общий друг-омега Хван Хёнджин. Когда Чанбин упоминал имя этого омеги, на его щеках появлялся мягкий румянец, глаза заволакивало сладко-тоскливой мутью и он начинал дышать чуть тяжелее, распространяя вокруг свой аромат — мягкая солнечная хвоя с лёгкими и странными проблесками чего-то цветочного. Чан видел, что воспоминания об этом омеге даются Чанбину с трудом — и в то же время доставляют мучительное удовольствие. — Он такой красивый, ты таких и не видел никогда, Чани, — тихо и хрипло говорил он. — Он, как луна, прекрасен лицом, и как солнце — чист и ясен душой. Он был на год нас с Минни старше, но никогда не задирал нос, как другие омеги, и не издевался надо мной, не пытался командовать запахом. Никогда. И других гонял за это. Нечасто, но такое пытались со мной проделать разные уроды — Джинни вместе с Минни их всех наказывали. — Он вздыхал и прикрывал глаза, голос его становился глуше и ниже. — Мы дружили с детства, лет с пяти, наверно, тогда Хваны к нам в городишко приехали. И я не сразу понял… Не сразу осознал, что он мне так… нравится. А то, что я ему нравлюсь… — Голос Чанбина почти сходил на нет. — …это вообще понял, только когда мы с ним… В саду у нас, под летней кухней… Там такой низенький сарайчик был для инструмента… Я там от дождя прятался, а потом прибежали Минни и Джинни с ярмарки, Минни в дом побежал, а Джинни ко мне нырнул. Там было так тесно, а дождь был таким сильным, а потом ещё и громыхнуло… Он прижался ко мне — и я заглянул в его глаза… Они были такими красивыми, Чан… Они сияли полумесяцами, потому что он улыбался, и у него у глаза родинка была — она мне всегда нравилась. Я с неё и начал… целовать его начал. Мне четырнадцать, ему пятнадцать… Сам не помню, как всё началось, почему я решился — просто он так смотрел… И не противился мне, Чан, не думай… И пах он так сладко… Сливой, лавандой и мёдом — я на губах и на языке его вкус чувствовал. Он обнял меня и сказал, что я ему нравлюсь. Я нравился ему, понимаешь? Я! А не… В такие моменты — их было мало, но Чан очень хорошо их помнил — Чанбина надо было останавливать, иначе он впадал в какое-то раздражённое буйство: после этих болезненных воспоминаний мог пойти и ввязаться в драку или надерзить хозяевам или наставникам, отказаться выполнять приказ или убираться. Чан его успокаивал, как мог. А потом, уже ночью обычно, дослушивал его рассказ, который Чанбин никогда не мог оставить незаконченным. — О том, что мой отец к нему яйца подкатывает, Джинни мне сам рассказал. Мы тогда ведь папу всего-то месяца три как похоронили. Мой хён — так мы его с Минни называли — прибежал к нам и сказал, что отец заключил на него сделку с его отцом: как только кончится траур по папе, отец возьмёт Джинни замуж. Чан знал, что этот рассказ доставлял товарищу боль, поэтому обычно на этом месте останавливал его. — Я знаю, что было дальше, Бин. Хватит. Ничего не изменить, ты сам так говоришь. — Я альфа, Чан, понимаешь? — Чанбин был упрямым. — Я предложил Джинни бежать, я умолял его бежать со мной, но он посмотрел на меня, как на безумного. И ушёл. А я пошёл к отцу. — Бин… Прошу, не надо. — Чан ложился рядом с сидящим, привалившись к стене, другом и клал руку ему на плечо. — Не надо. — Он сказал, что я всю жизнь был ненавистен ему. Что только слабость и неразумность папы не давала ему возможности сдать меня в питомник. И если я влезу, то он это сделает. Он сказал, что я буду слушать, как он будет трахать Джинни ночами из своей комнаты, и никогда не получу ничего от этой жизни. Я кинулся на него. — Бин… Пожалуйста. — Я бил его, Чан. Это правда, правда, я успел ударить его несколько раз! Вот только эта тварь всё знала заранее. И, как только он заорал, к нам ворвались. Меня скрутили и избили. А дальше … — Бин… — Он отдал меня не в питомник к работягам, Чан. Он отдал меня в шлюхи, понимаешь? И когда уходил, прошипел, что если я попробую сбежать или что-то вытворить и он об этом узнает, он будет бить Джинни так же, как бил папу. На ухо прошипел. Чтобы никто не слышал. И после этого, ты считаешь, я не должен ненавидеть бет? Мы ведь не их дети все, не их! И они никогда не будут способны по-настоящему любить нас! Всех — не только что альф! — Все, что ли, они такие? — Все! — Голос Чанбина звучал уверенно. — Все наши наставники, которые делают из нас вещи, словно у нас ни души, ни совести, ни человечности нет, — беты. И все они смотрят на нас свысока, а ведь даже приструнить нас по большому счёту не могут! Но именно этим они и сильны. Омеги… — В голосе Чанбина звучала тоска. — Они прекрасны — омеги. Они мягкие и тёплые, они могут быть злыми и жестокими — но они так пахнут, что им хочется служить, им хочется покоряться! А беты жестоки и холодны потому, что понимают: они не могут привлечь омег по-настоящему ничем, понимаешь? Отец злобой исходил, глядя на меня и видя во мне того, кто когда-то подарил нас с Минни папе — а что он мог сделать? Ничего! Сам-то ничего не может — вот и бесился, вот и бил меня по лицу так, что я в угол катился. Я помню — даром, что был совсем щенком! Он всегда смотрел на меня как на соперника — и в любви папы, и в любви Минни — я всегда был выше его, и он это чувствовал! Это страшно. Поэтому, Чани, лучше всего попасть к двум омежкам. И лучше — в деревню какую-нибудь. Где все на виду — и тебя не станут на потеху себе пытать, глумиться. Помогай себе им по дому, чини им там что, вкусно корми да тихонько потрахивай по очереди в течку или обоих вне — для удовольствия. Чем не счастье? А забеременеют — ни один не будет в обиде, потому что оба имеют желание быть папками. А оба забеременеют — сможешь уговорить оставить альфу, если вдруг родится. И воспитаешь так, чтобы защищал их. Они любить его будут… И никогда не бросят… не отдадут, как… Чем не счастье, а, Чани? И Чан бы соглашался с ним, если бы в глазах у него — таких тёмных и красивых — не было такой чёрной, беспросветной тоски. — А хуже всего, — говорил Чанбин, — если попадёшь к двум бетам. Потому что тогда точно придётся принимать. Они оба ёжились от этого слова. И Чан был уверен, что, как и он сам, Чанбин вспоминал их первый (и Чан очень надеялся, что последний) опыт в этом деле. Тогда наставник долго рассказывал о совокуплениях с бетами, показывал, как их надо растягивать, чтобы им было приятно, как ласкать, чтобы они расслаблялись, как надо ублажать их — медленно и осторожно, чтобы ничего не повредить в сухом, без собственной смазки, нутре. А потом сказал, что альфы в этом плане — вполне те же беты. И приказал в следующую ночь опробовать всё на выбранном товарище. Приказал холодно и отстранённо, словно так и надо было. — Вам выдадут на эту ночь бутыли с маслом. А завтра всех осмотрят. Не исполните задание сами — вас поимеют несколько и прямо на занятии, чтобы неповадно было и чтобы мы все посмотрели, что бывает, когда имеют альфу. Чан был потрясён до глубины души, так что, полностью потерянный, он после занятия пошёл было в комнату, но Чанбин дёрнул его за рукав и потащил за собой. Остановились они в небольшом тёмном коридорчике, и Бин сердито спросил: — Чего молчишь? Как выполнять будем? — Я н-не знаю, — пробормотал Чан. — Я вообще не понимаю, как это можно… — И я не знаю, но подставлять жопу всем, кому прикажет эта сука наставник Мон, я не хочу. Поэтому лучше с тобой. Масло я возьму. А ты найди угол. Трахаться при всех в спальне я не буду. Чан с трудом сейчас мог вспомнить, как он нашёл ту маленькую каморку под лестницей, в которую выломал дверь, тихо двинув в неё плечом. Так же смутно он помнил, как согласился быть первым — первым лечь под Чанбина. Тот уложил его на тощий матрац, который притащил со своей постели, заставил почти силком встать на колени и локти и стал растягивать. Это было до того больно, что Чан тяжко заохал, попробовал вырваться, но Чанбин обхватил его за горло и пошипел в ухо: — Замри. Придётся потерпеть, Чани. Помни о том, что лучше я, чем пятеро старшаков. Они тебя не пожалеют. Вот… так… вот так, альфа… Когда Чанбин вошёл в него, Чан заскулил и скрежетнул зубами так, что, казалось, он протрёт их в крошку. Чанбин был с ним осторожен, двигался медленно, хотя по его тяжкому дыханию было понятно, что действо его возбуждало всерьёз. И когда он стал толкаться быстрее, Чан зажмурился и стиснул зубы, пытаясь понять, насколько Бин близок. Оказалось — весьма. Так что достаточно быстро он задвигался рвано, задышал хрипло и низко, зарычал — и, вынув, кончил Чану на ягодицы. Чан тут же отполз от него, дрожащими руками натягивая штаны и избегая его взгляда. Не понравилось — это не то слово. Это было ужасно. Но это было ещё не всё. — Теперь ты. — Чанбин чуть побледнел, когда сказал это, и Чан трусливо помотал головой. Бин его не возбуждал совершенно, и он с трудом верил, что сможет ему вставить. — Давай, альфа, давай, не будь сукой, не подставляй меня! Чан закусил губу и попробовал себе подрочить, но руки дрожали, глаза жгло от соли и в горле стоял ком. Единственное, чего ему хотелось, — чтобы его оставили одного и желательно где-нибудь на берегу реки. Он бы вымылся, оттёрся от всего этого — и с удовольствием бы утопился. До дрожи, до острой внутренней судороги впоследствии помнил Чан шёпот Чанбина, который тогда, поняв, что всё бесполезно, опустился перед ним на колени: — Давай, Чани… Вываливай драгоценность. Сделаю всё, как учили эти сволочи. Руки Чана не слушались всё так же, так что Бин достал его член сам — и взял в рот. Чан хорошо знал, что сосёт Чанбин потрясающе. Как бы ни был смущён или испуган, Чан всегда кончал, когда, исполняя задания, Бин становился перед ним на колени. Но сейчас… Это было что-то особенное, острое до хруста в позвоночнике, когда он прогнулся с отчаянным рыком, ощущая, как сводит у него приятной судорогой живот и ноги. Чанбин сосал с какой-то отчаянной страстью, облизывал и обводил языком вены — всё как им говорили, и Чан отвердел почти сразу. Осознав это, Чан осторожно отстранил замершего под его руками Бина от себя, молча опустился рядом с ним, обнял его и впился губами ему в шею. Как-то Чанбин проговорился, что шея у него — самое чувствительное после члена место. Бин как-то странно и болезненно выгнулся у него в руках, попробовал вырваться, но Чан прикусил его у плеча — и он снова замер, коротко и рвано дыша. Чан вылизал ему шею и только после этого, потерянно стонущего, уложил на живот и заставил приподнять бёдра. Он мазал маслом обильно, кажется, даже шептал что-то туго и низко хрипящему Чанбину, почти забыв о себе; он растягивал товарища со всей страстью благодарного человека — и толкнулся в него только тогда, когда Чанбин вдруг ахнул и выгнулся под его пальцами, а потом бархатно простонал, точно не от боли: — Ча-а-ан… Ах, блядь, ах ты ж, сука… Ещё… Это отзывалось у Чана в паху — и он навалился на Чанбина, толкнулся в него и зажал ему рот, так как тот закричал отчаянно громко. — Тише, — судорожно шептал Чан, медленно и осторожно проникая всё глубже, — тише, мой хороший… не надо… не надо кричать… Бин гнулся под ним, а когда Чан вошёл полностью, он замер и без сил рухнул на живот. Чан ещё несколько раз вошёл в него и вышел. Второй раз кончить ему не удалось. Но это было неважно. Задание было выполнено. О том, как на следующее утро после ночи, которую они провели всё в той же каморке, дрожа друг у друга в объятиях и рыдая глухим, лающий плачем, их осматривали, Чан и не помнил. Всё было как в тумане. Он видел, что у всех альф их барака ночь была не лучше, чем у них. Никого на занятии не насиловали публично — значит, все они прошли через эту ночь одинаково. Двое из них исчезли на следующий день, и говорили, что они стали кидаться на бет и их убили. Таковы были слухи. Они с Бином об этом не говорили. Но зато Чан навсегда запомнил то, что сказал ему Чанбин через несколько дней, когда они, как и большинство из поимевших друг друга в ту проклятую ночь юношей-альф, стали приходить в себя: — Теперь ты понимаешь, что беты — худшие из всех? Но знаешь, я теперь даже хочу, чтобы меня покупали пары омега-бета. Для чего бы они меня ни брали, я буду всегда первым соблазнять бету. Лизать до посинения, говорить умные речи и кланяться пониже — так они любят. Поддерживать их разговоры и проявлять интерес к их тупым делам. О, я знал своего отца — он уважал именно таких людей. А мне никогда не было интересно, чем он там занимался. Но теперь — нет. Я буду влезать им в души — а потом нагибать их. Омега — само собой, будет приятным дополнением, но теперь сначала — только беты. Ни одному из них я не позволю коснуться моей задницы. Лучше смерть. Буду иметь их сам. Иметь во все щели, так, чтобы орали и кончали без остановки! Как выяснилось — вполне себе можно представить всё это и без сладкого омежьего запаха, верно? Чан смотрел на него и качал головой. Раньше Чанбин выглядел отчаянным, теперь — отчаявшимся. Он говорил всё это быстро, словно в каком-то бреду, сквозь зубы, скалился и ухмылялся, но Чан видел только одно: оскорблённого и раненого человека толкнули слишком сильно, сделали слишком больно. — А потом, знаешь, Чан, что будет потом? — Чанбин скалил зубы, его глаза блестели почти сумасшедше. — А потом, когда вытрахаю омегу и заделаю ему детишек, когда они надумают меня сдавать обратно, я прямо в лицо этому омеге расскажу, как имел его драгоценного супружника. В позах и красках расскажу! И наплевать мне, что будет. Я хочу увидеть, как вытянется хотя бы одно это поганое лицо — и он поймёт, что я тоже могу на что-то там повлиять в его жизни! Что я могу ему эту его приличную сучью жизнь порушить! А ты… поклянись мне, Чан! Поклянись, что сделаешь так же! Не простишь! Не забудешь! Они унижают нас, они нас не считают за людей — мы твари для них! Но знаешь что? Даже так — мы не рабы! Главное (тут эти бляди правы), главное — не привязываться! Пока ты не любишь, пока ты можешь в любой момент придушить того, кто стонет под тобой, — ты не раб! Даже если в ножниках и с ошейником! А вот если понравились они тебе — твои хозяева! — Последнее слово Чанбин почтив выкрикнул, с издёвкой и ненавистью. — Только тогда ты — раб! Так вот знай: я ни за что не стану их рабом! А ты? Ты — поклянись! — Не стану, — тихо отозвался Чан. — Клянусь, что не стану. Он пытался успокоить Бина, он пытался сделать вид, что ничего не поменялось между ними с той ночи. Но это было не так. Чанбин теперь всё чаще отстранялся, когда Чан подсаживался, как раньше, ближе. Сам Чан не испытывал к нему отвращения, да и Чанбин сам одёргивал себя, отлично понимая, что оба они были жертвам. Но… не мог. И так до конца и не подпустил к себе Чана. На полу предпочитал спать, мёрзнуть — но не спиной к спине, грея друг друга, как раньше. Чан страшно за него переживал. Он видел, как день ото дня становится Чанбин всё отстранённее, всё угрюмее. Всё меньше шутил и балагурил — всё больше мрачнел, и взгляд его порой был просто страшным, особенно когда он смотрел на наставников, которые всё чаще с ним лютовали, чувствуя его внутренний, так и не сломанный ими протест. А потом настало время их первого выхода в «светлое крыло» питомника — там, где их осматривали и оценивали покупатели, которые были охотниками за «свежатинкой» — недообученными, зато незатасканными и не самыми опытными альфами. Туда допускались лишь богатые и самые ценные покупатели, элита, так сказать. И обычно забирали альф они не на одну-две ночи — выкупали на солидные сроки, чтобы от души поразвлечься с будущими шлюхами, пока они не утратили ещё свежести аромата. Их тщательно вымыли, причесали и одели прилично — в тёмные одинаковые штаны и светлые рубахи с запахом — чтобы можно было быстрее снимать и показывать грудные мышцы, если будущий клиент хотел потрогать товар. Тогда они с Чанбином стояли у стены, пытаясь скрыться за широкими спинами товарищей от горделиво ходящих мимо их помоста омег и бет, которые осматривали их, словно жеребцов, не стесняясь, щупали не только грудь, но и пах, некоторые требовали открыть рот и осматривали зубы, принюхиваясь к аромату, а иногда поворачивали спиной и ощупывали задницу, небрежно обсуждая с парой (чаще всего это были именно пары) все достоинства и недостатки «товара». В общем, это было унизительно и безнадёжно. И ни суровые приказы наставников, ни уверения их в том, что они, альфы, всегда были и будут игрушками, что от того, как они покажут себя, и будет зависеть напрямую их судьба, — ничто тогда им не помогало. Чан слышал, как Чанбин бормотал под нос себе что-то злобное, он видел, как неприкрытой ненавистью блистали его глаза — и пытался спрятать товарища за свою спину — чтобы не дай бог не подошёл к ним какой-нибудь наглый бета да не потянул свои руки к едва держащемуся в рамках Бину. А потом Чан почувствовал, как Чанбин вздрогнул и прижался к его спине. — Чан, — прошептал он, — смотри… Там, там… видишь? Омега… — Это прозвучало как смертный приговор — с ужасом и тоской. — Это… Это Джини… Это тот, помнишь… Чан уже проследил за его рукой, но она дрожала, так что он не сразу понял, на кого показывает Чанбин. И нашёл взглядом Хван Хёнджина сам — по высокому росту, гордой осанке — и тревожному, полному неизбывной печали взгляду. Взгляду, который мгновенно преобразился, когда омега, словно почуяв что-то, повернулся — и посмотрел прямо на них. Чан увидел, как губы — на самом деле невероятно красивые, пухлые и алые, — произнесли «Чанбин!» — и омега решительно стал проталкиваться к ним. Он не отводил взгляда от Чанбина, словно боялся потерять его в толпе, а Чан чувствовал, как по мере его приближения к ним, начинает дрожать его друг. — Чан, зачем он… Чан… — пролепетал Чанбин, но Чан ему не отвечал: он пристально смотрел на прекрасное лицо омеги — и чувствовал, как отпускает его сердце страх, который, оказывается, всё это время терзал его. Страх за Чанбина. На лице Хёнджина было столько светлой, хотя и чуть недоверчивой радости, он так нетерпеливо кусал свои губы и так решительно раздвигал недовольно ворчавших ему вслед людей, что Чан, к тому моменту, как омега добрался до их помоста, уже точно знал: этот человек заберёт Чанбина себе. И всё с ними будет хорошо. — Бини… — Голос у Хёнджина был мягким, тёплым и очень приятным. Он смотрел на Чанбина, по-прежнему не отрываясь, и говорил негромко и ласково. — Бини… Я нашёл тебя. Бини… Ты пойдёшь со мной? — Куда? — коротко шепнул Чанбин и шмыгнул носом. — Обратно к отцу? — Твой отец умер, как говорят, Бини, — тихо ответил Хёнджин, всё нежа его откровенно влюблённым взглядом. — И мои родители тоже, Бини. Морянка была в наших краях. Я хочу забрать тебя в Заливию, Бини. Когда тебя забрали, я сбежал туда, и там очень удачно у меня всё сложилось. Я знал, ради чего пахать, Бин. И вот я здесь. Скажи, что пойдёшь со мной, и я выкуплю тебя, освобожу — и увезу на край света. Чанбин молчал, и Чан не смел шевельнуться, прикрыв глаза. Он был невольной преградой между ними, но ни один из них словно не замечал его. Лишь руку его Бин сжимал так, что боль простреливала Чану в плечо. Но он терпел и молился, чтобы Бин не испортил всё своим ставшим совершенно невыносимым нравом. — Ты увезёшь, освободишь — и что, Хёндж? — сипло спросил Бин, и Чан едва не двинул ему локтем в бок. Как можно было вообще говорить с этим омегой таким тоном — недоверчивым, горьким, словно ему предлагали роль собаки в будке? Заливия была для каждого альфы просто мечтой. Там они были свободны и могли спокойно жить наравне с омегами и бетами. Правда, Чан не особенно-то верил в эти рассказы, думая, что так альфы пытались создать себе хоть сколько-нибудь похожую на реальность мечту. Но вот перед ним стоял омега, который жил в этой стране, и он зовёт туда альфу — упрямого, сломанного альфу, который чуть подрагивает всем телом — и молчит. — Бин, — тихо позвал Хёнджин. — Прости меня. Я должен был послушаться тебя. Я должен был забрать тебя и уехать. Но когда я осознал это, было уже поздно. А в мои двери стучались сваты от твоего отца. Прости меня, Бин. Я просто освобожу тебя, а дальше… ты сам решишь, захочешь ли ты остаться со мной или… — Поехали, — выхрипел Чанбин. — С-су-ука! Хёндж… Где ты был так долго! На лице Хёнджина отразилось облегчение, и он негромко рассмеялся, а потом поднял руку, в которой была табличка покупателя. — Я забираю этого альфу! — громко сказал он, повернув голову в сторону тут же услужливо заулыбавшихся ему торговцев, которые уже спешили к ним. — Ах, юноша, уступите нам его! — неожиданно услышали они сбоку и все разом туда повернулись. Так Чан впервые увидел тех, кто сделал его жизнь после этого такой, что она была хуже смерти. — Мы, видимо, слишком долго смотрели на него, — продолжил один из близнецов-омег, которые подошли к ним, — но мы оплатим вам издержки, чтобы вы нам… — Это невозможно, — спокойно покачал головой Хёнджин, — этот альфа мой. — И он указал рукой на Чанбина, который уже выступил вперёд и бешено сощурил глаза. — Ах, вы этого! — с радостью воскликнул омега. — Забирайте! А мы, — обратился он к продавцу, — забираем второго. Зовите и нам подёнщика. Заключим договор. — Хёндж, — между тем окликнул Хвана Чанбин. Тот уже доставал кошель, но посмотрел на альфу и улыбнулся, вопросительно приподняв бровь. — Что с моим… — Чанбин вдруг словно задохнулся и продолжил прочти со всхлипом: — Моим Минни… Он что… тоже… — Нет, нет, — широко улыбнулся Хёнджин, — он же сбежал от твоего отца, когда узнал, как он поступил с нами. В город сбежал, в Намор. Он писал мне несколько раз, что замужем, и счастливо замужем, Бин, не волнуйся, я всё тебе позже… — Ах, так вы знакомы? — сладко улыбаясь, заглянул в лицо Хёнджину торговец. — Тогда, я думаю, мне стоит повысить цену, ведь товар для вас ценен… — Только попробуйте, — так же сладко улыбнулся ему Хёнджин. — И я всем своим друзьям буду часто и много рекомендовать вас как самого подлого и ненадёжного торговца. Не говоря уже о том, что о наших договорах на поставку фруктов… — Ох, что же вы так волнуетесь! — улыбаясь ещё шире, замахал руками торговец. — Я ведь пошутил! — Это чуть не стало самой трагической шуткой в вашей жизни, любезный, — всё с той же улыбкой ответил Хёнджин. — Она едва не стоила вам большой части вашего дела. Я бы рекомендовал вам больше не шутить, юмор — явно не ваше. — И он протянул руку Чанбину. — Пойдём. Нет, не смейте его трогать! — прикрикнул он на потянувшегося к Бину с ножниками слугу и отпихнул его ногой. — Мне это не нужно. Он крепко взял Бина за руку — и повёл за собой. Но тот ещё успел обернуться к Чану, который смотрел ему вслед, не обращая внимания на то, что его осматривали со всех сторон претендующие на него омеги. — Я найду тебя! — сказал Бин. — Не теряйся, Чан. И помни: ты не раб! Ты — человек.

***

Чан повернулся набок и, открыв глаза, проморгался, а потом слабо улыбнулся: на столе, покрытый белым полотенцем, стоял принесённый, видимо, Чонином ужин. За окнами совсем стемнело. Значит, бета пришёл и, увидев, что он позорно заснул, хотя хозяева ещё и близко спать не ложились, не стал его будить? Сердце его наполнилось тем самым приятным ощущением: он дорог кому-то… его берегут, о нём, альфе, заботятся. Он не раб, нет. Не раб, хотя и влюбился без памяти даже не в одного — в обоих своих хозяев. И с одним из них чувствует какую-то болезненно сильную, почти кровную связь. Не так давно чувствует, почти не понимает, что это, не понимает, почему до вытягивающихся жил хочет быть рядом — но хочет. И бета… Ты не прав был Бин, нет. Не все беты одинаковы. «Его» бета не такой. У него лисьи глаза и широкая улыбка. Он целует так сладко — и стонет так страстно! Он не ставил Чана на колени — Чан сам встал, и с удовольствием встанет снова. А он… Чонин… О, Чан был уверен: однажды этот бета опустит перед ним на колени своего омегу — и позволит ему сделать с Феликсом всё, что он хочет. Давно и страстно хочет. Они давно хотят от него не только ребёнка, и Чан готов теперь на всё ради них. Теперь — да. В самом начале он, обозлённый на весь мир, как когда-то Чанбин, хотел на самом деле воплотить тот его план в жизнь: втереться в доверие к этой парочке, заинтересовать и расположить к себе бету, а потом трахнуть его, привязав этим к себе покрепче. А после завалить и омегу. Даром, что они купили его работягой. Он не дурак — видел, как смотрит на него омега. Так что он почти сразу всё понял. Эти хитрые дряни просто не хотят переплачивать за потасканного шлюху — вот и припёрлись на рынок за ним. И только одно мешало ему совсем утонуть в собственной желчи — запах. Нежный, цветочный, богатый — он тихо сводил его с ума. Феликс хотел его, правда, хотел искренне и наивно, так, что даже скрыть этого не умел. Юмо и Юто могли нападать на него неожиданно, потому что в совершенстве владели своими запахами, а Феликс… Чан очень быстро осознал, насколько неопытен был этот сильный омега в обращении со своим божественным ароматом. Но и то, что Феликс обожал своего мужа, тоже было слишком явно и сбивало с толку. Чан в злобе, которая делала его лицо отстранённым и запекала ему сердце, был тогда уверен, что омеги не умеют любить, что даже и бет они, скорее всего, удерживают своей почти животной хитростью. Но не Феликс… Он так смотрел на Чонина, он так его ревновал к Чану… И было ведь за что. Заинтересовать Чонина оказалось легче лёгкого — и Чан уже через несколько дней ловил на себе его добрый, немного растерянный и почти нежный взгляд. Взгляд, который смущал его тем, что там было вовсе не желание, нет. Там было тепло и участие, а ещё — восхищение, ласка. Душа там была, понимаете? Неизвестная до того времени Чану душа. И он был бетой, а это… Это многое значило для Чана. Чонин вовсе не был похож на Минхо, но что-то… доброта какая-то внутренняя, глубинная — она была в этом взгляде. Тревожила затаившегося в груди Чана хищника сомнениями, топила его… умиряла его. Он пытался этому сопротивляться. Настойчиво и страстно лелеял он в себе мысли о том, что надо ещё чуть поднажать — и Чонин ляжет под него. А потом он доберётся и до Феликса, ведь чем больше он нарочно бегал от омеги, чем чаще отказывал ему в знаках альфьего своего покорного внимания, тем больше разжигал в нём интерес к себе и рождал явные и тайные желания в наивной и чистой душе милахи. В общем они легко поддавались на все его игры. А потом… А потом Феликс его чуть не сломал. Чан не поймал того момента, когда надо было что-то изменить — и едва не сдох под ударами запаха сильного разбушевавшегося омеги, который волоком волок его за собой, гнул к земле, веля встать на колени, подчиниться, отдаться. Но Чан, подхваченный ужасом из своих воспоминаний, понимал: не поддастся. Никогда и ни за что. В какой-то момент, когда животное, поганое желание было почти невыносимым, он вдруг понял, что хочет — по-настоящему хочет умереть от рук этого омеги. Феликс стоял пред ним такой прекрасный, юный и желанный, что его внутренний зверь с диким воем рвал ему грудь, умоляя кинуться в ноги этому божеству, отдаться на его волю. Но он сворачивал этому зверю шею и стискивал до скрежета зубы. Нет. Нет! Ни за что. Эта дрянь не получит его. Он никогда больше не выпустит зверя наружу. Он был готов умереть, был! Но Феликс его обманул. Его чудные глаза внезапно перестали гореть яростным призывным огнём и в них появился ужас — искренний, невероятный ужас! И запах отступил, пугливо забирая за собой боль и муку в истерзанном альфьем теле. Чан смотрел на то, как смертельно бледный омега что-то шепчет ему, и не мог понять, что происходит. Феликс не получил его — и просто так отступит? Почему? Как? Он должен был изувечить Чана, кинуться на него и избить за то, что тот оказал сопротивление, он должен был… Но нет, нет! Феликс смотрел на него широко открытыми глазами — и время словно замерло вокруг них. Тогда… да, наверно, именно тогда обессиленный этой борьбой и своим зверем, доведённый до края, высказавший всё, что было на душе у него, Чан увидел душу Феликса. Феликс был его омегой. Его омегой! Таким светлым, таким искренним и жестоким в этой искренности мог быть только тот, кто должен был принадлежать Чану. Потому что таким был и сам Чан — где-то там, в глубине своей души. Потому что Чану смертельно необходим был именно такой человек, чтобы дышать и действовать дальше. Он это чувствовал — просто чувствовал и никак иначе не мог объяснить это себе. И он испугался. Забился в угол и ждал вечера, чтобы сбежать. Да, он решил, что бросит всё и уедет — далеко, как сможет. Его поймают, конечно, изобьют до полусмерти и швырнут в холодную — но всё, что угодно, только не это высветившееся вдруг так ярко и безжалостно понимание: он принадлежит этому омеге так же, как омега принадлежит ему. Он хотел убежать — и не смог. Потому что увидел Чонина — одинокого, сломленного своим горем, несчастного. И он пошёл к бете, словно бычок на верёвочке. Глупо… так глупо — и так понятно. Этот бета принадлежал его омеге. Поэтому он и пошёл к своему бете. И стал говорить с ним, спрашивать… стал открываться ему. Смирился. Всё перевернулось с ног на голову в его сознании тогда. Наблюдая с трепетом и недоверием за своими хозяевами, он видел теперь в них то, что несчастье — их общее несчастье — высветило, как ничто, наверно, не смогло бы высветить. Ответственность и непорочную какую-то преданность Чонина, который был готов на всё ради своего мужа. Мучительную, непривычную для Чана совершенно совестливость и чистоту Феликса, который — к его дикому изумлению — переживал случившееся гораздо страшнее, чем он сам. Наблюдая за бледным, двигавшимся по дому и саду, словно тень, омегой с недоверчивостью, Чан ревниво ловил его на игре, на фальши — но её не было. Феликс на самом деле словно умирал: замолчал, мужа к себе не подпускал и иногда замирал у окна, пустым тоскливым взглядом уставившись куда-то в глубину сада — откуда и наблюдал за ним Чан. И очень скоро что-то стало ломаться у Чана в душе. Что-то, что заставило его уже вполне серьёзно и искренне переживать за никак в себя не приходящего, ломающегося внутри парня, дышать его горчащим ароматом с искренней тревогой и болью в сердце. А потом — жадно и искренне целовать Чонина, с болью в сердце умоляя его в душе понять и принять сходящего по нему с ума уже всерьёз, без игры, альфу. А потом — рассказывать Чонину свою историю, несколько смятую, но вполне искреннюю, и после сладко целовать кончики пальцев прорыдавшего всю ночь и наконец-то уснувшего наутре Феликса. А потом — вырезать из чурки чашу для «своего» омеги — чтобы хоть чем-то его порадовать. А потом, задыхаясь от страсти, дрочить себе под окном хозяйского дома, слушая сладкие стоны Ликси и горячее рычание Нини и жадно вдыхая аромат с тонким, пронзительно-сладковатым привкусом похоти. А потом… снова задыхаясь, тискать в постели своего любимого бету и думать лишь о том, чтобы ему было не так больно, чтобы ему было хорошо — как никогда не было хорошо! — рядом с Чаном. А потом — едва не умирая от восторга, касаться губ Феликса и видеть их общее отражение в ручейке и завидовать самому себе — такому глупому и такому счастливому… Феликс снился ему — и часто… Снился по-разному: сначала вообще это были кошмары, от которых Чан просыпался в холодном поту, но вот уже месяц, как милый омега приходил к нему соблазнительным божком. Полуобнажённый, в прозрачных одеждах, Ликси садился ему на колени — и ворковал на ухо что-то невнятное и до дрожи возбуждающее, заставляя страстно желать его поцелуя. Он пах так сладко, и этот запах обещал Чану, что он получит лукавого омежку, обязательно получит — и тот сделает его самым счастливым. Нежные руки Ликси обвивались вокруг его шеи — и он с наслаждением глубоко дышал у его тёплой шейки, а потом омега начинал его коротко и нежно целовать — и у Чана всё внутри взрывалось звёздчатыми искрами, и он таял. Не смея обхватить руками своё чудо, он тянулся к нему и… Неожиданно Феликс отстранился от него, его лицо словно подёрнулось рябью и на губах появилась кривая, какая-то странная усмешка… — Ах, какой сладкий цветочек, — прошептал он изумлённо на него глядящему Чану — и жёстче, грубее прильнул к его губам. — Ммм… Вкусный… И упругий… сильный такой… Нежные ладони заскользили по почему-то уже обнажённому телу Чана, откровенно задевая соски, и опустились к паху. — Ликси… — прошептал Чан, недоверчиво пытаясь проморгаться: отчего-то лицо омеги он видел всё хуже, оно словно расплывалось в тумане. — Не… не надо… — Ах, значит, братец всё же захаживает к тебе вечерочком, верно, щеночек? Чан содрогнулся всем телом — и проснулся. И тут же заполошно задышал, пытаясь продохнуть от заполонившего всю комнату и его горло и грудь аромата томной, сладкой, навязчиво-душной дикой розы… призывной… приказывающей… — Проснулся? — Глаза омеги, который склонился над ним, блестели во тьме ночи. — О, как же ты пахнешь, альфа… ну же… давай. Я хочу, чтобы ты встал на колени. Пока ты сделаешь мне просто немного приятно. У меня течка скоро, покажешь себя во всей красе — и я позволю тебе провести её со мной. Давай, давай, братишка не будет против, поверь. Он никогда не был жадным. Живей, ну же! — И запах захватил ещё не до конца очнувшегося Чана полностью, сворачивая в паху всё в клубок невыносимого желания и сгибая в три погибели его волю.