Третий нужный (18+)

— Не спеши… я твой… твой… Но Чан будто не слышит его, тискает наглыми пальцами так, словно боится, что у него отнимут или что Чонин сам вырвется и убежит. Чонину же не до побега: ему обцеловывают спину и плечи, гладят нежно, кусают шею, раздевают так ловко, что он и не осознаёт, когда остаётся полностью голым перед всё ещё одетым альфой. А потом Чан нагибает его над столом, за которым они так недавно мирно ужинали, заставляет лечь на него животом и начинает вылизывать там… Язык альфы горячий и нахальный, он проникает и ласкает внутри, между половинками у Чонина непривычно мокро и горячо, его мысли, стыд, чувства — всё плавится, истончается и тает, остаётся только похоть — откровенная, дикая, сжигающая всё его существо. — Чани!.. — Голос Чонина срывается, когда Чан всасывается в него и всё тело его по позвоночнику пробивает горячим острым возбуждением. — Ча-а-ан! — Тише, бета! — неожиданно низким, властным голосом рычит Чан. — Тише… Ммм… Я ещё… хочу… И снова припадает жадно, беснуется руками по его бокам, приподнимая, тянется к груди, ласкает соски, заставляя выгибаться и подставляться сильнее. Не отрываясь от его задницы, Чан начинает ласкать член Чонина, крепкий, истекающий соком, и от такого странного, пробирающего, кажется, до костей удовольствия — когда его словно берут с двух сторон одновременно — Чонин стонет жалобно и хрипло. — Тише, Нини… — задыхаясь, шепчет ему Чан и снова прикусывает половинку. — Ммм… Какой ты… Чонин тоже задыхается — от невероятного, ни разу до этого не испытанного ощущения: он самый вкусный, самый желанный и нужный! Этот альфа оторваться не может от него, и, если он вдруг оттолкнёт сейчас Чана, тот станет самым несчастным человеком на свете, а скорее всего — просто не отпустит его! И это возбуждает бету, вовсе не так часто ощущающего свою весомость в постели, до звёзд перед глазами. Он понимает, что хочет Чана, хочет его в себе, хочет стонать под ним — и принадлежать ему. С трудом, но он продирается сквозь пелену собственной страсти и снова хрипло стонет: — Спаль… ня… Не здесь, Чани… Не здесь!.. Чан отзывается не сразу, самозабвенно лаская его, но когда Чонин снова начинает возиться, он недовольно рычит, выпрямляется, подхватывает его на руки и несёт в гостевую спальню, уверенно обходя хозяйскую, где спит невинным сном Феликс. При мысли о муже и о том, что сейчас они с Чаном будут делать почти у нежного омеги под боком, Чонина на мгновение пробивает испуганная дрожь, к щекам приливает румянец, он рвано дышит, пытаясь вспомнить, почему ещё так недавно считал, что делает всё правильно, но не успевает усомниться в себе окончательно: Чан валит его на постель на живот, накрывает его собой и начинает целовать и щупать вдвое яростнее. А через несколько мгновений Чонин ощущает, как в него проникают пальцы альфы. — Узкий, — хрипит Чан и начинает двигать пальцами в нём, выцеловывая, вылизывая ему спину, — такой… узх… узкий… Нини… Боюсь, что… Это больно, слишком больно, чтобы Чонин мог молчать, и он цепляется руками за бёдра Чана, пытаясь его оттолкнуть: — Нет, нет! Погоди… нет… — Хочу тебя! — жарко дышит, налегая на него плотнее очевидно совсем теряющий себя Чан. — О, бета… Ты так чист, так невинен, ты… ты… Ммо-о-ой… — Он протяжно стонет и ускоряет движения внутри Чонина. — Масло! — заполошно выдыхает пришедший в себя от боли окончательно Чонин, начиная выдираться из-под него увереннее. — Ну, ну! Пусти, пусти! Ча-а-ан! И Чан замирает над ним от этого стона, полного боли и страха. — О, боги, Нини… — растерянно произносит он. — Нини, ты не… — Заткнись и принеси с кухни масло, там… в большой бутыли… налей в плошку, ну! У Чонина горят щёки, он чувствует себя разозлённым — на себя же, потому что ведь думал об этом, даже и бутыль достал, честно говоря, но обо всём забыл, выстанывая послушно под неистовым альфой. Чан ненадолго исчезает, но Чонин головы не поднимает, тиская покрывало и напряжённо вслушиваясь в звуки спящего дома: ему нужно быть уверенным, что Феликс спит, что их отчаянная, дикая, похотливая возня не разбудила мужа. Он не уверен пока, что может отдать Феликса Чану. Отчего-то именно сейчас это кажется трудным, ведь Чонин безумно хочет Чана сам, так же, как и Феликса. Да, он жаден, он ощущает себя ужасным скрягой, который сидит над двумя горами драгоценностей и дрожащими руками перебирает их, не давая никому другому и дохнуть на них и сожалея, что не может впитать в себя весь их блеск. Это было и ужасно — и так правильно, что он терялся. Додумать эту мысль и ужаснуться ей в полной мере он опять же не успевает: возвращается Чан. Чонин не поворачивается, он просто замирает на миг, а потом медленно приподнимает задницу — призывая, даря себя, разрешая. И Чан понимает его без слов. Он нападает снова, но уже нежнее, он не боится больше, понимает: никуда Ян Чонин от него не денется, он согласился принадлежать альфе, он будет послушным. Пальцы Чана, оказывается, могут дарить удовольствие, проминая и нежа мягче и глубже, и Чонин выгибается и дрожит под его пальцами, которые трахают тугое нутро всё увереннее. А потом… — Мхм… Нини… Ты такой… О, сладкий… Никогда!.. Только мой, только… Ммм… М… М… М-мой-й… Чонин стонет жалобно и цепляется за покрывало, кусает его, пытаясь не вырываться, а Чан толкается сильнее, и Чонин вскрикивает от непривычных и пугающих ощущений. — Тиш-ше… м… Милый… тише. Рука Чана опускается ему на рот, но он не зажимает, он лишь чуть придерживает, напоминая о том, что надо быть терпеливым и чуть подождать. Чан изо всех сил сдерживается: Чонин ощущает, как дрожит его тело, как судорожно пальцы альфы стискивают ему бедро и плечо, выдавая крайнее возбуждение, и всё же Чан медленно и осторожно проникает всё глубже, он забирает, присваивает Чонина — и тот тонет в его хриплых стонах, в жару его тела, которое, кажется, окутывает его со всех сторон, в нежных покусываниях, когда Чан берёт мочку его уха и начинает, громко урча, сосать её, толкаясь уже ритмичнее и налегая плотнее. — Мхм… Нини… Да… да… да… Хочу ещё… Хочу тебя… — Я твой… — выстанывает Чонин, прогибаясь в спине и выпрямляясь на руках. Чан поднимается вместе с ним, продолжая двигаться внутри него. Он прижимает его через грудь, его пальцы находят соски Чонина и тут же нападают на бархатные горошинки, дразнят, ласкают… И Чонин стонет от снова накапливающегося внизу живота возбуждения. Ему уже вовсе не больно — ему полно, томно, сладко… ему… хорошо… Чан поворачивает его лицо к себе — и целует крепко, мокро, страстно, а потом вдруг толкает лицом в подушку, крепко хватает за бедро и с рычанием начинает вбиваться быстро, жёстко, грубо. Чонин стонет, но не от боли или обиды — от того, что это всё просто тянет, толкает его к краю. Он изливается через несколько мгновений, горячо и бурно, продолжая ощущать в себе альфу. Чан кончает ему на спину, и Чонину приятно от того, что он не стал брать до конца — всё же… первый раз… Если бы альфа не удержал узла, Чонину было бы очень больно, так что, несмотря на всю свою страсть, Чан думал прежде всего о нём, и это было… невероятно приятно! Однако заснуть в объятиях Чана он, конечно, не мог. — Помоги мне… Запаха не должно быть… И я тебя обмою, чтобы… — Да… Они обмылись во тьме укрывшей их ночи в небольшой бочке в летней кухоньке. Сначала Чан, а потом Чонин, который после этого пошёл в гостевую комнату и открыл настежь окна, а бельё, что было на постели, собрал и отнёс в корзину для стирки. Пока… пока всё будет именно так. Феликс и Чан почти готовы, но вот так сразу… да и непонятно было, как ответит Феликс на то, что первым у Чана был всё-таки не он, а его муж. А когда Чонин бесшумно открыл дверь в комнаты, то невольно замер, не в силах оторвать взгляда от картины перед собой: Чан сидел на полу у постели, на которой, раскинувшись звёздочкой, как всегда любил, спал Феликс. Волосы омеги были размётаны по подушке, на щеках сиял румянец, ресницы плотно темнели под полукружьями бровей, губы были алыми, а шея чуть блестела сонной росой. Он был по грудь укрыт одеялом, одна нога его чуть свешивалась с постели — голая, беззащитная. И Чан, склонившись к ступне этой ножки, с нежностью касался губами тонкой косточки лодыжки, боясь разбудить омегу — и не в силах, видимо, противиться желанию хотя бы так прикоснуться к нему. Чонин выдохнул — и Чан вскинул на него взгляд, который тут же стал испуганным и виноватым. Он быстро поднялся и в растерянности шире распахнул на подходящего к нему бету глаза. — Чем он пахнет сейчас? — тихо спросил Чонин и мягко погладил Чана по заалевшей щеке. — Цветами… и весной… — едва слышно отозвался тот, неотрывно глядя Чонину в глаза, словно боясь даже взгляд кинуть на спящего омегу. — Он пахнет счастьем, Ни… Чонин… Он так вкусно пахнет, что я… прости, я просто… Чонин чуть прищурился, обхватил альфу за подбородок и, потянув к себе, приник к его губам — горьким и сладким, с какой-то трогательной кислинкой, невероятно приятным. — Ты тоже такой вкусный, — прошептал, отрываясь от этих губ, Чонин. — Больше всего я хотел бы почуять, как сольются ваши ароматы… — Чан глухо уркнул, но не вырвал подбородок из крепких рук беты, лишь заморгал и покраснел ещё отчаяннее. А Чонин снова зашептал: — Как ты думаешь, кто из нас сейчас ему снится? Чан распахнул глаза шире и кинул косой взгляд на Феликса: тот уже несколько мгновений как дышал чуть тяжелее, губы у него были приоткрыты, а ресницы томно подрагивали. И весьма чётко виден был под тонким летним покрывалом бугорок ниже пояса. Чан тяжко сглотнул, перевёл взгляд на Чонина, и тот насмешливо выгнул бровь. — М? Ты его чуешь, думаешь — он не чует тебя? — Я не… — Голос Чана сорвался. — Я не уверен, что он… Я… — Иди спать, Чани, — тихо сказал Чонин и убрал руку. — Иди… И пока ты будешь решаться, я буду помогать ему справляться вот… с этим. Чан опустил голову и хрипло мучительно порычал. — Ты говоришь такое, — сдавленно выговорил он. — Как ты можешь так спокойно… Как, Нини? Почему я так не могу? У Чонина был ответ, но он был слишком неуместен сейчас. — Иди спать, альфа. Завтра Феликс хотел пойти за грибами. Присмотри за ним. Грибная пора в разгаре, там будут люди, но я всегда беспокоюсь, когда он ходит в Пригорный лес. Так что — иди спать. Моя сладкоголосая птичка поднимается рано, а мы с тобой и так… — Он усмехнулся. — Задержались. — Он прямо посмотрел в чуть прищуренные глаза альфы и тихо добавил: — Сбереги мне мою птичку, Чани. — Обещаю, — отозвался тот, и вдруг притянул его к себе, порывисто обнял и быстро отпустил. Чонин посмотрел ему вслед, и на губах у него появилась мягкая и светлая улыбка. Всё будет хорошо. Всё должно быть хорошо: они все этого заслужили.

***

Феликс шёл по лесу, восхищённо оглядываясь, с трепещущим от странного ощущения восторга сердцем. Он давно здесь не был, хотя они с Чонином раньше частенько летом выбирались в Пригорный лес — то за грибами, то за лесными ягодами, а то просто — побродить в прохладной куще зелени, поцеловаться, стоя у лесной речонки, у которой даже и названия не было — такой крохотной она была. Иногда они даже встречали закаты на невысокой горе Аньоби, которая странным образом притулилась позади Пригорного леса, словно смущённый папаша позади красавца-сына, которого он проводил на первые его взрослые вечёрки. А сейчас он был здесь с Чаном. Сначала Феликс было воспротивился идее идти по грибы с альфой: к чему ему было лишнее внимание к работнику, которого они вроде как никому и не показывали, а любопытных соседушек Чонин отваживал вежливо, но однозначно. Однако Чонин настоял, да и Чан на робкий вопрос Феликса с готовностью подтвердил: он очень хочет сопровождать господина в лес, стать ему охранником и носильщиком. Так что Феликс уступил быстро — и ни о чём теперь не жалел. Соседи, которые смотрели на них из окошек, конечно, теперь до следующих зазимок будут обсуждать статного и сильного, гордо вышагивающего вслед за Феликсом Яном альфу. И то, что он нёс две большие пустые корзины не как принято было — на голове, а перекинув руку с ними через плечо, — тоже. И то, что на нём не было ошейника, как это опять же было принято. А Феликс при этом даже не оглядывался на него — полностью был уверен, что альфа не сбежит и ни на кого не станет скалиться или засматриваться. Чан и впрямь вёл себя просто идеально, и зависть читалась в глазах омег, которые, манерно и фальшиво улыбаясь, останавливали Феликса, чтобы поздороваться и чинно осведомиться об их с Чонином здоровье, а сами так и зыркали жадными взглядами по крепкой и ладной фигуре Чана, по его новой, добротной и удобной для леса одежде и покрытой традиционной альфьей шляпой голове, пытаясь рассмотреть поближе лицо его, наполовину скрытое этой самой шляпой. О, да, Феликс одел своего альфу так, чтобы нельзя было упрекнуть их с Чонином ни в скупости, ни в хвастовстве. И Чан держался чётко за ним, чуть сзади и справа, глаза держал долу, как и положено, и кланялся почтительно тем, кто останавливался, чтобы поговорить с Феликсом. В общем, всё было просто прекрасно. И сейчас, в лесу, Чан на первый же вопрос Феликса отозвался с охотой, стал по его просьбе рассказывать всё, что знает о грибах. Они весело посмеялись над тем, что знал альфа мало — откуда ему было? — и Феликс с удовольствием стал учить его находить и срезать грибы правильно, рассказал ему о грибницах и грибных местах в Пригорном лесу, о каких знал сам. По пути к ним они обнесли несколько кустов ежевики, которую Чан неожиданно нашёл, когда чуть ушёл вперёд от задержавшегося у пенька с опятами Феликса. Кое-что собрали Чонину, но в основном, смеясь и радуясь, как дети, своей находке, поели всё сами. Бродили долго, пока не проголодались. Тогда из своей небольшой корзинки Феликс достал складку нарезанного мяса и хлеба, бутыль воды и они пообедали, сидя в тени огромной липы на милой полянке. Чана было не узнать. Он улыбался широко и светло, явно наслаждался всем, что было вокруг: щурился ласково от яркого солнышка, глубоко, чуть не со стоном вдыхал напоенный лесными ароматами прели и свежести лесной воздух, склонялся над неяркими лесными цветами и рассматривал их с детским вниманием. Он с азартом нападал на грибные полянки, но, как и Феликс, никогда не брал подчистую. Словно дитя, радовался он увиденному огромному мухомору, смотрел на него широко раскрытыми глазами и с явным сожалением слушал Феликса, который, невольно посмеиваясь, уговаривал его не резать этот ядовитый гриб. — А какой красивый! — восхищённо вздохнул Чан. — Красота ведь часто бывает ядовитой, — бездумно отозвался Феликс, а потом добавил, тише и с горечью: — Тебе ли не знать… Чан кинул на него острый взгляд и нахмурился. Но ненадолго: уже через несколько мгновений он замер, слушая, как залилась звонкой, отчаянной трелью в кустах зарянка. Феликс же смотрел на него и поражался: сколько живой силы и совершенно детского любопытства было у этого альфы, как любил он этот мир — тот самый мир, который был к нему так жесток. Когда они вышли к сверкающему лесному ручейку, Чан быстро достал из корзины небольшое полотенце, смочил его в переливающейся под солнцем воде и с полупоклоном подал присевшему на траву рядом Феликсу: — Оботрите лоб, господин, жарко. — Феликс засмотрелся на его лицо: оно выражало не только заботу — оно было полно восхищения и нежности — и не ответил скоро. И Чан, чуть приподняв брови, растерянно проговорил: — Или хотите — я… Я могу вам… помочь. Едва дыша и не веря себе, Феликс кивнул. Чан опустился перед ним на колени и бережно, едва касаясь, стал обтирать ему лоб и щёки. День и впрямь был жарок, а полотенце было приятно влажным, холод будоражил кровь, так что Феликс не удержался и чуть слышно простонал от удовольствия. — Ещё? — тихо спросил Чан. Голос его был глуше и ниже прежнего, но Феликс, закрывший от наслаждения глаза, лишь рвано выдохнул и кивнул. Чан снова смочил полотенце — и стал отирать Феликсу лицо увереннее, он осторожно, едва касаясь, приподнял его за подбородок, чтобы добраться до влажной от пота шеи, и когда холодная ткань коснулась кожи на ключицах, Феликс открыл глаза — и прямо уставился в лицо Чану. И тот глянул на него в ответ и… опустил руку с полотенцем, замер перед омегой — едва дышащий, горячий… пахнущий так терпко и сладко… Медленно-медленно взгляд Феликса переместился на его губы — и это точно было сигналом. Чан понял. Он склонился и коснулся губ омеги. Отпрянул — и снова приник, уже чуть смелее. И тогда Феликс обнял его за шею и сомкнул их губы плотно, закрыл глаза и стал целовать Чана так, как давно мечтал поцеловать. Чан не трогал его, руки его сжимали полотенце, глаза были закрыты, а губы — они нежили и выминали губы Феликса, втягивали язык омеги и посасывали его. Чан хрипло выдыхал, когда Феликс, скинув с него глупую и уродливую шляпу, стискивал его волосы, и покорно чуть отклонял то вправо, то влево голову, поддаваясь на молчаливые приказы омеги — не он целовал, целовали его, и он получал от этого явное и сильное удовольствие. — Чани, — прошептал Феликс, когда смог оторваться от сладких, пахнущих ежевикой и вереском губ и упёрся лбом в лоб альфе. — Чани… Ты такой… — Какой? — так же едва слышно прошептал Чан. — Самый лучший… Чан обнял его и прижал к себе, утыкаясь носом ему в шею. Они сидели боком друг к другу им было не очень удобно — но это не имело значения. Здесь и сейчас, в Пригорном лесу, около болтливого лесного ручейка, они молчаливо признавались друг другу в том, чего никак не могли себе и представить ещё несколько недель назад, наверно. Но сейчас это казалось таким ясным, таким правильным, что заставляло их сердца биться сладко и вместе. Чан сжал Феликса в руках и потянул на себя. Тот оседлал его колени, обнял и прикрыл собой. Он забрался снова пальцами в волосы Чана — горячие, жестковатые и такие приятные на ощупь — стиснул их и прижал его лицо к своей груди. — Прости, что так долго шёл к тебе, — прошептал он. — Мы никуда тебя не отпустим теперь, ты же понимаешь? — Чан глухо уркнул и ничего не ответил, продолжая жарко дышать ему в шею и стискивать его в своих объятиях. Но Феликса это не устраивало: — Скажи! Я знаю, что вы с Чонином ближе, что вы с ним давно… — Вдруг он почуял, как в воздухе сгустилось на мгновение острота в вереске, и усмехнулся. — Не бойся, глупый альфа, неужели ты думаешь, я не знаю, насколько вы с моим мужем нравитесь друг другу? Думаешь, вы хорошо это скрывали? — Прости, — сдавленно отозвался Чан, — прости ме… нас… Он любит тебя так, как… — Не надо вступаться за него, — покачал головой Феликс и блаженно прикрыл глаза. — Поверь мне, мой муж никогда не нуждался ни в чьём поручительстве, ни в чьей защите. Он только с виду может показаться милым лисёнком, славным и безобидным. Нини всегда знает, чего хочет, и умеет этого добиваться. — Правда, — шепнул Чан и снова зарылся носом ему в волосы. — Он забрал… Пришёл и забрал то, чего хотел. И я так счастлив… — О, да, так было и со мной. — Феликс стал гладить Чана по голове, а потом осторожно поцеловал его в висок, спустился губами ему по щеке к губам и снова крепко поцеловал. — А теперь и я заберу тебя — и ты станешь нашим. Я верю Нини безоговорочно. Он выбрал тебя после меня, но уже не отпустит. Ты… Ты останешься с нами, Чани? — Я хочу этого больше всего на свете, — тихо и печально отозвался Чан. — Но разве это от меня зависит? — Ты останешься с нами? — упрямо, хмурясь, повторил Феликс. — Да. — Губы Чана нашли ямочку под его кадыком и оставили там сладкий поцелуй. — Да, да. — Они закружили по шее Феликса, добрались до румяной мочки уха и взяли её на мгновение в плен. — Да, мой омега, я… Я ваш. — И Чан снова приник к приветливо приоткрытым для него омежьим губам. «Мой! Ты мой! — сверкало искрами в голове у Феликса. — Ты наш, наш! О, сладкий… Никуда не… Никому не… Ты — наш! Только наш!»

***

Приоткрытые ворота и чужую лошадь во дворе перед домом Чан заметил первым. Он неожиданно положил руку на плечо Феликсу, отвлёкшемуся на то, чтобы помахать соседу в окошке, и, склонившись, тихо спросил: — Вы ждали гостей, господин? — Нет, — удивлённо ответил Феликс и, следуя его взгляду, посмотрел на свой дом. Нахмурившись, он ускорил шаг, но Чан вдруг обогнал его и перегородил дорогу. — Можно сначала я посмотрю? — тихо спросил он, тревожно блестя глазами. — Да всё в порядке, — нетерпеливо покачал головой Феликс. — Кто-то из родни, наверно. Только они знают, где ключ от ворот. Чан нерешительно отступил, и Феликс поспешил к воротам, томимый неясным, но очень нехорошим предчувствием. Увы, оно его не обмануло. Феликс безумно любил своего мужа, однако вот его родня никогда не вызывала у него тёплых чувств. Возможно, потому, что они так и не приняли Феликса, который, по их мнению, был недостаточно хорошим омегой для их сына: тот мог бы найти и побогаче, и покрасивее, и вообще… Особенно неприятен Феликсу был старший омега дома Янов, Ян Домин. Он никогда не был доволен ничем, что делал зять. Ни его желанием заниматься торговыми делами пекарни наравне с мужем, ни тем, как вёл он хозяйство, ни тем, как готовил традиционные блюда на семейных праздниках, ни его веснушками, ни чуть вздёрнутым носиком — всем был плох Феликс, и уж точно был не чета красавцу Ян Чонину. Именно поэтому в последний раз, прошлой зимой, на семейных зазимках Чонин вдрызг разругался и с ним, и с отцом, который высказался в том духе, что если омега становится между сыном и папой, то гнать такого омегу погаными мётлами надо. Ничего не стесняясь, высказался он и о том, что Феликс забеременеть не желает, а значит — порченый. Кстати, то, что они взяли приёмного ребёнка, было отдельной болью обоих свёкров, которые во всём винили Феликса и его неумение быть как все нормальные и приличные омеги: потерпеть и сделать своего мужа счастливым, а семью — полной. Ссора тогда была серьёзной, и с тех пор Чонин напрочь отказывался ездить к родным или делать шаги по примирению, чему Феликс был втайне только рад. Но самой большой болью Феликса были даже не они. У Чонина был младший брат-омега, Ян Джемин. До того как Чонин влюбился в своего будущего мужа, они с братом были очень близки, а потом младший страшно взревновал старшего к его возлюбленному, а после — и жениху — и с тех пор всячески, при каждой встрече старался портить Феликсу настроение, задевал его по поводу и без, пытался влезть в их с Чонином дела. В общем, это были последние люди, кого Феликс хотел бы видеть сейчас, в такой непростой период в жизни их семьи, у себя во дворе. И однако именно они стояли у его крыльца, очевидно, очень недовольные тем, что дверь закрыта и их никто не встретил. Правда, отца Чонина не было видно, но и старшего омеги и Джемина вполне было достаточно, чтобы у Феликса всё рухнуло в груди, сердце забилось тревожно и болезненно и затрепыхалась в дурном предчувствии душа. Не вовремя… Ах, как же не вовремя они приехали… — А вот и ты, — вместо приветствия нахмурился на него Ян Домин. — Интересно, где это ты пропадаешь в такое время, когда муж на работе, а все омеги заняты домашними делами и ждут… Он неожиданно умолк и вытаращил глаза за плечо Феликса. А стоявший рядом с ним с насмешливой улыбочкой Джемин неожиданно долго присвистнул. — Ух ты-ы-ы… — протянул он. — Какая прелесть… — Глаза его сузились, и он прикусил губу, откровенно и нагло разглядывая Чана. Феликсу тут же захотелось вытолкать альфу за ворота, чтобы спрятать, укрыть его от нехорошего, такого недоброго взгляда Джемина. Омега был до сих пор одинок, хотя был весьма хорош собой, но нрав и гордыня (по мнению Чонина) не давали ему дороги к счастью и семье. Отчего-то именно это всплыло во встревоженном мозгу Феликса, и он сделал шаг в сторону, загораживая Чана собой. Взгляд младшего омеги переместился на него, он ухмыльнулся и подмигнул Феликсу: — И как оно, братец? Грибочки, да? Удалась прогулочка-то, не так ли, с этакой-то сочной ягодкой? — И он показательно втянул носом ставший вдруг таким жгучим и душным воздух. «Нини! — в панике пронеслось в голове у Феликса. — Нини, где ты! О, боги, боги, как же всё нехорошо!..»