Третий нужный (18+)

— Стоять! Чонин схватил Чана за плечо и резко развернул к себе. Глаза альфы плыли, а внутри них медленно разгоралось ощутимое алое пламя, Чан дышал неглубоко, часто, его ноздри раздувались. Он всё время косился на крыльцо, на дверь в дом. Они оба уже тоже знали, что ждёт их за этой дверью. Течка к Феликсу в этот раз пришла раньше, за три дня до именин Чонина. Нежданно, так как они не успели обговорить всё до конца, и теперь надо было что-то очень быстро решать. Да, омега выразил однозначно желание лечь под Чана именно в течку, и Чонин понимал, что это в целом разумное решение, однако сейчас, глядя на покрасневшее лицо Чана, на то, как ворочал альфа глазами и стискивал кулаки, как надувались на могучей шее жилы, показывая, что Чан держит себя в руках из последних сил, — сейчас Чонин вдруг испугался. Даже и с ним, в тот их единственный раз, Чан не был привычно для них осторожен. Альфа обнимал крепко, целовал жадно, когда брал Чонина — да, трепетно отнёсся к его нетекущей заднице, но потом потерял себя, было жёстко, Чонин это отлично помнил. А тут у них был омега, нежный и чрезвычайно ранимый в эти свои стыдные, но самые сладкие дни. Чонин помнил: Феликс был совершенно невменяемым в первый день течки. Он, словно покорный барашек, готов был всегда на всё. Надо признать, к собственному стыду, Чонину безумно это нравилось. Этот один день в три-четыре месяца он мог делать с мужем всё, что хотел, и главное — Феликсу всё нравилось, он послушно, по слову Чонина кончал, он стонал так, что папа и отец, если были в их доме, ещё несколько дней возмущённо фыркали и косились на них. О, да, Чонин обожал этот день — первый день течки Феликса. Вот и сейчас его естество уже накрепко стояло, а в груди билось в упоении предвкушения сердце. Однако рядом был Чан… И Чан тоже его возбуждал, но иначе. Да и вот прямо так, с ходу, отдать альфе своего течного мужа, позволить ему забрать всю эту сладость и не оставить ничего себе — нет, Чонин не был на это готов. Он будет первым. И сегодня, и всегда. Так что он быстро обхватил подрагивающего от нетерпения Чана за плечи, повернул его к себе силой и негромко, но веско сказал: — Ты почуял верно, альфа, у моего омеги течка. — Я… мхм… — Чан потряс головой. — Я чую, я… прости, но я не… — Он зажмурился и снова помотал головой, явно отгоняя свои чёрные мысли. — Ты не соперник мне, ты же понимаешь? — уже тише, но так же чётко спросил Чонин. — Это мой муж. И сейчас я войду к нему. Я буду первым, кто коснётся его и возьмёт его. Чан глухо зарычал, не открывая глаз, и Чонин увидел, как приподняли на несколько мгновений ему верхнюю губу полезшие клыки. Однако потом клыки исчезли и альфа лишь кивнул и зажмурился крепче. — Чани… — Чонин нежно поцеловал его в сжатые губы. — Чани?.. Посмотри на меня, прошу… Чан распахнул глаза — они были алыми, с чёрными ободками снаружи радужки и огнём внутри зрачка. Это было захватывающе красиво и дышало истинной, упоительно близкой опасностью, и Чонин, который впервые в жизни видел альфу, едва сдерживающегося перед запахом собственного течного омеги, замер в восхищении. — Чани, — прошептал он, — поцелуй меня… Чан обхватил его, с силой прижал к себе и впился ему в губы. Он целовал пьяно, страстно, он душу высасывал Чонину через рот, он кусался — и Чонин чувствовал вкус крови, собственной крови на истерзанных снова появившимися клыками губах. Это было больно. И так сладко! Он не отставал от Чана, тискал его плечи, грудь, прихватывая соски и оттягивая их прямо под рубахой, а потом, когда Чан сунулся к нему в рот языком и стал с хриплыми стонами его вылизывать, опустил руки ему на задницу и стал её мять — едва не крича от восторга. Он был упругим, невероятно приятным на ощупь — Чан. Его Чан. Их Чан… И вдруг из-за двери они услышали долгий, жалобный, нежный стон. Стон, полный обиды, боли и призыва. Они замерли, глядя друг на друга. Оба они дышали тяжело, в глазах у обоих мутнело, члены звенели, едва не разрывая ткань штанов. Чонин быстро облизнулся и тихо грозно зарычал, глядя в глаза альфы напротив. — Он мой, — прорычал он. — Сейчас — только я. Я первый. — Чан медленно, явно нехотя кивнул и кинул на дверь горящий вороватый взгляд. — Ты… Да, пусть ты, но… — Он сглотнул и рванул на себе ворот рубахи, раздирая её едва не до середины груди. — Жарко… Я не смогу долго, Нини… Не смогу. Прости, но ты не сможешь спрятать его от меня сегодня… Всё равно… — Он сузил глаза, они опасно блеснули сталью. — Оба сегодня моими будете… Слышишь? — Я сам отдам тебе его, обещаю, — тихо ответил Чонин, едва сдерживая торжествующий рык и пристально глядя в его лицо. — Я позову, слышишь? Я сам позову и отдам, но сейчас надо быть осторожными. Там у него гнездо, Чан. Ты ведь знаешь, что мужние омеги гнездятся в течке? Чан, у которого в глазах появилось осмысленность и удивление, медленно покачал головой. И Чонин продолжил, тревожно прислушиваясь к молчанию за дверью: — Они кладут вещи вокруг того места, которое выбрали для течки. Свои и мужа. Знакомый запах помогает, успокаивает. Гнездо — это святое, Чан. Ты не посмеешь нарушить его границы, пока он не разрешит тебе. Сам не позовёт. Там, внутри, сможешь сделать, что захочешь, и с ним и… — Он рвано вдохнул. — И со мной тоже… Но пока не позволит — не смей приближаться дальше границ гнезда, Чан. Ты меня понял? — А если… — Чан снова удушливо сглотнул. — А если не позовёт… Если не разрешит мне? Нини, я ведь не… не смогу, никак не смогу… просто так уйти… Чонин хищно ухмыльнулся, провёл рукой по обнажённому торсу альфы, сжал его грудные мышцы и с наслаждением ущипнул соски. Чан прикусил губу и чуть запрокинул голову, едва сдерживая рычание: по всему его телу бежали мурашки, внутри всё пламенело от желания, член ломило так, что это было почти невыносимо. Всю глотку, всё горло, всю грудь ему заполонял невыносимо прекрасный, сладострастный, зовущий аромат. Цветы, которые распустил для него — для него! — Феликс, были сонными, томили патокой, они манили, они ждали его. Он не посмеет ослушаться их, он придёт, ждать будет, сколько надо, но дождётся — и напьётся ими, насосётся этой сладости до полусмерти, покроет её собой и смешает со своим ароматом! Он должен, должен это сделать! Чан низко опустил голову, зажмурился и почувствовал, как снова сжимает ему грудь его бета. — Он разрешит, Чани. — Чонин грубовато ухватил его лицо за челюсть и впился коротким, почти жестоким поцелуем ему в губы. Оторвался и облизнулся. — Он точно позовёт и разрешит. И, словно подтверждая его слова, снова жаркий, откровенно зовущий стон раздался из-за двери, уже ближе. Кажется, Феликс был уже совсем рядом. Чонин, больше не глядя на Чана, рванулся к крыльцу, взлетел на него, распахнул дверь — и подхватил мужа, который буквально вывалился из дома ему на руки. — Нини! — Феликс почти плакал. — Где ты был, Нини? Ах-ха-а… — Его лицо исказилось от боли, и он горестно всхлипнул, глядя мокрыми глазами прямо в глаза мужа. — Я… я не… не знаю, почему сейчас началось, но так больно! Никогда так… раньше никогда так! И г-горячо… Ах! — Он вдруг содрогнулся в руках Чонина, крепко держащих его, и как-то боязливо, странно косясь куда-то в сторону, прошептал Чонину на ухо: — А где он? Этот запах… Где — он? — Чонин ловко подхватил его на руки, и Феликс безвольно обвис на них, откинув голову и суматошно дыша. — Так горячо внутри, Нини! Так хочется… ммм… хочется…

Он лепетал что-то ещё, но Чонин его уже не слушал. Широкими шагами он шёл к спальне — и именно там, как и думал, увидел гнездо. Он быстро окинул его взглядом и довольно ухмыльнулся: рядом с его собственными рубашками и брюками, выложенными аккуратным овалом вокруг большой перины, скинутой на пол у кровати и покрытой двумя клетчатыми тёплыми одеялами, рядом с рубахами и тельниками Феликса, ютившимися внизу этого овала, лежали вперемешку две жилетки, которые Чонин недавно купил Чану у швейника и в которых тот уже с удовольствием походил. А на другом краю гнезда лежала кое-где рванная рубаха Чана — в ней он обычно колол дрова или занимался другой тяжёлой работой. И Чонин был уверен: Феликс и не думал стирать её до того, как «встроил» в своё гнездо. Гнездо на троих. Именно на это и рассчитывал Чонин: Феликс примет Чана, так как его внутренний омега уже его принял, давно принял, и запах этого альфы стал неотъемлемой частью того, что этот омега считал безопасным для себя. Чонин поставил мужа на ноги у ближнего края гнезда, мягко взял его лицо в ладони и сладко поцеловал. Феликс цеплялся за него слабыми руками, трясся, тихо мычал в поцелуй и ёжился, словно его морозило. Взгляд у него уже был почти животным — тёмным и покорным. — Я ведь могу войти в твоё гнездо, сладкий мой? — прошептал ему на ухо Чонин, и Феликс тут же мелко закивал. — Да, да, да, — забормотал он, — войди… пожалуйста, бета, войди… я хочу… хочу тебя, я сейчас, сейчас… Как ты любишь, сейчас я всё… для тебя, да… — Он снова, нагнув голову и косясь куда-то в сторону, понизил дрожащий голос: — А он… Он с то… с тобой? Ему словно страшно было найти взглядом Чана, он словно силился вспомнить, кто именно должен быть ещё рядом, — и не мог: или боялся вспомнить, или стеснялся сказать, что помнит. Чонин хищно ухмыльнулся. «О, нет, сладкий, — подумал он, — сначала ты сделаешь всё, как мы любим… Как я хочу…» Он чуть подтолкнул Феликса, и тот, будто очнувшись, снова мелко закивал, шагнул в гнездо и в центре его поспешно опустился на колени, а потом встал на четвереньки задницей к не сводящему с него жадных глаз Чонину, выгнулся в спине и запрокинул голову. От вида на эту покорность, от осознания того, что муж полностью его, сделал всё, как он всегда просил у него в этот их первый раз в течку, у Чонина мгновенно мощно затяжелело в паху и он почувствовал, что долго не выдержит. Однако не мог отказать себе в удовольствии поиграть с таким вот Феликсом — его Феликсом, податливой сучкой, в которую его муж превращался на сладостное короткое время. Пьяно пошатываясь от потряхивающей его судороги сладкого предвкушения, он шагнул к омеге, присел около него на колени и стал жадно гладить его тело, пока ещё скрытое тельником и исподниками. — Мой, мой, мой омежка, — шептал он, выглаживая тут же начавшему жалко постанывать мужу спину и плечи. — Мой сладкий, мой послушный… — Его пальцы путались в густых, горячих у головы волосах Ликси, а потом он опустил ладонь мужу на лицо и приказал: — Открой ротик, сладкий… Феликс тут же прикрыл глаза и приоткрыл рот. Чонин быстро проник двумя пальцами в горячую влажность и замычал от наслаждения, чувствуя, что сейчас прямо и кончит. Но было всё равно… Он должен был получить то, чего хотел. — Пососи, милый, — тихо сказал он. — Давай… Ты же знаешь, как я люблю… И Феликс, согласно уркнув и прикрыв блестящие влажные глаза, стал жадно сосать ему пальцы. Чонин хрипло заурчал, запрокинул голову с прикрытыми глазами и проник второй рукой мужу в исподники. Он стал жадно мять ему задницу, со всё растущим возбуждением осознавая, насколько мокрой она была. А потом его пальцы скользнул в расщелину, к мягкому пульсирующему входу, и он вошёл в Ликса, сразу двумя, одновременно проникая ему глубоко в рот. Его выгнуло — как и всегда бывало — от осознания того, что он берёт своего омегу с двух сторон, он начал двигать обеими руками, трахая Ликса пальцами, и снова, как и всегда, почувствовал, как задрожало его тело, всхлипы стали натужными, а из задницы полило горячей волной. — Сними! — неожиданно услышал Чонин. Он вздрогнул, распахнул глаза и нашёл диким взглядом того, кто это прорычал. Альфа… Огромный, сильный альфа, полуголый, он сидел у края гнезда, разведя колени, его рука равномерно и быстро ходила в штанах, и он не отрывал взгляда от задницы Феликса, в которой хозяйничали Чониновы пальцы. — Сними! — снова прорычал Чан. — Мне надо ви… видеть это… Рука его задвигалась быстрее, а вместе с нею стал двигаться в муже резче, чётче и размереннее и Чонин, который смотрел на руку в штанах альфы, словно заворожённый: его взгляд никак не желал отпустить это зрелище… Через несколько мгновений он нашёл в нутре Ликси заветный бугорок, который просто как по команде всегда заставлял омегу верещать от восторга, и надавил. Феликс взвился, выгнулся и, захлёбываясь слюной, стал сосать его пальцы жадно, прикусывая. А Чонин, ощущая горячку приближающегося финала острее, начал долбить его уже без всякой жалости. Комната была полна жара, стонов, хриплых вскриков, Чонин ощущал, как заливает пот ему глаза и как сочится его собственное естество, готовое излиться, он глаз не спускал с выгнутого в напряжении от такого же яростного наслаждения и рычащего низко и грозно Чана. А потом Феликс судорожно задёргался, мотнул головой, заставив Чонина убрать пальцы у себя изо рта, и вдруг хрипло, громко задышал, прогнулся, едва не доставая затылком до лопаток, и выкрикнул: — Нин! Ча… Чаа-а-ан! Ни… ни-и-и… И! И Чонин понял, что он кончает, прямо вот так, от его пальцев… Такого не было у них никогда: всё-таки Чонин или вылизывал его, или сразу трахал — и так доводил до первого семени. Но сейчас Ликс громко выстанывал, дёргая бёдрами и явно пачкая свои исподники жемчужными струями своего сладкого сока. — Нини… А-а-а! — раздалось сбоку — и Чонин, быстро повернул голову, увидел, как выгибается, словно его ударили запахом, Чан, лицо его искажено наслаждением и из члена, уже не скрытого штанами, вырывается мощная белая струя густого семени. — Лик… си… Мо-ойа-а-а… Обессиленный первым разом в течку Феликс рухнул на одеяло, а Чан, содрогнувшись в последний раз, так же без сил опустился на пол, на спину, глядя широко раскрытыми глазами в потолок. — Нини… — прошептал он. — Мой Нини… Как же… Что же это б-был-ло… Чонин скользнул из гнезда и склонился над ним, жадно оглядывая алое, мокрое лицо с полными потрясения глазами. — Это истинность, Чани, — тихо сказал он. — Открой рот. Чан — так же, как до этого Ликс — прикрыл глаза и покорно приоткрыл рот. И Чонин сунул в него пальцы, покрытые Ликсовой смазкой. Ноздри Чана тут же шевельнулись, он ухватил руку Чонина за запястье и, громко заурчав, стал жадно вылизывать её — пальцы, ладонь, тыльную сторону. Он брал в рот жадно, язык его проникал между пальцами Чонина, а тот смотрел на него, широко раскрыв глаза, и ощущал, как нарастает у него в штанах спавшее было возбуждение. Когда же Чан прикусил его мягкий бугорок около большого пальца и накрыл рукой его член, Чонин лишь немо раскрыл рот, не в силах даже ахнуть, глаза его закатились, и через несколько умелых движений Чановой руки, он задрожал, кончая ему в кулак. — А-аа… — только и смог выдохнуть он. — Б-боги… Чан потянул его на себя, на грудь, и обнял, грея в своих руках. — Я хочу к вам, — прошептал он. — Нини… Я безумно хочу… своего омегу. — Да, — так же тихо ответил ему Чонин, — сейчас… Я всё для вас сделаю, мой… мой альфа. И он вернулся к еле слышно дышащему в полусне Ликсу, склонился над ним и стал осторожно раздевать его, ворочая лениво расслабленное, но послушливое тело. — Давай, — шептал Чонин. — Ликси… Давай… Наш альфа хочет тебя себе, Ликси… Наш альфа. слышишь? — Альфа… — сонно мурлыкнул Феликс. — Мхм… Альфа… Иди ко мне… мой альфа… Я хочу быть твоим… — Нет, — предостерёг строго Чонин резво приподнявшегося было Чана, — он сейчас не понимает, он почти спит. Он должен разрешить, иначе испугается, увидев тебя в гнезде. Сейчас… Сейчас я его разбужу. — Как он прекрасен… Чонин кинул быстрый взгляд на Чана: тот, словно зачарованный, стоял на четвереньках, верным псом, перед краем гнезда, не смея и пальцем зайти за этот край, и глаз не сводил с уже почти полностью обнажённого омеги. — Он у нас просто невероятно красив, — прошептал Чонин и снял с ног Ликси белые с вышитыми цветочками носочки. Обнажённый омега вытянулся перед ним на спине, и он невольно замер, в очередной раз любуясь точёным, светлым, нежным телом. Ему принадле… Им принадлежащим телом. — Пожалуйста, Нини! — Рычание Чана заставило его вздрогнуть. Альфа явно снова был возбуждён, еле держался. — Да, да… сейчас, Чани, сейчас. Ликс? Ликси, солнышко… Открой глазки, маленький… — Сонные, мутные глаза омеги всегда напоминали Чонину туманное марево над горой Отаг, рядом с которой он вырос. Самое прекрасное зрелище из всех, что он видел в жизни. — Ликси? — Губы мужа слишком манили, чтобы он не прильнул к ним — слабым, так беспомощно приоткрытым. — Сладкий мой… Ты позволишь войти в гнездо нашему альфе, Ликси? — Альфе… Альфе? — Голос Феликса звучал низко, хрипловато, сонно и был завораживающе приятным. Чонин снова почувствовал, что возбуждается. Этот омега… Что он только с ним… с ними делал! — Ликси, скажи мне, можно Чану войти в твоё гнездо? — Чан… — Феликс два раза медленно моргнул и потянулся взглядом за плечо Чонина. — Чан? Нини… Нини, где мой Чан? Чани… Прошу, иди ко мне, альфа… Чан?..