Третий нужный (18+)

Гнездо… Знал ли Чан о том, что омеги гнездятся? Кажется, об этом говорили, но как-то вскользь, небрежно. По одной причине: — Вам точно этого не увидеть, альфы, потому что гнездятся в парах омега-омега и только те, кто полностью, совершенно доверяет своему мужу и не боится зависеть от него. Так что вам, животные, рядом с такими точно не быть, забудьте. И Чан послушно забыл, потому что поверил: ему никак не попасть было в такой дом, где омега настолько растворён в своём супруге, что в течку, в этот уязвимый период, осмеливается ограничить себя гнездом — сооружением весьма ненадёжным на самом деле, если его не ценить как символ доверия этого омеги. Потому как выйти из него до конца течки омеге порой даже больно, особенно если он там уже устроился. А значит, он полностью будет зависеть от партнёра, который будет владеть им, его настроением, его внутренним омегой, его телом — всем им полностью. Если же партнёр такой есть — зачем им альфа? Тем более — в течку. Ведь зачинать можно в любое время, так что в питомник предтечные, а особенно течные омеги точно не ездили. И поэтому, когда он, едва помня себя, вслед за Чонином вошёл в комнату, то замер, не веря своим глазам. Чонин именно это и имел в виду: перед Чаном было то самое гнездо. Настоящее омежье гнездо! Символ семьи, символ любви, символ безмятежности… И Чонин сказал о нём так легко, как будто так было всегда у всех! Это ударило Чана, это почти переломало его. То ощущение счастья, которое он испытал, когда увидел — почти случайно, краем глаза задел, — свою рубаху в этом гнезде — разве его можно было описать словами? Его внутренний альфа, весь искорёженный, истерзанный той жизнью, в которой ему говорили, что именно из-за него, из-за его звериной натуры, Чан не сможет быть счастлив, — этот альфа медленно выпрямлялся, согреваемый, поддерживаемый этим счастьем, поднимался в полный рост. Каждое мгновение, пока Чан дышал зовущим его ароматом единственного своего омеги и смотрел, как единственный его бета ласкает этого омегу внутри ИХ гнезда, этот альфа набирал силу. Он не помнил, как оказался на коленях. Он подполз к краю гнезда — и не посмел и пальцем его задеть. Предупреждения Чонина были напрасны: он испытывал такое благоговение перед этим странным кругом из ношеной одежды, от которого исходил умопомрачительный аромат — их смешанный, тройной! аромат — что не посмел бы и мизинцем тронуть что-то в нем без спроса даже под угрозой смерти. Но оставаться просто рядом, смотреть и ничего не делать Чан тоже уже не мог. Феликс стонал, а Чонин урчал хищно и сладко, они там, внутри, ласкались так, как он всегда мечтал: увидеть это, насмотреться, упиться этой картиной допьяна, а потом смять её собой, растерзать и утащить под себя, покорить, завоевать! И он сунул руку в штаны, издавая мучительно громкий и хриплый рык: член ломило со страшной силой, он требовал омегу, он жаждал действия. Но омега прогибался в руках Чонина, звучно сосал тому пальцы, тёк под его пальцами — и Чан ощущал то растрёпанное, растерянное счастье, которое сейчас сводило с ума Феликса, как своё. Он и не помнил, как довёл себя, он не помнил, что говорил, он смотрел лишь на задницу своего омеги и на руку ласкающего его беты, и ему было достаточно, чтобы сотрястись от бурного финала быстро, болезненно много, мгновенно ослабев и свалившись после в полном бессилии на пол. Однако Феликсова смазка, которую ему сунул в рот Чонин, подействовала как живительная вода: снова токи силы побежали по его телу. С тоской и жаром он понимал, что его рвёт на части от желания, но всё же ни за что он не посмеет нарушить границы гнезда, пока Ликси, светлый, словно выточенный из белой лилии, идеальный Ликси — голый, откровенный, источающий жертвенно нежный аромат в руках Чонина, не позовёт… не разреш… — Чан… Чан? Нини… Нини, где мой Чан? Чани… Прошу, иди ко мне, альфа… Чан?.. Чана продрало дрожью от того, каким низким, бархатным был голос, которым позвал его омега. Он весь напрягся и, осторожно, чтобы ничего не задеть, переступив через край гнезда, пополз как был — на четвереньках — к ним. Они лежали в объятиях друг у друга, Чонин обнимал Ликси за плечи, а омега затылком и спиной опирался ему на плечо и грудь и стискивал пальцами его руки. Они смотрели на него почти одинаково — боязливо, но туманным от возбуждения взглядом. Они ждали его. Они хотели его. Они были — его. Он не спешил. О, он хотел ими насладиться. И первым будет Ликси, наконец-то Ликси! Чан склонился над стопой омеги, который тут же чуть подтянул ногу к себе сгибая её в колене и поджимая пальчики. Чан взял его за лодыжку и чуть приподнял ему ножку, а потом, низко наклонившись, припал к выступающей косточке губами. Феликс робко ахнул и рвано вдохнул, а Чан уже двумя руками повёл по его ногам, следуя за ними губами. Он облизал, а после прикусил в ямку сначала одно округлое колено, а потом другое, и почувствовал под своими руками, как побежали по бёдрам омеги мурашки. И мечущимся взглядом уловил, как дёрнулся его небольшой аккуратный член. — Тебе нравится, Ликси? — услышал Чан хриплый шёпот Чонина и увидел, как руки беты прошлись по груди Феликса, оглаживая, ощупывая её. — Скажи, нравится? — Д-да-а… — пролепетал Феликс и тут же снова высоко и долго ахнул, потому что Чан развёл ему ноги и широко и мокро лизнул по внутренней стороне бедра, задевая виском вставший член. — Д-да-аа… Альфа… Позаботься обо… мне… Чан закрыл глаза и попытался привести в порядок дыхание, сбившееся от этих сладких его уху слов. — Я позабочусь о вас обоих, омега! — хрипло прорычал он, не узнавая своего голоса — таким он был низким, мягким, опасным. — О, я буду долго заботиться о вас… Он обвил руками бёдра Ликса и накрыл ртом его член. Вобрал, ощущая, как крепнет тот прямо у него на языке, и слыша, как громко и откровенно пошло застонал Феликс. С безумным наслаждением он стал сосать упругую, налитую плоть, брал полностью, задыхаясь от волн мягкого, но крепкого аромата, которым омега невольно стал охлёстывать его, словно подгоняя. Но это было так приятно, что он с наслаждением купался в этих волнах, содрогаясь от возбуждения. Он отдавался этому запаху, тискал бёдра Ликса, забирал его раз за разом в плен своего рта, сосал так, как учили, как знал, что любит Чонин, как любил сам. Ласкал языком, останавливался, чтобы втянуть в рот упругие яички, а потом снова и снова насаживался до горла, чтобы услышать божественные, яростные, паточно сладкие стоны своего омеги. — А!.. А-а-х! Да! Да-а-а! Ча!.. Ни!.. Да-а-аааа… Феликс почти взвизгнул, когда кончал ему в рот, а он жадно глотал его семя — невыносимо приятное, ароматное, горячее, вкусное настолько, что он бы пил и пил его, лишь бы не кончалось… Обессиленный, Феликс лежал распластанным на Чонине, который тоже, ослабев, лишь медленно моргал и беспрестанно облизывал губы. Бета поглаживал своего мужа по голому животу, размазывая пальцами то, что на нём оставил Чан, но, кажется, даже не понимал этого. Очевидно, глядя на эти игрища альфы и омеги, он тоже кончил и сейчас едва переводил дух. Чонин был всё ещё в одежде, и это было просто невыносимо. Чан быстро приподнял с него Феликса и, перевернув того на живот, ловко уложил рядом, а сам склонился над бетой. Тот ответил на его пытливый жадный взгляд своим — жарким, влажным, кажется, даже восхищённым — и Чан, конечно, напал на него, стиснул в руках, приподнимая, целуя несдержанно, почти грубо, выкусывая из этих его истерзанных губ отчаянный терпкий вкус. В ответ Чонин так же крепко обнял его, повалился на спину, увлекая его на себя, и они стали яростно целоваться, тиская друг друга в объятиях, словно дорвавшиеся до еды голодные люди. Их остановил лишь томный долгий стон Феликса: очнувшись, омега приподнялся на локтях и теперь смотрел на них странным долгим взглядом, полным мокрых золотых звёзд. — Как красиво, — снова низким, дрожащим голосом произнёс он, — какие вы… Почему ты одет, Нини? Это было сказано неожиданно капризно, и Чонин тут же потянулся к тесёмкам рубахи, но Чан не дал: слишком горячо бурлила в нём кровь, слишком был он полон жажды, а его прервали — так к лешему эту одежду! И он грубо рванул на Чонине рубаху, а потом, хрипло сопя, стал сдирать с него и штаны с тельником. Феликс, смотревший на это широко открытыми глазами, задышал быстрее и тяжелее, из горла его вырвался низкий полувздох-полустон, когда Чан сдёрнул с Чонина, покорной куколкой вертящегося в его руках, исподники и поднял его на колени перед собой, спиной к своей груди, открывая его взору Феликса и вжимаясь ему в задницу своим накрепко стоящим членом. — Это твой муж, омега, — прорычал он, не сводя огненного взгляда с алого от восторга лица Феликса. — Это твой муж и мой бета! Ты отдашь мне его первым? Или мне взять первым тебя? Словно заворожённый, глядя на них неотрывно, Феликс медленно поднялся и встал так же — на колени. — Меня, — выдохнул он, переводя взгляд с одного на другого, — возьми меня первым, альфа, я так… я так тебя ждал! — Он сорвался на последнем слове на всхлип, и Чонин с Чаном, не сговариваясь, двинулись к нему. Они приникли к выгнувшемуся в их руках омеге с двух сторон, зажимая его между своими телами, и Чан целовал мокрые, жаркие губы Ликса, а Чонин самозабвенно кусал омеге сзади шею и тёр между пальцами горошинки его сосков. Чан мокро облизывал Ликси подбородок и выглаживал языком ключицы, а Чонин целовал его лопатки и медленно проникал сзади пальцами, снова вызывая горячие волны смазки. Феликс послушливо гнулся в их руках, почти кричал, то взвиваясь голосом высоко, то падая им до бархатного урчания; он опустился на четвереньки и послушно выгнулся, когда Чан развернул его к себе спиной и повёл по ней, заставляя принять нужную позу. Он не попытался воспротивиться этой неприличной позе, лишь застонал громче и жалобнее, когда Чан, у которого уже всё лопалось и кипело внутри, выдохнув, стал входить в него. Смазки было много, она обильно текла по ногам и его, и Чана, она заполоняла воздух вокруг уже накрепко смешавшимися ароматами — и Чан, потянув носом, когда вошёл в своего омегу до конца, обострённым нюхом уловил в этой смеси ноту сладкой свежести, которой не было ни у него, ни у Феликса. Он не знал, откуда она, но думать об этом не смог. Его член был полностью в омеге, он взял его, взял своего Ликси! Выгнувшись, он откинул голову и победно, торжествующе зарычал. Победил! Он — победил! Верный ему и его зову, мокрый и дрожащий, этот омега — его омега! — был нанизан на него, покорён им и не мог уже никуда деться! Альфа внутри выл от восторга, пока он с силой, медленно и резко вгонял себя в завоёванное нутро, сжимая без жалости в пальцах влажные бёдра Феликса. А потом, когда вожделение подкатило к горлу и затомило безбожно пах, он зашёлся в бешеной скорости, желая достать омегу до глубины, обтереться о его нутро полностью, довести себя, довести его до того самого края! И вдруг он замер, улавливая странные звуки. Когда он медленно опустил взгляд, его снова пронзила волна возбуждения, нового, сильного, как шторм: Чонин сидел на пятках перед отдающимся ему, альфе, мужем, держал его лицо в своих ладонях и сладко, с влажными чмоканьями целовал ему губы, успевая ещё и бормотать что-то между этими откровенными и жадными поцелуями. И Чан сквозь шум в ушах от собственного возбуждения расслышал: — …альфа, да, альфа… Ликси, наконец-то, да? Наш альфа берёт тебя, тебе хорошо? Хорошо же, малыш? Такие красивые… вы такие сладкие, губы у тебя… Ликси, вкусный, Ликси, мой Ликси, мальчик мой, мокрый… жаркий… такой сладкий… Губы твои — грех, Ликси, мой грех… Я чувствую его, слышишь?.. Я чувствую, как он берёт тебя… А ты… ты… При… приласкаешь меня? Что-то зверски, остро продрало Чана по спине, он вытянул руку, не прекращая вбиваться в упругое, хлюпающее, горячее нутро, вплёл пальцы в растрёпанные кудри Ликса, сжал и потянул, заставляя омегу выгнуться и поднять лицо. — Встань! — хрипло рыкнул он Чонину, который вскинул на него изумлённый, словно испуганный даже взгляд. — Выпрямись, ну же! Он приказывал, да! Он приказывал — и Феликс лишь покорно задышал громче, всхлипывая и не пытаясь вырваться, а Чонин медленно выпрямился. И когда член беты оказался прямо перед лицом Феликса, Чан приказал снова: — Открой рот, Ликси! — и с силой вошёл в омегу. — Открой и соси! — Он нашёл глазами мгновенно потемневший взгляд Чонина и повелительно кивнул. И тот послушно направил себя в открытый рот омеги. — Это… неправильно… — только и смог выстонать Чонин, закатывая глаза, когда Феликс обхватил губами его член и втянул его. — Ликси… Ликси… Мм… Феликс никогда в жизни у него, естественно, не брал. Это было верх бесстыдства, это было настолько невозможно, что Чонину на миг показалось, что он спит. Он мечтал об этом. О, да, как он мечтал! Но даже себе не признавался в этом! Он хотел, чтобы муж когда-нибудь сам сказал, что хочет этого, но, конечно, тот никогда бы не сказал. И даже в течку Чонин и не помышлял о том, чтобы сделать это. Но сейчас, глядя в бездумное, мокрое от слёз, слюны и пота лицо Феликса, который усердно сосал ему, постанывая и судорожно сглатывая, от чего Чонина пробивало почти непереносимо приятными судорогами, он мог лишь тискать волосы омеге да стонать — открыто и громко, бессовестно, пошло… У него пробивало от паха по спине и к затылку, когда Ликс давился и на миг выпускал его, а потом снова ловил губами, словно на самом деле жаждал этого не меньше его самого, и он осознавал, что это — самое приятное, что когда-либо он испытывал в своей жизни. Брать Феликса вот так, вместе с Чаном, с двух сторон, заставляя служить им, приносить им удовольствие и в то же время удовлетворяя его самого сверх меры, — это было так ново и так сладко! Чонин смотрел на мужа и понимал, что этот охаживающий его ртом Феликс —самое прекрасное зрелище из всех виденных им в жизни, что этот омега — свет его очей, что он, Чонин, никогда больше не сможет смотреть на него сердито или зло: Ликси — счастье, просто — само Чониново счастье! И губы его, так пошло, так откровенно и жадно берущие Чонина, — самые сладкие и желанные губы на свете. Он дёрнулся, не желая кончать Феликсу в рот, склонился к его лицу и стал жадно вылизывать его, ощущая, как ускоряется Чан, толкающийся в Ликса с хриплыми вскриками. Феликс отзывался на каждое Чаново движение низкими горловыми стонами, а когда Чонин жадно толкнулся ему в рот языком, открыл его, подставляя, вываливая свой язык, который бета тут же втянул и стал посасывать. Все ощущения Чонина были обострены до предела, и это было просто потрясающе! А потом Чан вырвал Ликси из его рук, повалил на живот, вдавил руками в покрывало, заставляя лечь на него грудью и поднять выше задницу, и, яростно зарычав, стал вколачиваться в омегу вот так, сверху, грубо, жёстко, по яйца. Чонин опустил руку себе на член и, глядя на всё это, начал яростно дрочить, ощущая, что кончит в этот раз особенно жарко. Так и было: они кончили вместе с Чаном, тот натянул Ликси на себя с силой и закричал в голос: — Да! Да! О-о… Да-а! Чонин выгнулся, кончая себе в кулак и не смея оторвать взгляда от фигуры альфы, сотрясаемой дрожью вожделенного финала. — Да… — прошептал Чонин, потрясённый, растерянный, счастливый до слёз. — Да… люблю… я люблю… только вы… — Люблю… — услышал он глухим рокотом. — Люблю… — едва слышно откликнулось мягким и нежным. — Мои… — то ли сказал, то ли подумал Чонин — и неожиданно провалился в тёплую мягкую тьму, совершенно от этого счастливый.

***

Чан никак не мог остановиться… Он хотел, правда, понимал, что уже бы и пора — но не мог. Они не давали. Мокрые, взмыленные, горячие, распалённые его и собственной страстью, они стонали под ним так, что он сходил с ума снова и снова. Он позволил Чонину разделить с ним его первый раз с Феликсом, но потом брал омегу только в одиночку, требуя от измотанного беты лишь смотреть или целовать стонущему Феликсу губы и грудь, а сам вбивал покорное омежье тело в одеяло, самозабвенно рычал и стискивал в руках бёдра или лодыжки Ликси и пожирал взглядом целующихся любовников или восхищение и усталость на лице Чонина. Феликс пьянил его, как дурная брага: он не был в силах отпустить его, он почти силой отрывал себя от покорно гнущегося в руках тела, от мутного, полного таинственных зарниц взгляда, от настырно зовущих его губ, от его вкуса, остающегося на языке, в горле, в груди, в сердце. Он сжимал его до хруста, послушно отзывался на любой его призыв — и не знал усталости, когда снова и снова брал его. Наполнив собой омегу, он ощущал, как внутренний альфа начинал сыто урчать, а в душе всё было умиротворено: долг исполнен, омега залит семенем и лежит, не может пошевелиться от усталости. Однако это желанное ощущение длилось недолго: взгляд его падал на молочные бёдра Чонина, на тёмные кружочки его сосков, на его широкие плечи или бессильно опущенные вдоль тела руки, на его приоткрытые губы и длинные, сонно сомкнутые ресницы — и всё по новой занималось в нём пожаром. Он наваливался на своего бету, задирал ему колени к плечам и, несмотря на слабые и жалкие постанывания полусонного любовника, начинал его вылизывать, готовя снова и снова для себя. Чонина он трахал мягче, вжимал его в себя, обхватывал за шею и плечи и входил с оттяжкой, глубоко, ощущая, как узко там внутри, как там горячо, как скользит его член в Чонине по Феликсовой смазке, которой он обильно пользовался, чтобы не порвать своего бету. Это было упоительно, так что ускорялся он лишь перед самым концом, когда Чонин уже содрогался в его руках, выплёскиваясь ему в кулак или просто, не касаясь себя, на покрывало. Тогда Чан отпускал себя и догонялся так, как хотел, как мог, как жаждал, казалось, всегда. Именно в них, внутри них, он ощущал себя полноценным, настоящим, правильным альфой. И лишь иногда, когда чуть светлело у него в голове, он осознавал, что истерзал их донельзя. Вернее, они с Феликсом истерзали Чонина. Тот в конце концов не выходил уже из сонного, изморенного состояния, и они уже не трогали его, впиваясь друг в друга: Феликс в жару своей всё никак не спадавшей течки, Чан — в пылу обуревавших его желаний, которым не было конца. Однако через три дня он как-то внезапно словно очнулся. Будто холодом прошло ему по жилам: он распахнул глаза, выбивая себя из какого-то очередного невнятного сна, и попытался сесть. Но Феликс тут же недовольно замурлыкал: он лежал справа от Чана, ниже его, прижимаясь к его бедру и упираясь макушкой ему в подмышку. А Чонин, лежавший с другой стороны, что-то невнятно простонал и тоже подвинулся к нему ближе, словно ловя его ускользающее тепло. Чан быстро осмотрел их: целы, лишь покрыты его засосами, всё в порядке. Тогда он осторожно выпростался из-под Феликса, бережно отодвинул Чонина, развернулся и уставился на них, осматривая внимательнее. Они были оба растрёпаны, грязны до ужаса — все покрыты их общим смешанным семенем, потёками слюны. Они пахли тяжко и сладко — так, что у Чана снова затяжелело в паху. Но что-то внутри язвило его, не давало даже и думать о том, чтобы снова заняться с кем-то из них любовью. Он чуть нахмурился, вдруг заметив, как выпирают у Чонина рёбра, перевёл взгляд на Ликса — и тут же чуть не завыл: личико любимого было обострено, словно измотано долгими скитаниями. «Я замучил их до полусмерти! — яростно взвыл внутри альфа. — Я ужасный! Я мерзкое похотливое животное! Мои сладкие птички так бледны и худы! Отвратительный альфа!» Он быстро поднялся, едва сполоснулся на лёгком утреннем морозце в кадке во дворе, и быстро пошёл разжигать печь. Пока он ладил жирный сытник, пока жарил наскоро сварганенные пирожки с луком, пока варил полезное питьё из шиповника и сушёной малины, они там, в их гнезде, не то что не проснулись — даже, казалось, и не шелохнулись без него. Укрытые его заботливой рукой, они прижимались друг к другу и сопели почти одинаково. Он какое-то время с болезненной нежностью рассматривал их, и подрагивал большой поднос в его руках: он забыл о нём, так и держал, не в силах отвести взгляда от своих любимых омеги и беты. Но потом носик Феликса задвигался, он потянулся и открыл глаза. Чан улыбнулся ему, и сердце его подпрыгнуло и заколотилось в радости, когда в ответ Ликси просиял улыбкой. Чан засуетился, они едва смогли разбудить вяло отбрыкивающегося от них Чонина — и сели вокруг подноса есть, прямо там, в гнезде, решив, что до кухни идти далеко. Как они уминали то, что принёс Чан! Он едва не плакал от умиления, глядя на то, как быстро, закрыв глаза от наслаждения, жуёт Феликс кусочки зайчатины, как шумно схлёбывает он с ложки жирный отвар, как громко втягивает в себя лапшу Чонин и как сладко щурятся его лисьи глаза, масляно блестя от удовольствия. — Ты готовишь лучше меня! — решительно сказал ему Феликс, когда, съев всё, что дал ему Чан, улёгся на подушки и, внезапно вспомнив об омежьей стыдливости, прикрылся одеялом, хотя ел до этого спокойно, будучи совершенно голым. — О, нет, — засмеялся Чан, — это вот умею, а такие пироги, как ты, да сырники, да творог или сыры — нет, конечно. Да и вообще готовить не очень у меня получалось там… Он замялся и досадливо поморщился. Воспоминания о питомнике чёрной копотью вспылили где-то в глубине души. Но Чонин вдруг придвинулся и обнял его. — Ты самый лучший, Чани, — тихо сказал он, повёл рукой по волосам Чана, огладил ему шею и крепко обнял. — Я не могу отпустить тебя… — Никто не отпустит никого никуда, — тут же откликнулся сердито Феликс, — что за глупости? — Да… Да, Ликси, конечно. Чан значительно посмотрел на Чонина и едва заметно покачал головой. Чонин вздохнул и кивнул. Ладно. Обо всём, что случилось в конторе у пекарни, они расскажут омеге позже.

***

Глаза Минхо смотрели задумчиво, когда он почти откровенно оценочно оглядывал дом Янов. Чан смущённо фыркнул и чуть подтолкнул его к порогу. — Иди, иди, чего встал? Там уж ждут, там стынет жаркое, Ли… господин Феликс приготовил. Зачем ты вообще вышел, холодно! — Он снова подтолкнул упрямо хмурящегося бету обратно к крыльцу, с которого тот зачем-то вышел к Чану, убиравшему угольки костра, на котором они коптили мясо к праздничному ужину в честь именин Чонина. Минхо на это шикнул и нахмурился сильнее. — А что же, — тихо сказал он, пристально глядя Чану в глаза, — в постель тебя свою хозяева позвали, а за стол с гостями не сажают? Чан нетерпеливо выдохнул. — Я же сказал: сейчас приду! — Он покачал головой. — Доделаю — и приду, тебе же сказано было! Ты такой красивый, Ли Минхо, так отчего же такой… — Он пожевал губами. Слово «злой» не очень подходило, а каким его заменить, он не мог придумать. — Чан, — тихо сказал Минхо, — ты ведь подумал? Моё предложение в силе. Я понимаю, что они задурили тебе голову, что они могли всё, что угодно и сказать, и пообещать, но ты… Ты уверен, что им верить можно? Чан тепло улыбнулся и почувствовал, что счастье мягко распирает ему грудь. Этот бета заботится о нём… Есть ещё один человек, кроме его любимых, кто так заботится о нём! И ему тоже захотелось позаботиться о Минхо. Он осторожно привлёк напряжённого бету к себе и прошептал ему: — Прошу, подумай теперь о себе, Хо-я. Ты должен быть счастливым, как счастлив я. — Минхо напрягся сильнее в его руках, но он не отпустил, продолжив проникновенно: — Я люблю их, Хо-я, я так их люблю, что всем готов пожертвовать ради них. Жизнью самой. — А они? — пробухтел ему в плечо Минхо. — На что они готовы ради тебя? — Не знаю, — счастливо выдохнул Чан. — Но думаю, что они тоже любят меня. Он услышал, как тяжело вздохнул Минхо, а потом вдруг оттолкнул его и встряхнулся, как недовольный котик. — Любят, так и ревнуют небось, — недовольно сказал он, — а ты обниматься лезешь. Смотри, как бы не взревновали тебя твои хозяева. Беды не оберёшься. Ладно. Доделывай и приходи. Поговорим предметно. — Погоди… — Чан в нерешительности положил руку ему на плечо. — Мы с Нин… мхм… Мы с господином Чонином… — Минхо снова, уже громче и откровеннее, фыркнул, но Чан упрямо продолжил: — Да, с господином Чонином пока ничего не говорили господину Феликсу. У него же только-только омежье время кончилось, ещё и не до конца. Так что ты погоди со своими разговорами, ладно? Давай сегодня вы просто с господином Джисоном будете гостями — добрыми и беззаботными. Пусть будет просто праздник, ладно? Минхо смотрел на него тяжёлым взглядом, потом он сощурился и досадливо хмыкнул, пожал плечами, и, так ничего и не ответив, пошёл на крыльцо. Чан проводил его взглядом и снова склонился, заметая угольки в большой совок. В доме слышались весёлые голоса Джисона и Чонина, стук посуды, оттуда доносились вкусные ароматы — и Чан вдруг снова почувствовал себя совершенно счастливым. — Хорошо… — прошептал он и тихонько засмеялся. — Как же… Тьма накрыла его внезапно, она подкралась, прячась в предательски дующем в другую сторону ветре, она накрыла его удушливым, затягивающим на горле петлю ароматом кисло-горькой цветочной прели, отдающей издали дикой розой, блеснула торжествующе злобным взглядом и прошептала в смыкающееся сознание: — Я же говорил, что ты шлюха… Нового нашёл и обнимаешься, да, сучий альфа… Ну, ничего… теперь ты, наконец-то, мой…