Третий нужный (18+)

Феликс Ян… Да, он, наверно, прежде всего интересовал Минхо. Омега. Ненавистный род, который столько всего сделал Минхо, что ненависть к нему стала естественным его состоянием. Единственно правильным, как он считал почти всю, наверно, свою жизнь. Был, конечно, папа, милый добрый папа, который умер, так и не справившись с горем от потери отца, через два года после трагической гибели беты Ли Донсу от рук грабителей на большой дороге. Папа — да, был лучшим и единственным омегой, к которому Минхо испытывал любовь. Папа любил Минхо больше, чем троих своих старших сыновей-омег. — В тебе нет их звериного начала, — как-то тихо сказал он ему, гладя по волосам перед сном. — Ты этого пока не понимаешь, малыш, но ты в сто раз лучше нас всех тут вместе взятых. Пожалуйста, будь хорошим человеком и никогда никого не обижай. Папа думал, что Минхо, которому было тогда десять лет, ничего не понимает и ничего не запомнит. Но Минхо запоминал всё. И видел очень многое. И понимал тоже. Так, он быстро понял, что с братьями у него ничего доброго не выйдет. Едва дождался шестнадцатилетия и свалил из дома по-быстрому, чтобы не натворить дел. То самое звериное начало, о котором говорил папа, он видел в них слишком явно и слишком часто, чтобы мириться с ними под одной, пусть и родной, крышей. Они посмеялись вслед ему и сказали, что ничего он из отцовского и папиного наследства не получит. Но ему это было не страшно. Он был умным, умел читать, писать и считать, неплохо «видел» людей и умел улыбаться так, что все вокруг таяли от его улыбки. А умел и не улыбаться. И смотреть таким взглядом, что омеги текли и валились к его ногам, а беты смущённо краснели и отворачивались, стыдливо пожимая плечами и чувствуя, что готовы отдаться ему. Это было правдой, это глупо было отрицать: Ли Минхо умел пользоваться всем, чем одарила его природа. Но предпочитал всё же внутренние качества и умения, которыми быстро наградила его тяжёлая трудовая жизнь. Он ошибался в людях редко, но однажды такая ошибка — а вернее, неоправданное промедление — чуть не стоили ему жизни. И его спас альфа. Альф он вообще как людей-то до встречи с Чаном не рассматривал. Так, бросовый расходник, материал, с которым приходилось сталкиваться. Не способные постоять за себя звери, которым боги дали невероятные силы — и они проигрывали всем, с кем встречались, потому что не могли этими силами пользоваться. Если они не ценили себя — почему их должен был ценить он? Это было глупо и опасно. Но ещё глупее и опаснее оказалось проникнуться симпатией, глубоким и светлым сочувствием к одному из этих зверей. Чан был другим. Сразу, с первого взгляда на него, Минхо понял, что Чан не выживет в том доме. Слишком честный и упёртый, славный и гордый. И злой. То есть озлобленный. Он зажимался, он смотрел косо, дико, но стоило Минхо пару раз проявить к нему банальное внимание, сочувствие, пару раз небрежно, мимоходом приласкать, как глаза альфы начали смотреть на него совсем иначе: они открывались широко, светились радостью и на щеке Чана от тёплой улыбки появлялась ямочка. Как можно было мучить его — такого? И Минхо с новой силой возненавидел братьев Мун, у которых весьма спокойно работал до этого и отлично зарабатывал. Они были жестокими, их забавы редко обходились без распростёртых на земле обессиленных альфьих тел, которые потом вывозили и девали куда-то, но Минхо старательно смотрел на это сквозь пальцы. Так было бы и с Чаном, если бы братья не совершили фатальную ошибку: поручили присматривать за своей комнатной зверюшкой именно Минхо. Оказали, так сказать, доверие. Нет, Минхо не влюбился. Но почувствовал всю силу такого выражения, как «сопереживание обездоленному». Чан не был слабым. Он не был зверем. Он был несчастным существом, которое противилось изо всех сил — и давало отпор. Минхо не мог не начать его уважать. А потом Чан его спас, прикрыл собой, отказался убивать, хотя сам был в безвыходной ситуации. И Минхо пропал. Долгие два года он искал Чана. Он задействовал все имеющиеся у него невеликие, конечно, силы. Ни монеты не потратил он на себя из тех денег, что дали ему братья в качестве отступного — всё было только для выкупа за Чана. Он знал, что альфа жив, что с каким-то случайным, оседлым торговцем его забрали, но не так чтобы далеко, так как залётные в Большом Ярге не были в чести, дел с ним, особенно работорговлю, никто не вёл. Минхо объездил все пригороды Большого Ярга, был в Чёрной Долине, куда свозили непокорных для работы на рудниках, был в приморском Оселе, где расспрашивал, не продавали ли кому чудесной красы альфу с ямочками на щеках. Потому снова вернулся к поискам по небольшим городкам у Пригорья. И в седьмом по счёту таком городке, уютно примостившемся в верховьях Предгорья, в трёх сотнях миль от Ярга, он нашёл Чана. Другое дело — почему он там задержался, в этом городке, когда, обойдя все рынки, никого не нашёл. Минхо собирался уехать, честно! Но… но… Но. Хан Джисон был омегой. И это сразу было плохо. Минхо был уверен, что никогда в жизни не посмотрит в сторону омеги больше. Он собирался найти Чана и забыть о Тоннее, скрывшись от прошлой жизни в Заливии. Там он хотел освободить альфу, отпустить его на все четыре стороны, отдав часть оставшихся денег, а самому найти там же, в этой свободной и прекрасной стране, какого-нибудь разумного доброго бету-нижнего и жить с ним до конца своих дней, работая в какой-нибудь небольшой конторке. В частные дома в услужение он больше ни ногой, а за бумагами — почему нет? Опыт у него был, ум и способности — тоже. Но потом он увидел румяные пухлые щёчки и огромные, чистые, блестящие неутомимой жизненной силой глаза одного ушлого омеги, который пришёл в контору к господину Мину, куда Минхо нанялся помощником управляющего на два месяца, чтобы осмотреться здесь, в Кароти, и подзаработать на дальнейшую дорогу. Увидел — и замер, не в силах оторвать взгляда от ровных белых зубок, выгнутых ресниц и дерзкого блеска в этих самых глазах. Джисон был… Он был таким… Он был самым светлым, радостным и живым существом из всех, кого только знал Минхо. Он был тёплым и добрым, но при этом был востёр на язык и дерзко смеялся в ответ на смущённое бурчание, на которое только и был способен Минхо, когда этот невозможный омега оказывался рядом. Джисон тянул и тянул к Минхо свои руки, трогал бету без спросу, заигрывал явно, открыто — и при этом ни капли развращённости, пошлости или похоти не было в этих его заигрываниях. Джисон хотел его себе — и показывал это ему. Честно и прямо показывал. А Минхо впервые в жизни трусил. Он быстро признался себе в том, что, если у Джисона всё сладится, то ему несдобровать. Он, Минхо, забьёт на поиски Чана, на Заливию, на все свои вольные и гордые планы. Он поддастся этой проворной белочке и позволит ей утащить себя в своё гнездо как орех. Разгрызть, достать мякотку — и выбросить к лешему жёсткую скорлупу, которую Минхо наращивал долгими трудными годами. Этого нельзя было допустить. Чан ждал его, Минхо был в этом уверен. Вернее, он убедил себя в этом — и это помогало ему упорно следовать всё дальше в своих поисках. Джисон ему мешал — так он думал. Оставаясь один в небольшом домике, который он снял неподалёку от конторы, Минхо твёрдо решал, что на следующей же неделе возьмёт расчёт — и уедет. И даже прощаться с неугомонным омегой не пойдёт. И ни разу не обернётся на это город — очередное разочарование в его жизни, не более! Но потом он снова видел белозубую улыбку и сверкающие радостью при его приближении глаза, слышал озорной смех и резкий звонкий голос — и застывал мухой в меду: — ни двинуться, ни пошевелиться — а так сладко… А потом он увидел Чана. И опять же! Он ведь сначала отказался идти за Джисоном в контору к Ян Чонину. — Зачем ещё? — недовольно бормотал он. — Ещё увидит кто, что я у конкурентов сижу во дворе… — Да мне только накладные забрать да поговорить о новых заказах, честное слово! Это недолго, Минхо-щи! Ну, слушай… — Глаза Джисона сияли лаской, и Минхо чувствовал, как тает внутри него, снова тает привычный холод, поддаваясь этому взгляду. — Приходи через часик — и я тебя в такую лавку отведу! Там такое молоко, что пальчики оближешь! А творогу лучше ты и не видел никогда! Чёртова белка отлично знал, чем заманивать Минхо! Сам бета всегда злился, когда его сравнивали с котиком, но обожал и кошек, и молоко. И сметану. И творог. В общем, неважно всё это! Он пришёл, как и просил Джисон. Пришёл — и встретил того, кого бился-искал всё это время! Однако оказалось — и Минхо никак не мог этого понять — что Чану не нужна была свобода! Чану! Его Чану, который, тяжко ворочая налитыми кровью глазами, цедил когда-то сквозь разбитые губы, что всё бы отдал за право задушить проклятых омег — и сгинуть, сдохнуть, лишь бы получить свободу от них! Чану, который ненавидел своё рабство до зубовного скрежета и по-настоящему чуть не отдал жизнь, лишь бы не покориться! А теперь… — Я стал рабом, но я счастлив, Минхо. Я сейчас так счастлив… Минхо не поверил. Он был уверен, что Чан находится под влиянием омеги Яна, мужа этого самого хитреца с лисьими глазами, Ян Чонина. Минхо сразу понял, что эти двое пользуют его Чана вместе, что они оба его любовники. И это было так ужасно, так отвратительно, что Минхо решил все силы приложить, чтобы вызволить Чана из этого, самого унизительного плена — плена его собственной слепоты! Бедный альфа влюбился в них, а они, мерзавцы, пудрят ему мозги, а сами просто, видимо, развлекаться хотят! А может, как и другие, собираются заиметь от него детей — и вышвырнуть обратно! И почему Чан этого не понимает, Минхо было совершенно неясно! Он ушёл из конторы Чонина в полной убеждённости, что так и есть, что спасать Чана надо будет не только от его хозяев — от него самого тоже! Но потом пришёл Джисон и пригласил его на именины Чонина, с которым был очень дружен. И так тепло он говорил о них — этих супругах Ян — что Минхо смутился. Джисон точно не был треплом, он никогда не делал поспешных выводов, он неплохо разбирался в людях. А тут… — Они самые добрые и светлые люди, кого я только знаю, — страстно сказал он Минхо, — поверь, они никогда не обидят… — Он замялся. — Никого не обидят! Их все уважают у нас, все даже жалеют: у них нет детей пока, был один из приёмника, бета, но дорос до праволетия и ушёл. Они так страдали! Все были уверены, что он будет им в старости опорой — но нет, ушёл. Сам-то мальчишка мало кому нравился: себе на уме, жестковатый и сухой, но они души в нём не чаяли, особенно Феликс. И вот с тех пор — никого. Они… — Глаза Джисона молили Минхо о чём-то, только тот, растерянный таким внезапным заступничеством этого гордого и дерзкого омеги за своего хозяина и друга, не мог понять, о чём именно. — Они не обидят никого, кто им стал дорог, Минхо. А-а… Вон оно что. Джисон, милый и славный Джисон всего лишь не хотел, чтобы он, Минхо, забирал Чана и уезжал. Джисон искал свои интересы в этом. Минхо усмехнулся и согласился поехать к Янам. И вот теперь он смотрел на дом Чонина и Феликса, на то, как они ласковы друг с другом, как шутят и улыбаются с Джисоном, как тревожно посматривают во двор, где остался заметать угли Чан и тихо переговариваются о том, что надо уже его звать за стол… И место Чана было не в углу отдельно, нет! Для него поставили такое кресло, как и для всех, причём по левую руку от хозяина дома! Для Минхо это было дико и непонятно, да и Джисон, казалось, был поражён и лишь тихо щурил свои глаза на праздничный прибор, что поставили перед местом, где должен был сесть… раб. Однако и с самого начала, с того, как ласково смотрел на самого Чана Феликс, как ревниво поджимал он губы, когда Чан обращал сияющий какой-то новой, светлой радостью взор в сторону Минхо, как нетерпеливо дёргал его за руку Чонин, когда Чан задержался, чтобы показать Минхо сарай с богатым инструментом — всё это никак не могло уложиться в голове Минхо. И сердце его было в смятении. Он, к своему дикому изумлению, не чувствовал во всём этом фальши. Лжи. Игры. Эти двое… нет, эти трое были искренни: им на самом деле было хорошо друг рядом с другом! Но… Но Минхо мог ошибаться. Да, да! Уже была одна пара, что смогла его обмануть. То есть не то чтобы обмануть — заставить потерять бдительность! И тоже это было связано с альфой, который задел его сердце. А теперь ещё и Джисон смотрит мягко и умоляюще, касается своими пальцами плеча и дышит… так сладко дышит рядом, что у Минхо немного кружится голова… Нет, нет. Всё может быть жестоким обманом. Надо следовать цели. Надо следовать плану! Надо! Ну, пожалуйста…

***

— Чан! — Феликс крикнул это прямо в окно, недовольным, даже сердитым тоном. — Где ты? Хватит там возиться! — Что ж ты так кричишь, милый? — Чуть морщась и смеясь глазами, Чонин походя потёрся носом о макушку омеги и водрузил на стол большую тарелку с нарезанной индейкой, фаршированной кукурузой и грибами. — Сейчас я схожу… — Они милые, правда? — шепнул Джисон пристально следящему за всем этим умилительным зрелищем Минхо и склонился к его уху. — Они искренни с твоим другом, ты же видишь? — Он мне не друг, — упрямо мотнул головой Минхо, — он мой спаситель. Чонин о чём-то добродушно ворчал, накидывая на плечи тёплый плащ, чтобы пойти во двор за Чаном, а Феликс резал на небольшие куски каравай. Отчего-то в сердце Минхо было тепло. Он смотрел и смотрел на всё это: как улыбаются друг другу эти двое, как любовно оглаживает Чонин плечи Феликса, как тот в ответ доверчиво прижимается на миг к нему, когда проходит мимо — и всё больше и больше ему хотелось, чтобы у него в доме было… так же. Тем более, что от Джисона сегодня пахло так нежно и тонко, что Минхо не сомневался: омега специально для него чем-то смочил свои непокорные чуть кудрявые волосы — чтобы Минхо чуял его. И поэтому когда Чонин уже пошёл к двери, Минхо перевёл взгляд на Джисона — и тот замер под этим его взглядом. Феликс как раз отвернулся к окну, высматривая там что-то и отчего-то быстро водя носом по воздуху. И Минхо позволил себе легко провести по щеке моргающего Джисона пальцами и мягко улыбнуться. — Не бойся, — тихо сказал он. — Я, кажется, никуда не еду… По крайней мере, если еду — то только с… И в это время дверь, около которой Чонин возился с сапогами, резко распахнулась, стукнув бету в плечо — и на пороге возник человек, за которым маячил ещё кто-то. Все в комнате замерли, глядя на них. Первый, кто ворвался в дом, был омегой — высоким, вызывающе красивым и чем-то неуловимо похожим на Чонина: тот же узкий разрез глаз, те же высокие скулы и ровный нос… — Джемин? — В полной тишине, что образовалась в комнате, когда дверь открылась, голос Чонина прозвучал резко, почти испуганно. А Феликс вдруг шагнул навстречу вошедшему омеге и громко, рвано выдохнув, спросил: — Где Чан? Лицо вошедшего словно треснуло от злобной, торжествующей улыбки. — А ты прямо в корень зришь, верно, Ликси? — Омега сделал к нему несколько шагов, не обращая внимания на Чонина, который тут же встал рядом с мужем, пытаясь его загородить, но горящие глаза того, кого называли Джемином, сверлили только бледное лицо Феликса. — Где твой любовник, а, Ликси? Где ваш любовник? Не ответив ему, Феликс рванулся было, оттолкнув омегу, к двери, но его остановил насмешливый, напряжённый громкий голос: — Теперь это мой альфа, Феликс. — Джемин повернулся к глядящему на него широко распахнувшимися глазами Чонину и выгнул бровь. — С именинами, братец! Ты не изменил себе и в этот раз. Не сам — но ты сделал мне великолепный подарок в этот день. Я в ответ сделаю тебе свой. Заберу у тебя альфу, который делал из вашей семейки посмешище. Господин Чи! — крикнул он неожиданно громко, и мужчина, который до этого маячил в проёме двери, выступил на свет. — Подтвердите мои права! — Да, да, господа Ян, — суетливо, странно подхихикивая и явно чувствуя себя не в своей тарелке, заговорил бета, в котором Минхо вдруг узнал одного из продавцов живого товара, с которым когда-то говорил на рынке: эту мерзкую похотливую рожу — у него хватило наглости намекнуть Минхо на свои похотливые желания в обмен на сведения об искомом альфе — было не так-то легко забыть. — Господин Ян Джемин изъявил желание выкупить в полное владение альфу Чана. И все издержки на погашение неустойки по вашему контракту, который таким образом не будет мной исполнен, взял на себя. — А мне мой братец, может, по-родственному, ещё и скидочку сделает, верно, Нини? — И Джемин откровенно широко улыбнувшись, подмигнул явно остолбеневшему от такого поворота событий Чонину. — Нет. — Голос Феликс был словно треснувшим, ломким. — Нет. Так не… так нельзя! — Он сорвался на последнем слове на крик. — Так нельзя! Вы обещали нам право выкупить альфу, вы… — Я обещал это, когда не знал, что найдётся на этого порченого альфу такой великолепный покупатель! — возмущённо взмахнув рукой, ответил торговец. — Дело житейской, господин Ян, зачем кричать? Я предоставлю вам право выбрать любого другого альфу из тех… — Нет, не надо, — так же хрипло, как до этого Феликс, сказал Чонин и оттянул, видимо, надавивший ему воротник праздничной белой рубахи. — Скажите, сколько пообещал вам господин Ян. Я перебью цену. Я… — Откуда у тебя деньги, братец? — насмешливо спросил Джемин, и в голосе его послышалась откровенная злоба, а улыбка стала бледнее и жёстче, напоминая уже, скорее оскал. — Я узнал о твоих делах, прежде чем делать свой ход. Все твои деньги сейчас в деле! Забери их — и ты будешь разорён! — Ложь! — твёрдо сказал Чонин. — Всё это враньё, господин Чи. — Он не смотрел на брата, лишь сверлил взглядом торговца, который явно немного растерялся, переводя взгляд с одного Яна на другого. — У меня есть две пекарни и мукомольня, у меня налажено дело. Вы же знаете меня. Я достану деньги, дайте только срок! Перебью цену этого омеги. Неужели вам выгоднее так пренебречь моими интересами в угоду тому, кто живёт далеко и дел здесь не имеет? — Вы деловой человек, господин Ян, — покачал головой Чи, — прежде всего и у вас, и у меня — свои собственные интересы. Ваши деньги под вопросом: всем здесь известно о несчастье, с вами случившимся, о пожарах. А ваш брат предложил за альфу двойную цену — двести полузолотых! Минхо, который внимательно следил за тем, что происходило, услышал, как тихо ахнул рядом Джисон, и сузил глаза. Да… Сумма была огромна, особенно учитывая, за что именно она предлагалась. За эти деньги можно было купить пару отличных шлюх или пяток работяг в аренду на пару лет, наверно… — Откуда же у тебя такие деньги? — медленно поднимая взгляд на брата, негромко, с горечью спросил Чонин. — Откуда, Мин? — А тебе важно? — Джемин гордо вскинул голову. — Ты когда-то сказал мне, братец, что если есть цель, то на это надо тратиться, иначе не добиться! И у меня есть она — эта цель! — Цель сделать меня… — Чонин прервался, туго сглатывав и закрыл глаза. — Зачем, Мин? Оставь этого альфу в покое. Не надо… — Это не тебе теперь решать! — крикнул неожиданно громко и истерично Джемин. — Хватит болтовни! Я пришёл, чтобы Чи отдал тебе договор и забрать своё имущество. — Где мой Чан? — вдруг громко спросил Феликс, словно только что очнувшись. — Где наш альфа? — А нет никакого вашего альфы, братец, — тут же обернулся к нему, хищно улыбаясь, Джемин. — Теперь есть только мой раб. И то, что я сделаю с ним, поверь… — Он глумливо поиграл бровями и сказал тише, но всё ещё весьма слышимо: — …ему точно не понравится. Впрочем… Он снова широко ухмыльнулся, прошёл к накрытому столу, налил себе вина в кружку и сделал глоток, поморщился, с пренебрежением вылил остатки прямо на пол и поставил кружку на стол. — Вино дерьмо, как и всё в твоём доме, Ликси. — Джемин развернулся, сел на стул, повёрнутый к двери, и положил ногу на ногу. — Однако я могу оставить вам пока его — дня на три. Чтобы вы могли попрощаться. Я его уже скрутил, он лежит покорной вещью в моей повозке — как и должно рабу. Но если ты, Феликс Ян, сейчас встанешь при всех передо мной на колени, признаешь, что никогда — слышишь, никогда! — Голос Джемина снова сорвался на визг. — Никогда не любил моего братца-идиота, и будешь умолять меня пощадить твоего любовника, я сделаю это. Отдам тебе его позабавиться напоследок. Пришлю за ним телегу позже. Хочешь? — Джемин! — Голос Чонина был полон гнева и ужаса. — Что ты говоришь?! Как ты смеешь?! Мерзавец, да я тебя… — Ещё одно слово! — выкрикнул высоко и отчаянно Джемин, глядя полными бешенства глазами на Чонина. Но потом голос его упал почти до шёпота. — Ещё одно слово, братишка, и я, не заезжая домой, сдам твоего блядучего альфу городской гвардии как напавшего на омегу! И потребую публичной его казни! Хочешь посмотреть, как вешают твоего любовника, Ян Чонин? Все, включая Минхо, застыли в ужасе — столько ненависти было в этих словах сумасшедше блестящего глазами омеги. А тот медленно перевёл взгляд на Феликса и сощурился, показательно облизываясь. — Ну, Ликси? Наверняка ведь стоял на коленях перед этим альфой, отсасывая ему. Так что — встанешь на колени, чтобы защитить его? М?