Счастье

***

<i>У самого злого человека расцветает лицо, когда ему говорят, что его любят. Стало быть, в этом счастье… Лев Николаевич Толстой</i>       Ночью они курят вместе, стоя у открытого окна на балконе, рассматривая, как в чужих окнах горит свет, слушая звуки ночного города и периодически обмениваясь друг с другом взглядами. Есть в этом нечто невероятное.       Когда солнце уходит за горизонт, окрашивая небо яркими оттенками красного, они курят, но не говорят друг с другом. Они сказали всё, что можно было днём, и теперь позволяют молчание царствовать в квартире и вершить свои законы, благодаря которым раскрываются новые грани человеческих чувств.       Тони стоит в футболке Игоря, курит, стряхивая пыль в дорогую пепельницу и думает о своём. Одновременно обо всём и ни о чём. Вроде бы перед глазами воспоминания о прошедшем дне, какие-то планы на будущее. А вроде бы мысли слишком липкие и несуразные, от чего создать из них цельную картину не получается.       Игорь стоит в футболке Тони, курит, затягиваясь и не выпуская сигарету из рук до тех пор, пока от неё не останется ничего, кроме фильтра. Игорь расслаблен, его мышцы ноют от нагрузки, но ему всё равно хорошо и спокойно. Он прижимается плечом к плечу Тони и крутит в руках сигарету, дорогую и пахучую       Ветер дует им в лицо, ерошит волосы, «гладит» морщины и уносит за собой напряжение, скопившееся за день. Воздух этот «тяжёлый», наполненный жизнедеятельностью города и отравляющий лёгкие, почти как сигареты. Игорь вспоминает воздух Кавказа, такой лёгкий и «свободный». Вдыхаешь его, пропускаешь через себя и ощущаешь эту окрылённость и готовность бунтовать.       Однако кавказский воздух остаётся чуждым для Игоря и Тони, выросших в «грязном» Санкт-Петербурге и привыкших к его духоте, что заполняет и портит лёгкие. Отдыхать на Кавказе хорошо, но вряд ли Игорь и Тони смогли бы там прижиться, пустить «корни» и стать его частью. Нет, им двоим место в родном Санкт-Петербурге. Он их принимает в свои ласковые, душные объятия, как матери своих детей.       Тони и Игорь не обнимают друг друга. Они успели «натискаться» днём, когда усталость не успела подкрасться, укусить за пальцы, а после нагло повиснуть на шее тяжёлыми грузом, как гиря на утопленнике.       Молчание. Во дворе громко гавкает собака. Чьё-то радио снизу играет шансон. Тони затягивается, выпускает изо рта клубы «танцующего» дыма, трётся щекой — как кот — о плечо Игоря и улыбается, широко и тепло.       Игорь сам довольно жмурится, треплет Тони одной рукой по волосам, мокрым от пота, и ничего не говорит.       Шутки будут потом, как и многое другое. Сейчас, стоя на балконе, слушая шум города, глядя друг на друга, Игорь и Тони хотят только одного — молчать. И молчание это не убивает, не давит на виски, не сковывает движения, а дарит нечто невероятное — особенную свободу. Её невозможно найти на Кавказе, дышащим бунтарством.       Эта свобода существует только для Игоря и Тони.       Только для них.

***