Наследный Принц Сяньлэ тире монах по имени Фан Синь

— Сяньлэ сделало пропозицию насчёт тебя. О чём была пропозиция, уточнять не было необходимости, а потому слова эти были произнесены сдавленным, полным печали и горечи голосом, словно говорившему их или его близкому вынесли смертный приговор. Возможно, для любящей матери, чей сын душой лежал к военному делу, предложение помолвки для этого самого сына с иллюзией выбора в самом деле было сродни смерти или, если угодно, убийству. Почему выбор между заключением брака или отклонением предложения каждый сторонний наблюдатель назвал бы иллюзией? Дело было вот в чём. Раньше на месте государства Тунлу был Уюн, сожжённый или стёртый с земли одним богам известно каким проклятьем, о чём ни осталось ни записей, ни свидетелей, ни даже потомков свидетелей, и об истории этой слагали легенды, по ужасу и сказочности превосходящие одна другую. Всё то было слухами и никакой политической важности не имело, однако на территории Тунлу было кое-что более существенное. Недалеко от столицы, среди горных степей, находилась Медная печь — вулкан, извергающийся раз в несколько сотен лет огромным количеством демонической ци и вблизи которого постоянно скапливалась нечисть, сколько бы заклинателей ни посылалось изгнать её и очистить земли. К тому же Тунлу, хотя и не имело явных экономических проблем, не было особенно богатым государством, а потому ходили слухи, что у страны попросту не хватало средств на разрешение проблемы, связанной с Медной печью. А соседним от Тунлу государством, расположенным на центральной равнине, что было намного более выгодным местом, чем раскидистые горные степи, было Сяньлэ. Сяньлэ, не только по сравнению с Тунлу, но и само по себе было впечатляющим государством. Оно славилось своими четырьмя сокровищами: плодородными землями, писанными красавицами, искусством и талантами, драгоценными камнями и металлами. И грехом многие бы посчитали в разговоре о Сяньлэ не упомянуть о Его Высочестве наследном принце. Наследный принц был красив, одарён незаурядным умом и добивался успехов во всём, чего требовало его положение. Государь и государыня души в своём сыне не чаяли и пророчили ему будущее успешного правителя, в чём не было ничего удивительного, однако было ещё кое-что. Нередко в разговорах о Его Высочестве можно было услышать слухи, словно бы принц не был увлечён ни властью, ни богатством, ни прочими благами своего титула и будущего положения и имел взгляды «довольно странные», государственными делами вовсе не интересуясь. Поэтому не было ничего удивительного в том, что политическим браком Его Высочество пытались привлечь к короне. Наоборот, Хуа Чэн находил это несколько забавным. Дело было в том, что Хуа Чэн тоже был принцем, однако имел до того скверный характер, что все наставники скорее рано, чем поздно, от него отказывались, а потому в основном он был предоставлен самому себе. Хуа Чэн был ко многому безразличным, грубым человеком со всей той злостью и язвительностью, на которую были способны юноши с острым умом, в раннем возрасте переросшие свою отвратительную заносчивость и прозренную жестокость к такому же жестокому миру. Если ему что-то нравилось, он лелеял к этому привязанность до последнего, как правило, не отказываясь от своих даже самых незначительных интересов до расцвета собственной юности. Питал ли он страсть к военному делу? Нельзя было сказать наверняка. Однако ему до чего-то безумного нравилось, как кровь вскипала в его венах под звон сходящихся клинков, как порох свербел в носу, как в глазах щипало от поднятой в воздух боем пыли. Он не занимал особенно высокого чина, поскольку по годам не дослужился ещё, однако было очевидно, что будущее генерала для него было не за горами. Кратко и объективно говоря, Хуа Чэн был не самым лучшим претендентом на роль любящего мужа. И именно он должен был вступить в брак с человеком, о чьём имени никто не мог сказать и слова скверного, на сверкающем великолепием, добродетельном и милосердном Его Высочестве Наследном Принце Сяньлэ? Прекрасно. Он должен был выйти замуж за золотую ветвь с яшмовыми листьями, чьё избалованное сердце члена королевской семьи не выдержало бы и одной сардонической улыбки, когда у Хуа Чэна их было припрятано ворох за пазухой? Просто замечательно. Перед отъездом Хуа Чэн поцеловал руку своей матери и настоятельно попросил её не печалиться, напомнив, что расстройство крайне неблагоприятно влияет на её слабое сердце. Государыня, хотя и не могла перестать вытирать впалые, покрытые влагой щёки, худоба которых скорее придавала ей усталый вид, чем умаляла её красоту, влажно рассмеялась и назвала своего сына негодником, прежде чем дать своё благословение. О чём было ранее упомянуто, характер Хуа Чэн имел скверный, а потому принц отказался от сопровождения и велел только Инь Юю, своему приближённому, исполнительному юноше с незапоминающимся лицом и терпимой личностью, покормить Эмина и подготовить для него амуницию. Эмин был отвратительным своенравным конём; северный ветер приручить было легче, чем обуздать его, и Хуа Чэн ценил его за это столь же сильно, сколь и терпеть не мог. Оттого и поразительным было то, как Эмин в этот раз, словно бы впервые проникшись настроением своего хозяина, вёл себя послушно и даже позволил экипировать себя без брыканий. В день отъезда погода стояла тихая, прохладная, несколько не подходящая для конца весны, но приятная. К удивлению своему, всё более и более отдаляясь от дома, Хуа Чэн находил, что на душе его было спокойно. Взгляд его безразлично скользил по проносящимся мимо пейзажам, а сам он выглядел так, словно самому ветру позволял развевать свои волосы, без страсти изредка дёргая Эмина за поводья. Однако при том был в его груди какой-то холод, какое-то совсем слабое раздражение, которое не давало ему полностью в седле расслабиться и стянутыми, расправленными держало его широкие плечи.

***

Сяньлэ, хотя и было расположено недалеко от Тунлу, сильно от него отличалось, о чём приезжий принц знать не хотел, а потому чёрный конь его был направлен сразу ко дворцу, где Хуа Чэна ожидала и оттого безропотно пропустила стража, а после сразу же обратили на себя внимание несколько слуг. — Его Высочество наследный принц Тунлу, — произнёс один из слуг с почтительным глубоким поклоном. — Рады приветствовать вас. Позвольте отвести вашего коня в конюшню? Взглянув на слугу, Хуа Чэн удержался от улыбки и, ощущая какое-то неестественное веселье, безмолвно протянул юноше поводья. — Ваше Высочество, — заговорил второй слуга с тем же глубоким поклоном, что и первый, — соблаговолите сопроводить вас до отведённых вам покоев. В краткой прогулке до упомянутых комнат Хуа Чэн узнал, что столь прохладная встреча была обусловлена отсутствием Его Высочества во дворце и занятостью в данный момент государя и государыни. Было бы превратным сказать, что он испытывал по этому поводу что-то большее, чем чувствовал по дороге в Сяньлэ, однако при том его не покидало чувство, что он должен был находить себя хоть сколько-нибудь оскорблённым. Оставшись наедине с собой, Хуа Чэн осмотрел отведённые ему покои. К его чести будет сказано, что в том странном настроении, в котором он пребывал, ему удалось отметить особенности стиля в интерьере и оценить грамотно расставленное по комнате искусство. В остальном эти покои мало чем отличались от тех, что можно было увидеть во дворце Тунлу, а потому, опустившись на постель и сомкнув веки, Хуа Чэн мог даже на мгновение представить, что возвратился в свою спальню. Почему-то именно сие осознание что-то подняло в груди принца и заставило его распахнуть единственный глаз, чтобы он без определённой эмоции уставился на вышитый золотом белый балдахин. Он водил взглядом по сверкающим на солнце узорам, не обращая внимания на раздражение от слепящего света, и в груди его всё нарастало и нарастало что-то, чему он не мог дать чёткого определения. В конце концов Хуа Чэн не выдержал того, чего не мог описать, вскочил с постели и широким шагом проследовал к двери.

***

Несмотря на соседство, как уже было сказано, Сяньлэ сильно отличалось от Тунлу. Дело было не только в очевидном богатстве или превосходстве армии, и разница бросалась в глаза даже при праздной прогулке. На улицах Сяньлэ было значительно оживлённее, на самом деле, значительно оживлённее даже в обычный день, по сравнению с именинами государыни в Тунлу. Да и сами жители казались более счастливыми, словно большое количество солнечный дней не могло не запечатлеть тепло и радость на их загорелых лицах. В Тунлу же было больше пасмурных дней, чем солнечных. В остальном Сяньлэ мог отличиться разве что своим диалектом, товарами на торговых улицах и особенностью одежд слоя среднего общества. Чем дальше приезжий принц отходил от столицы, тем более перечисленные различия становились незначительными, пока в конце концов он не оказался в бедном районе, который мало чем не был похож на трущобы Тунлу. Но даже это не успокоило Хуа Чэна, а скорее лишь взбаламутило чувства внутри него, сделав их ещё более неприятными. Нежное успокоение своему сердцу Хуа Чэн неожиданно обнаружил в лесу, что обретающей зелену прослойкой расположился между Тунлу и Сяньлэ. У, казалось, бежавшего принца в действительности не было намерения добраться до своего дома, чего, впрочем, ему всё равно не удалось бы сделать пешим ходом, без своего хотя и паршивого, но быстрого коня. Находя тихий лес более живым, чем шумные улицы столицы, Хуа Чэн пробирался всё глубже в объятия молодой листвы, пока дыхание его становилось всё более глубоким, а сапоги поскрипывали под тяжёлым шагом, что становился всё легче и легче. Так принц и добрался до подножия холма, вершина которого была словно снегом покрыта цветущими яблонями. Даже издалека картина показалась Хуа Чэну до того живописной, что без промедлений он принялся взбираться вверх. Меж тем сердце его всё более успокаивалось и даже глаз, привыкнув к тени, не раздражался от редких косых солнечных лучей, пробивающихся сквозь прорехи весенней листвы. Да будет известно, что государыня Тунлу довольно часто посещала храмы некоторых богов и материально поддерживала их не только из государственных средств, но и из собственных накоплений, однако сын её, сколько бы ни сопровождал её в подобных поездках, никогда богам почести не воздавал и колени не преклонял. Более того, принц никогда богами не интересовался и позднее только для общего развития прочитал несколько занимательных свитков про небеса, рассудив, что поверхностных знаний в этой теме ему было вполне достаточно. И хотя государыня не оспаривала умозаключения и принятые решения своего сына, это не исключало того факта, что были и несогласные, а потому в биографии Хуа Чэна была история, как в возрасте десяти лет его выгнали из храма одного из южных богов (прочие детали неизвестны или намеренно скрыты автором). Теперь принц не был столь невежественным сорванцом, каким был в ранние годы своей жизни, однако всё равно замер, сначала удивлённо, увидев среди деревьев на вершине холма человеческую фигуру, а затем, приглядевшись единственным глазом, едва ли не обмер. На небольшой поляне, окружённый цветущими яблонями и пробивающимся сквозь их белые цветы светом солнца, сидел не иначе как бог. Лицо его было нежным, с выражением полного покоя, подобно глади озёрной воды в безветренный день, а волосы жидким золотом струились по плечам в белоснежных даосских одеждах, что сотканы были как будто бы из тех яблоневых лепестков, что при лёгком дуновении ветра стремились овеять божественное видение. Хуа Чэн мог так бы и простоять до скончания вечности, смотря на божество и то ошеломляющее единение с природой, невольным свидетелем которого он стал. Вдруг видение дрогнуло, и уголки губ на прекрасном лице божества приподнялись. — Добрый день, дорогой друг, — произнесло видение. — Что привело тебя сюда? Как человек, впервые переживающий религиозный опыт, Хуа Чэн почувствовал слабость в коленях и лёгкое головокружение от ошеломляющего своим воздействием на чуткое человеческое нутро одухотворения. В тот же момент, отведённый ему на ответ, на принца нахлынуло осознание собственного невежества: он грубо вторгся в божественное существо и вместо того, чтобы немедленно извиниться и удалиться, не мог перестать благоговейно смотреть на приковавший к себе его внимание образ. — Этот недостойный человек приносит свои извинения за нарушенное уединение, — произнёс Хуа Чэн, чувствуя что-то, отдалённо похожее на стыд. — Я лишь искал тихое место… Без дурных умыслов. Улыбка на губах божества стала немного шире, придав его лицу приятное понимающее выражение, словно он прекрасно знал, для чего Хуа Чэн был здесь и принцу даже не нужно было открывать рот, чтобы объясниться. Несмотря на собственную проницательность, божество добродушно ответило: — Тебе не за что извиняться. Если это то место, которое ты искал и ты не погнушаешься моим присутствием, можешь присоединиться ко мне. Сам не зная, на какую из частей предложения отзываясь, Хуа Чэн пробормотал: — Как я могу?.. В тот же момент ноги сами понесли его к божеству, и принцу ничего не оставалось, кроме как с затаённым дыханием опуститься рядом с видением на траву. Если Хуа Чэн и успел подумать, что, приблизившись к божественному, попросту лишится чувств, то он был лишь немногим сильнее удивлён, обнаружив, что, оказавшись с богом лицом к лицу, наоборот, ощутил в душе своей полный покой. Он чувствовал себя таким лёгким, таким свободным, что мог бы воспарить и вознестись, несмотря на то, что никогда самосовершенствованием не занимался, и удерживали его от этого только те приземляющие крупицы реальности, которые остались: мягкая трава под его ладонями, весенний ветер в волосах и пятна солнечного тепла на его коже. Хуа Чэн бы так и сидел, безмолвно, безнадёжно утопая в молитве без слов, если бы божество не повернуло голову в его сторону. — Дорогой друг, ты сказал, что ищешь тихое место, — произнесло божество, не поднимая век, и принцу вдруг нестерпимо захотелось увидеть его глаза под веером золотых ресниц. — На твоей душе неспокойно? От головокружительного облегчения, наполнившего всё его существо, Хуа Чэн захотел вдруг рассмеяться, да сдержался, не испытывая желания выставлять себя в ещё более неприглядном свете, и ответил с неожиданною для себя самого улыбкою: — Я в порядке, гэгэ. Кому бы что ни показалось, Хуа Чэн искренне не хотел показаться грубым, обращаясь столь фамильярно к божеству. Однако, как уже ранее было сказано, был в его жизни случай, когда его выгоняли из храма за ненадлежащее поведение, поэтому… В любом случае, выглядело всё так, будто он совершенно не собирался учиться на собственных ошибках, не так ли? Если Хуа Чэн в самом деле оскорбил этого бога, пусть постигнет его тогда кара небесная, решил он сам, едва ли успев обдумать слетевшие с собственных же уст слова. На большее времени проявившему дерзость принцу не дали: бог перед ним дёрнул бровями и благосклонно наклонил голову, отворачивая её от юноши рядом с собой. — Неподалёку отсюда есть храм? — испытывая если не терпение бога, то свою удачу, спросил Хуа Чэн. Ему уже стоило возжечь несколько палочек благовоний. — Или другое святилище? — Нет, по крайней мере, мне неизвестно, — ответил бог шелестом опадающих яблонь. — Если ты говоришь о горе Тайцан, она довольно далеко отсюда. — Тогда посмею предположить, что гэгэ занимается совершенствованием самостоятельно? — Можно сказать и так. Мог ли этот бог на самом деле быть простым заклинателем? Хуа Чэн отказывался в это верить, в противном случае ему пришлось бы преклонить колени перед этим совершенствующимся; больше он ничего не сказал. И хотя на принца давила тишина дворца, он обнаружил, что не возражал против тишины в этом далёком от шумной столицы удивительным образом не забытом богом месте, однако именно этот бог-который-возможно-был-даосом вновь заговорил: — Уважаемый друг, как я могу к тебе обращаться? Могло ли божество уже знать его имя и лишь забавляться, притворяясь ничего не сведущим смертным? — В семье я третий, так что все зовут меня Сань Лан. — В таком случае меня зовут Фан Синь, — ответил бог, или не распознавая лжи, или вежливо решив на неё не указывать. — Рад познакомиться, гэгэ. Божество медленно повернуло голову в сторону принца, отчего тот заинтересованно приподнял подбородок, и отливающие золотом ресницы наконец дрогнули. На Хуа Чэна посмотрела пара совершенно человеческих, сверкающих от улыбчивого прищура карих глаз. — Ты зовёшь меня гэгэ, — в уголках самых человеческих миндалевидных глаз Фан Синя образовались лучики-морщинки, — Сань Лан, могу я узнать, сколько драгоценных лет тебе исполнилось в этом году? — Сейчас идёт двадцать второй год моей жизни. Фан Синь ничего не ответил, но губ его коснулась улыбка, которая как бы сама за себя говорила: «Замечательный возраст, у тебя, юноша, ещё всё впереди». — Гэгэ, должно быть, старше этого Сань Лана на год-другой, раз так веселится, — произнёс Хуа Чэн, не удержавшись от усмешки; давно его года перестали воспринимать «нежным возрастом». — Сань Лан, мне почти тридцать. — Действительно смешно, гэгэ. Фан Синь приподнял брови, изображая мягкое изумлённо-насмешливое выражение, и смотрел на Хуа Чэна до тех пор, пока тому не осталось ничего, кроме как поражённо вздохнуть: — Боже, прости скудность моего языка… ты выглядишь не старше двадцати восьми. И тогда Фан Синь рассмеялся. Это был тихий, приглушённый улыбкой звук, и глаза Фан Синя почти скрылись за щеками, пока он веселился. А Хуа Чэн лишь смотрел на него, нежно улыбаясь. Ему не хватало мужества признать, что он мог бы делать это — созерцать и преисполняться в своём созерцании — оставшуюся вечность.

***

Находясь в терпеливом ожидании встречи, Хуа Чэн поднял к яблони, в тени которой прятался, руку и сорвал один из её розовых уже вполне созревших плодов. Он покрутил небольшое яблоко в руке, подбросил его и едва уловил, сощурившись от солнца. Вдруг позади принца раздался знакомый ему голос: — Сань Лан. Хуа Чэн обернулся, чтобы увидеть улыбающегося Фан Синя, чей шаг всегда был лёгким и бесшумным, что позволяло ему вот так довольно часто подкрадываться со спины, при том однако никогда не пугая своим неожиданным появлением. — Гэгэ, — на губах Хуа Чэна тотчас появилась счастливая улыбка, и он опустил руку с яблоком вдоль тела, совсем забывая про сорванный плод. — Сегодня ты пришёл раньше обычного, что-то случилось? — Только подумал, что не пристало моему дорогому другу из раза в раз меня дожидаться, — произнёс Фан Синь с мягким упрёком, что было не более, чем поддразниванием. — Сань Лан, ты знаешь, мы могли бы договориться о встрече в более ранний час, если именно так ты хотел провести своё свободное время. Хуа Чэн ухмыльнулся, однако едва ли ему удалось скрыть за лукавым выражением порыв ошеломлённого счастья от услышанного предложения. — Раз гэгэ предлагает, — произнёс он, наклоняясь немного ближе к Фан Синю. — Не говори потом, что я тебе надоел. — Ни в коем случае не буду! Ах, ну какой же ты всё-таки бесстыдник. Хуа Чэн ухмыльнулся шире и поднял руку на уровень лица, чтобы наконец откусить от ранее сорванного плода. Сочный хруст яблока резко наполнил внезапно образовавшуюся тишину, и выражение веселья на лице Фан Синя смягчилось, сменившись чем-то более глубоким и нежным, что заиграло в его счастливых морщинах возле глаз и отчего Хуа Чэн вынужден был откусить яблоко ещё раз, чтобы заполнить свои неуместные мысли громким хрустом. — Сладкое яблоко? — спросил Фан Синь, взгляд его был опущен немногим ниже глаза принца и находился слегка выше его подбородка. Манеры не дали ответить Хуа Чэну с набитым ртом, а потому ему оставалось только кивнуть и безмолвно наблюдать, как Фан Синь протягивает руку к его лицу, кладёт указательный палец под подбородок и большим стирает стекающую с уголка губ принца каплю сока. У Хуа Чэна было едва ли мгновение, чтобы должным образом отреагировать на ласковое прикосновение, которое скорее было больше похоже на заботу материнскую или влюблённую, нежели дружескую, поскольку Фан Синь быстро убрал руку и весело ухмыльнулся, отворачиваясь к лесу. — Кхм, Сань Лан, итак… — произнёс он с едва заметной торопливостью, — я голоден. Не хочешь отправиться вместе со мной в святилище и составить мне компанию за обедом? — Этот Сань Лан почтёт за честь, гэгэ, — ответил Хуа Чэн, наконец справившись с яблоком. С прибытия Хуа Чэна в Сяньлэ минуло полтора месяца, и яблони отцвели, на месте цветов появились плоды, уже довольно сладкие, как выяснил принц, и лес, распустившись зеленью, набрал густоты, став ещё прекраснее прежнего. Хуа Чэн за прошедшее время заимел привычку сбегать, что на самом деле не являлось побегом, из дворца и видеться с Фан Синем на месте их первой случайной встречи. Свидания их в основном состояли из лесных прогулок, полных приятных и увлекательных разговоров, а также редких путешествий в самую глубину леса, до маленького святилища, спрятавшегося среди деревьев. Это был ветхий, почти смехотворно маленький храм, в котором никогда никому не поклонялись или поклонялись так давно, что не осталось ни одного следа от присутствия прихожан. Каждая вторая доска в этом храме скрипела, и вид его оставался обветшалым, сколько бы, как говорил Фан Синь и как, удостоенный случаем помочь с ремонтом, убедился Хуа Чэн, здание не подвергалось реставрационным изменениям. Внутри святилище выглядело не многим лучше, сплошь заставленное вещами разной значимости, объединённые лишь тем, что фактической ценности они никакой не имели, и со скудным убранством в виде скромного места для готовки, алтаря, который использовали как полку для хранения еды, и циновки, которая выполняла роль постели. Хуа Чэн не был привыкшим к подобным условиям, по скромности уступающим большинству бедных казарм, однако при всём при этом находил святилище местом намного более уютным, чем сверкающий золотом дворец, и был безмерно счастлив иметь возможность проводить время в доме Фан Синя, который, казалось, не чувствовал неудовлетворения по отношению к условиям своего проживания. В то же время о Его Высочестве Наследном Принце Сяньлэ не было никаких известий. Казалось, никого не смущало, что наследник престола долгое время не объявлялся в столице, и о поведении принца говорили не больше, чем о пасмурных днях или незначительных неудачах в урожае. Создавалось впечатление, что Его Высочество на самом деле был лишь одной из тех вещей, за счёт которых на фоне других государств Сяньлэ повышало свою значимость, словно самое дорогое блюдо, которое всегда было украшением стола и показателем того, насколько хозяева, устроившие приём, были богатыми. А потому тем и удивительнее для Хуа Чэна было известие о прибытии Его Высочества Се Ляня в Сяньлэ. Узнав о приезде своего жениха, Хуа Чэн нашёл себя без движения лежащим в кровати со взглядом, направленным в белый балдахин, в котором принц не мог найти никакого смысла, и сослаться в своём состоянии на бессонную ночь у него не получалось — спалось ему крепко и виделись ему в сновидениях грёзы о солнечных днях в прохладе маленького обветшалого храма глубоко в лесу. Спускаясь в столовую комнату, где, по доложению, Хуа Чэна ожидал его наконец объявившийся жених, Наследный Принц Тунлу, хотя и знал, что не должен был злиться, пребывал в раздосадованном настроении. Ему хотелось не то повысить голос на кого-нибудь из слуг, не то поступить намного более безрассудно и пропустить встречу со своим женихом, сорвавшись к Фан Синю в лес, в тишину и покой маленького уютного храма. Чтобы не поддаться соблазну и не совершить опрометчивых поступков, Хуа Чэну пришлось напомнить себе, для каких целей он прибыл в Сяньлэ, и вспомнить о матери, о её нежной привязанности и беспокойстве о своём недостойном сыне, о её слабом сердце. Она всегда хотела для него только лучшего, всегда поддерживала его решения, даже если иногда не понимала их. Так должен ли был теперь Хуа Чэн отплатить ей тем же? Разве смог бы он настрочить ей письмо, в котором сообщал бы, что счастлив в этом браке не будет? Зал, в который вошёл Хуа Чэн, оказался меньше, чем принц ожидал от помпезности Сяньлэ, однако всё равно был больше, чем предполагает столовая комната для завтрака двух персон, и всё сверкало от тяжести золота на стенах, отражающих проникающий из окна свет. Стоило сопровождающим слугам уйти, и в столовой стало совершенно тихо; Хуа Чэн проследовал к свободному месту за столом под цокот каблуков на собственных сапогах. На другой стороне стола, заполненного множеством яств, сидел его жених, и Хуа Чэну едва удалось удержаться от скепсиса в благопристойном выражении своего лица. Он не понимал, к чему был устроен сей фарс, и на протяжении всего завтрака удерживал себя от смеха большее количество раз, чем можно вообразить в светском обществе. Дело было в том, что Се Лянь вёл себя… Не сказать, что просто не так, как от него ожидал Хуа Чэн, но его поведение нельзя было назвать никаким другим словом, кроме как странным. Он был облачён в дорогие одежды цвета спелой сливы, безусловно красивые, но меж тем создающие атмосферу тяжёлой тайны, совершенно не подходящей к завтраку в сверкающем солнечном зале. На голове принца была причёска, заплетённая настолько великолепно и сверкающая таким количеством украшений, что выглядело это тяжеловесно и безвкусно. А на лице его, о красоте которого сказочные слухи ходили по всем государствам, покоилась серебристая маска, что, без лишних слов, сверкала гравировкой лучшего мастера, которому стоило отдать должное, однако присутствие её только на смех провоцировало, когда Се Лянь неотработанными движениями отодвигал её, чтобы поднести палочки с кусочками еды ко рту. Впрочем, Хуа Чэн был удивлён, но не сильно смущён видом своего жениха, рассудив, что тот был в праве наряжаться, как ему заблагорассудится. Может быть, он перенервничал, и оттого оделся столь интересно, или хотел произвести хорошее впечатление, да до того редко встречал гостей, что не знал, как сделать всё наилучшим образом, Хуа Чэна это в любом случае не волновало. Что поразило его более всего прочего, так это поведение Се Ляня. Его Высочество наследный принц Сяньлэ был известен своим добрым нравом и смехотворным в глазах старшего поколения стремлением просто помогать людям, однако то, как он себя вёл, было далеко от того возвышенного образа, каким рисовали его горожане. На протяжении всего завтрака Се Лянь держался с высокомерной прохладой и отстранённостью, какой обладали только люди исключительно богатые и те, что не были обременены вопросом своего положения, а потому и не заморачивались насчёт репутации и не стремились заводить с кем бы то ни было хорошие отношения. К тому же принц постоянно перескакивал с одного диалекта на другой, нередко переходя на язык Уюна, и хотя Хуа Чэн с трудом поспевал за ним, это сложило о нём у его жениха мнение не начитанного и одарённого человека, а довольно нелепого… путешественника, который за время своих странствий выучил слишком много языков, чтобы сохранить умение грамотно разговаривать. Всё более и более разочаровываясь, Хуа Чэн поддержал разговор на несколько праздных тем, а затем, когда речь зашла о помолвке, ему сделалось почти дурно от неправедной злобы и есть оттого совсем не хотелось, поэтому он только разрезал блюда на мелкие кусочки и растаскивал их по посуде, едва ли создавая видимость полноценной трапезы. Когда все политические вопросы были обсуждены, Се Лянь вдруг спросил: — Хорошо ли чувствует себя мой будущий супруг? Забывшись в собственных чувствах, Хуа Чэн не думал, что выглядел недостаточно приятно, а потому подобрался, почувствовав напряжение между собственных лопаток, и поднял взгляд через стол, к безликим глазам-прорезям маски. — Почему Его Высочество считает, что мне нездоровится? — Ты бледен и совсем не притронулся к завтраку, — ответил Се Лянь бесстрастно, словно сделал брезгливое замечание о пятне на воротнике новых одежд. Посмотрев на подвергшиеся линчи блюда со своей стороны, Хуа Чэн медленно вздохнул, стараясь растянуть время для раздумия, и только в этот момент обратил внимание на то, что не чувствовал от Се Ляня никакого запаха. Пользовался ли Его Высочество подавляющим его естественный аромат парфюмом или сам он страдал каким-то недугом? — Не стоит волноваться, Ваше Высочество, — произнёс Хуа Чэн, улыбаясь той улыбкой, от которой совсем не чувствовал веселья. — Достаточно того, что с твоим аппетитом всё в порядке. Се Лянь ничего не ответил и потянулся к своей чарке, неловко приподнимая серебряную маску. На том завтрак можно было считать завершённым.

***

В следующий раз, когда Хуа Чэну удалось увидеться с Фан Синем, принц чувствовал столько радости от встречи с возлюбленным, сколько и печали от неминуемой помолвки с другим, и это немало волновало его. Хуа Чэн знал, что у него ещё было время, пока Се Лянь был в очередном отъезде, и он стремился проводить все свои свободные дни с Фан Синем наедине, чураясь своих тревожных мыслей и игнорируя факт того, что его жених в один из дней всё равно возвратится. Купаясь в крупицах беззаботности, довольно беспечной и безрассудной в таком положении, Хуа Чэн тихо улыбался себе под нос, пока участвовал в приготовлении ужина. Его навыки в кулинарном деле были до того не развиты, что его помощь вряд ли смогла бы сильно испортить или исправить блюдо, однако ему нравился процесс: принимать мелкие поручения от Фан Синя, передавать ему необходимые овощи или столовые приборы, случайно сталкиваться с ним локтями. В конце концов, даже просто наблюдать за Фан Синем, когда он был так сосредоточен на готовке, что превращало его в стихию, приносило Хуа Чэну немало удовольствия. — Это «Фрикадельки непорочности», — торжественно произнёс Фан Синь, туша огонь и демонстрируя содержимое котла. — Поразительно, — ответил Хуа Чэн, заглянув в котёл и увидев несколько десятков белоснежно-очаровательных, гладких и блестящих кругляшей. Не имело значения, что по задумке планировалось приготовить суп. — Изобретательность гэгэ невероятна даже в готовке. Фан Синь с улыбкой отмахнулся от комплимента и затем, уже будучи за столом и передавая Хуа Чэну палочки для еды, спросил: — У Сань Лана неудачный день? Хуа Чэн принял куайцзы и улыбнулся, опустив взгляд к дымящейся миске с фрикадельками. — Я позволил гэгэ заскучать? — ответил он, взглянув на Фан Синя из-под ресниц. — Нет, нет, что ты! Мне только показалось, что Сань Лан задумчив сильнее обычного, и я хотел предложить провести ему спарринг. — Спарринг, — повторил Хуа Чэн, пытаясь палочками поймать бегающие по миске скользкие комочки. — Надеюсь, гэгэ будет милостив и пощадит этого Сань Лана. Поймав-таки одну из фрикаделек, он отправил её в рот и проглотил, а через мгновение улыбнулся: — Замечательно. Затем, справившись с ещё одной фрикаделькой, добавил: — Возможно, немного пресновато. — Спасибо, я запомню, — ответил Фан Синь. Его взгляд был сверкающим.

***

С того дня недалеко от святилища глубоко в лесу, среди круглый год красных клёнов, спарринги стали регулярным делом. Это помогало принцу выпустить пар и отвлечься от тягостных мыслей, а также поддерживало его форму и способствовало оттачиванию навыков боевых искусств. Помимо прочего… Хуа Чэна нельзя было назвать человеком набожным. Он не стремился к небесам и никогда ни о чём их не просил, поскольку всего в своей жизни добился собственным умом (не исключая хитрости) и силой (порою грубою). Однако он мог представить себя за молитвой, на коленях и зажигая благовония, перед одним богом боевых искусств, если бы тот не был смертным совершенствующимся даосом, совершенно к небесам не причастным. Впервые согласившись на спарринг, Хуа Чэн ничего особенного не ожидал и предположил, что то будет расслабленное времяпровождение в приятной компании с редким обменом ударами, более частым весёлым смехом и постоянным тесным контактом двух тел — довольно заманчивая, соблазнительная перспектива для сближения. Взгляды принца резко переменились, когда он в буквальном смысле обнаружил себя поваленным спиною на землю— …голова его ещё кружилась от внезапного падения, а глаз был направлен в чистое голубое-голубое небо, пока вместо него в следующий момент не появилось взволнованное лицо Фан Синя. — Сань Лан, — отчитал тот, предлагая руку. — Мешок с редисом группируется лучше. Более чем ошеломлённый, Хуа Чэн ухватился за протянутую руку, приподнялся и дёрнул Фан Синя на себя. Изначально он вознамеривался заглушить позор своего поражения неожиданной атакой, однако произошло несколько перекатываний, и он вновь оказался прижат к земле — к его чести, в этот раз грудью, и тесный контакт щеки с мягкой травой позволил ему полностью прочувствовать превосходство мастерства другого мужчины над его собственным. — Сань Лан играет подло, — заметил Фан Синь, явно улыбаясь, что было слышно по его голосу. Он даже не запыхался. — Гэгэ обещал пощадить меня, — ответил Хуа Чэн, глубоко вздохнув. — Я не думал, что Сань Лан будет столь беспечен! Хуа Чэн ухмыльнулся, совершенно беспечный и ни сколько не уязвлённый, в нагретую солнцем траву. Кто бы ещё мог отчитывать его, сидя на нём верхом, в совершенно не подобающей принцу с кем бы то ни было, кроме его будущего супруга, позе? Хуа Чэн был так, так глубоко влюблён в него.

***

В первую и единственную встречу с Се Лянем Хуа Чэн был извещён своим будущим супругом о том, что тот вновь намерен был покинуть Сяньлэ и планировал вернуться к Празднику Середины Осени, пообещав окончательно расправиться со всеми делами и по возвращении претворить планы о помолвке в жизнь. Времени было предостаточно, чтобы принять какое бы то ни было решение, однако Хуа Чэн, осознавая очевидную глупость собственных действий, откладывал размышления так долго, как только мог. Его дилемма казалась ему неразрешимой, и пока он впервые в жизни желал, чтобы всё разрешилось как-нибудь само собой, ситуация становилась хуже. Подвешенный вопрос о браке принцев двух государств ослабил напряжение между Сяньлэ и Тунлу, однако не искоренил его, и это неоднозначное положение не давало ни одной из сторон никаких гарантий. К тому же государыне Тунлу сделалось хуже, о чём она не писала и даже убеждала в обратном собственного сына, однако Хуа Чэн сам обо всём догадался, заметив, как с каждым посланием рука, строчившая ему письма, становилась всё слабее. Выбор казался очевидным — заключить брак было единственным правильным решением, итогом которого были бы стабильность, безопасность и покой. С другой стороны, неразумно, эгоистично, Хуа Чэн был влюблён, и свои чувства к Фан Синю считал единственным верным, самым естественным из возможных событием, и желания, связанные с этими чувствами, он не мог игнорировать. С каждым днём ему всё меньше представлялось возможным находиться в роскошных стенах дворца и думать о неминуемой помолвке, держа в голове мысль, что где-то там, далеко в лесу, ожидал его Фан Синь. Тот мужчина, что светился ярче солнца, когда Хуа Чэн пробовал его невероятные блюда и давал свои бесполезные советы; тот, кто с лёгкостью весеннего ветра уворачивался от атак во время тренировочных боёв и без труда мог повалить принца, прославленного своими навыками в боевых искусствах, на лопатки; тот, кто в солнечные прогулки отдавал Хуа Чэну свою доули, и чьи речи внезапно становились мудрыми и назидательными в самые неожиданные моменты, чтобы так же внезапно завершиться со взметнувшимися к лицу руками, неловким смехом и «Сань Лан, ты должен просто прерывать меня в такие моменты, почему ты продолжаешь внимательно слушать, словно всё в порядке вещей!» Так беззаботные дни и тянулись. Хуа Чэн всё откладывал и откладывал разрешение этой ситуации, пока, в конце концов, времени не осталось так мало, что откладывать более было нельзя. Стало быть, разговору должно было случиться после очередного спарринга. К тому времени Праздник Середины Осени был не за горами, и приготовления к нему уже начались в шумной столице, отчего Хуа Чэн был слишком рассеянным, чтобы тренироваться должным образом. Поэтому Фан Синь в момент одного из собственных выпадов опустил руки принцу на плечи и позволил их телам сблизиться, приземлившись на траву, мягкую и по-прежнему хранившую тепло ушедшего за горизонт солнечного дня. В таком положении, лёжа на земле в объятиях возлюбленного, с усталостью, наполнившей всё его тело, с глубоким дыханием, едва ли встревоженным тренировкой, Хуа Чэн задался вопросом: мог бы он, познав всё это, выйти замуж за Се Ляня? За кого угодно, кто не был бы Фан Синем? Хуа Чэн зарылся щекой в жёсткие, потрёпанные от долгой носки белые одежды Фан Синя и глубоко вдохнул его запах, запах свежей земли и слабым оттенком масла для волос, запах леса, запах цветов, и ответ сам собой расцвёл в голове принца бутонами хризантем: не мог, не мог, не мог. Эта мысль врезалась в сердце принца и наполнила его столь сильным отчаянием, что он вдруг почувствовал себя таким спокойным, каким не был ни в один из дней с момента прибытия в Сяньлэ. — Гэгэ, — произнёс Хуа Чэн негромко. Он знал, что его услышат, и то, что его голос был тихим, придавало ему уверенности. — Мне нужно тебе кое о чём рассказать. Фан Синь спросил: — О чём Сань Лан хочет мне поведать? Голос его был таким же приглушённым, как у принца, но в остальном мало отличался от того, каким он был в другие дни. — Всё это время я недоговаривал о некоторых вещах. — Что бы это ни было, я готов выслушать. В один момент Хуа Чэн подумал: мог бы он ничего не говорить? Мог бы остаться вот так, прижавшись лицом к плечу Фан Синя, и не думать о том, как избежать нежеланного брака, не избегать мыслей о том, как скоро скончается его мать? Было бы так приятно, так просто остаться в тепле заботливых рук Фан Синя и никогда ни о чём не волноваться. Фан Синь был таким добрым, он наверняка позволил бы это Хуа Чэну, даже если бы не ответил на его чувства. В следующий момент Хуа Чэн слабо улыбнулся. — Ты даже не знаешь, о чём я хочу сказать, гэгэ. Как ты можешь быть уверенным, что всё в порядке? Последовала непродолжительная пауза, после которой Фан Синь ответил с неожиданной откровенностью в голосе: — На самом деле, я могу предположить. Хуа Чэн приподнял голову, чтобы встретиться с Фан Синем взглядом. — Да? — спросил он с чувством, похожим сколько на сомнение, сколько и на удивление. — Я полагаю, хотя бы о некоторых вещах, Хуа Чэн. Конечно, Фан Синь был столь проницателен и при том тактичен, что, казалось, подсознательно Хуа Чэн давно знал, что Фан Синю известно его настоящее имя. — Если гэгэ не возражает, этот по-прежнему предпочитает «Сань Лан», — попросил принц, уже не боясь потерять лицо. Вместо уязвлённого выражения на лице Фан Синя, в уголках его глаз, где скопились очаровательные паутинки счастливых морщин, зажглись искорки веселья, и по поляне, вытоптанной множеством спаррингов, разнёсся лёгкий смех. — Как скажешь, Сань Лан. Ты хотел сказать что-нибудь ещё? Хуа Чэн опустил голову обратно Фан Синю на плечо и, уставившись взглядом в белую ткань одежд, словно в край смущённый ребёнок, поиграл рукой с подвернувшейся под неё грубоватой тканью. — Если гэгэ знает, кто этот Сань Лан такой, может быть, тебе известно, для чего я здесь? — Сань Лан смущён? — мягко спросил Фан Синь, накрыв ладонью затылок принца. — Чтобы выйти замуж за Его Королевское Высочество Сяньлэ. Слышать это из уст Фан Синя оказалось примерно так же невыносимо, как Хуа Чэн и представлял, а потому он ничего не смог поделать с желанием извернуться и ближе прижаться к крепкому телу Фан Синя. — Гэгэ, — начал Хуа Чэн ещё тише, чем прежде. — Я так не могу. — Что не можешь? Хуа Чэн ощутил, как рука на его голове зашевелилась, и почувствовал движение нежных пальцев, перебирающих его волосы, что стало последней каплей к тому, чтобы он сдался: — Заключить политический союз, выйти замуж за Се Ляня. Ну не мил он моему сердцу, не мил, просто… Просто не люблю его, что тут скажешь? А матушка больна, говорит, что не больна, но это очевидно, и… Я ничего не могу с этим поделать. Не могу. Боже, прости, это так глупо. — Всё в порядке, — произнёс Фан Синь, не прекращая гладить принца по голове. Он остановился едва ли на мгновение, прежде чем продолжить. — Могу я узнать, кто? — Кто что? — переспросил Хуа Чэн, несколько сбитый с толку этим вопросом, а потому такой косноязычный. — Мил твоему сердцу, Сань Лан. Хуа Чэн вздохнул, его единственный глаз закрылся, лоб покрылся морщинами. Затем, словно смирившись с неизбежным, принц расслабился и вновь поиграл мантией Фан Синя, на этот раз коснувшись его руки. — Если гэгэ уже знает ответ, к чему это всё? Не размыкая век, Хуа Чэн хотел убедить себя, что готов был почувствовать, как от него медленно отстраняются. Однако Фан Синь не пошевелился и лишь спросил: — И Сань Лан не хочет знать, что я думаю по этому поводу? Слышать это Хуа Чэн точно был не готов. — Мог бы гэгэ не говорить мне? — Я думаю, что-то вроде этого должно быть озвучено. Как мог Хуа Чэн спорить с ним? Возражать ему? — Да, полагаю, гэгэ прав, — согласился принц решительным, однако не без слабости голосом. Вместо ответа Хуа Чэн услышал шорох одежд и почувствовал, как незначительное прикосновение кончиками пальцев к ладони Фан Синя превратилось в полноценное пожатие рук. — Гэгэ? — Сань Лан, — произнёс Фан Синь странным голосом, как будто тоже хотел о чём-то сказать. — Для меня это большая честь, но… Могу я прежде попросить тебя кое о чём? — Всё, что угодно. — Возвращайся сегодня на ночь во дворец. Хуа Чэн хотел возразить, да напомнил себе: на какие чувства Фан Синя он мог претендовать, если готов был исполнять только те просьбы, что соответствовали его собственным желанием? Обдумав эту мысль, он приподнял их сцепленные руки на уровень лица и коснулся губами костяшек тёплых пальцев Фан Синя, затем тихо произнёс: — Какой момент можно назвать окончанием вечера и наступлением ночи?

***

Возвратившись во дворец, Хуа Чэн отозвал всех пристроенных к нему слуг и велел не беспокоить его до утра, заперевшись в отведённых ему покоях. Затем, за закрытыми дверями, он побродил по комнате, пребывая в нервном волнении, и в конце концов рухнул на заправленную постель, прямо в том, в чём был, то есть в верхней одежде и по-прежнему в сапогах. В тот же момент или немногим позднее, если принц пролежал некоторое время без мыслей и чувств, в дверь его спальни постучали. Хуа Чэн встрепенулся от внезапного звука и перевёл раздражённый взгляд на дверь. Он, очевидно, никого не ждал, а потому решил не отвечать, пока незваный гость не назвался бы сам. Тогда за дверью прозвучал тихий язык Уюна: — Прошу простить мой дурной тон. Хуа Чэн, ты ещё не отошёл ко сну? Распознав голос Се Ляня, Хуа Чэн устало вздохнул. На самом деле, не было ничего предосудительного в том, что его будущий жених пришёл к его покоям в столь поздний час, но именно осознание этого факта рассердило Хуа Чэна, и он немедленно вознамерился не отвечать принцу, сжав побелевшие губы в тонкую линию. С другой стороны, рассудил Хуа Чэн, разве пришёл бы Се Лянь к нему без причины? И был ли он виноват в том, что его неверный будущий супруг был влюблён в другого да и замуж за него, в общем-то, не собирался? Откровенно говоря, Хуа Чэн никогда бы не назвал себя жалостливым человеком, его мало когда заботили чужие проблемы. Однако в этот раз он почувствовал что-то сродни вины перед Се Лянем, поэтому смежил веки и всё-таки отозвался: — Я ещё не сплю, Ваше Высочество. У тебя что-то случилось? —…Могу я войти и поговорить с тобой с глазу на глаз? Хуа Чэн мог бы съязвить и ответить, что Се Лянь может сделать это, только выдрав один из своих глаз, однако сдержался и проглотил ком неуместной желчи. Вместо этого он нахмурился, несколько придя в себя и осознав, что тон принца за дверью был до странного нерешительным, слишком тихим даже для пустого коридора глубокой ночи. В самом деле, не случилось ли чего? Не нездоровилось ли Се Ляню? И не предполагая, что его сердце за последние месяцы сделалось столь мягким, Хуа Чэн испустил ещё один глубокий вздох и поднялся с постели, чтобы отворить Его Высочеству дверь. Из темноты коридора на Хуа Чэна посмотрела серебряная маска, казавшаяся золотой от света свечи, которую Се Лянь держал в руках. Весь он, с неаккуратной причёской, в довольно простых ночных одеждах и с подтаявшею свечою в руках показался Хуа Чэну вдруг каким-то маленьким, и тот отбросил неуместные мысли, сделав шаг в сторону, чтобы пропустить принца в комнату. С медлительностью то ли надменной, то ли нерешительной, Се Лянь прошёл вглубь покоев и опустился на кушетку, что находилась подле окна, поставив подсвечник на собственные колени. Последовала недолгая пауза. — Могу я спросить, почему ты не спишь в столь поздний час? — произнёс Се Лянь, водя указательным пальцем по подсвечнику и не поворачивая голову в сторону Хуа Чэна; казалось, он любовался садом, цветущим под окном в лунном свете. Если бы не маска на его лице, было бы видно, как глаза его неотрывно наблюдали за перемещающейся по комнате фигурой. — У тебя проблемы со сном? Обойдя постель, Хуа Чэн сел на неё лицом к принцу и, решив не обременять себя взором на безразличную маску, так же посмотрел на цветы за окном. Язык Уюна и сменяющие друг друга диалекты по-прежнему резали ему уши, поэтому ответил он с преувеличенной вежливостью: — Мне показалось, в твои планы не входило, чтобы я спал. Или Ваше Высочество надеялся на что-то другое? — Ах нет, нет, — торопливо отозвался Се Лянь с извиняющейся интонацией, которая Хуа Чэну без причины показалась отчего-то знакомой. — Я не имел дурных намерений и всего лишь не смог дождаться нашей встречи за завтраком… В любом случае, я приношу свои искренние извинения. Мой визит… Довольно непочтителен, как ни посмотри. С каждым услышанным словом Хуа Чэну всё более и более казалось, что что-то было не так. — Не стоит, Ваше Высочество, — ответил он без прежних наигранных эмоций, задумчиво нахмурившись. — В чём причина твоего визита? Должно быть, заметив перемену в настроении своего собеседника, Се Лянь переставил свечу на кушетку рядом с собой и сложил руки на опустевших коленях. — Хуа Чэн, — произнёс он, привлекая внимание принца и взгляд его единственного глаза к себе. — Прежде я хотел бы сказать, что очень сожалею. Моему поведению нет прощения, но… Должно быть, я всё же довольно эгоистичен, чтобы надеяться, что смогу в дальнейшем рассчитывать на твоё расположение. — Ваше Высочество, — предупредил Хуа Чэн, не сводя с Се Ляня настороженного взгляда и останавливая его самоуничижительные речи. — О чём ты хочешь мне поведать? — Ты, должно быть, уже догадался, — тихо сказал Се Лянь, медленно поднимая руки, чтобы расстегнуть ремешки маски на затылке. До сих пор он говорил на Уюне, и в этот момент продолжил на нормальном языке: — Да, Сань Лан? Серебряная маска опустилась Се Ляню на колени, явив свету лицо, наполовину спрятанное в тени, наполовину очерченное тёплым светом свечи. Хуа Чэн узнал бы это лицо из тысячи. Из сотни тысяч. В сумерках, в свете свечи, в лунном блеске— Следующим звуком, прорезавшим комнату, был восторженный шёпот: — Гэгэ! Хуа Чэну потребовалось несколько месяцев, чтобы собраться с мыслями, признаться в собственных чувствах к Фан Синю и решиться отвергнуть предложение о браке с Се Лянем. В этот раз, чтобы оказаться в объятиях своего возлюбленного, ему потребовалось едва ли мгновение. . . . — Сань Лан, неужели ты совсем не злишься на меня? Хуа Чэн приник затылком к плечу Се Ляня и повернул голову, чтобы взглянуть на его точёный профиль, обрамлённый светом луны. — Гэгэ, впервые увидев тебя, я подумал, что стал свидетелем медитации божества, — произнёс он, в открытую забавляясь с того, как скулы мужчины, обнимавшего его, слегка потемнели. — На что мне, по-твоему, сердиться, когда я выхожу замуж за единственного бога, которого признаю? — Сань Лан, — упрекнул Се Лянь, скосив взгляд на Хуа Чэна. — Оставь мне немного лица. — Как этот Сань Лан может молчать, когда он оказался самым удачливым человеком на земле? Он благословлён браком с божеством, и заставить замолчать его может только… Вдруг поддразнивания прекратились, и Хуа Чэн обнаружил себя, развёрнутого в объятьях, в нетерпеливом поцелуе с Се Лянем. Были ли у Хуа Чэна какие-то возражения? Предполагается, что комментарии излишни.