Под морской волной

«— Я устал. Меня уничтожили. Как закрыть эту пустоту? — он смотрел на безграничную бирюзовую гладь. — Море, где моё успокоение?»       Чонгук поник, будто морально смертельно ранен. Та пустота и предательство губят его изнутри, пожирают, опустошают. После всего, что произошло, он изменился внешне и личностью. Стал бледным, бронзовый загар покинул его некогда упругую здоровую кожу. Стал худым. Сухие темные волосы спадали на пустые серые глаза.       Стал закрытым, апатично реагировал на всё, а тем временем люди потихоньку отрекали его. Человек его изменил — забрал чувства с собой, любовь, веру, надежду, доверие, счастье. Влюбленность убивает его до сих пор, но он ничего не может с собой поделать, утопая в депрессии и невыносимых сердечных муках.       Может быть, он хотел найти что-то важное, но делал только хуже. Добивал, добивал, добивал. Доводил себя сам, доделывал работу, будто она не доведена до конца, будто для мрачного пейзажа не хватает только эпитафии и креста, пронзающего взбалмошное сердце. Падая на кровать, заливаясь громким криком и солёными, жгучими слезами, он понимал, что всё пришло к одному жестокому результату: отсутствие чувствительности к счастью. Этого термина в его жизни более не существует.       Больно смотреть на людей, больно видеть чужое счастье и любовь. Просто идти по мокрому асфальту своего городишки и мочить ботинки тоже сложно — всё через силу. Чонгук пытался скрыться, чтобы больше не существовать в этом городе, в этом мире, перед знакомыми лицами, работой и прошлой жизнью.       «Может, стать отшельником?» — шептал он самому себе. — «Может, просто уехать, жить в рыбацкой маленькой семье, хотя бы просто бывать на ночи и снова зарываться пальцами в песок, ложась на лопатки, уходя мысленно из этого мира?»       Дожди не заканчиваются. Собравшись силами, он сворачивает на вокзал вместо пекарни. Прибавляет темп, чтоб не быть сырым до нитки. Задевая прохожих костлявым плечом, не думая извиняться, протискивается сквозь толпу и выходит на площадь. Рассекает холодный воздух. Костяшки на руках начинают белеть, как и лицо. Пачкает в грязи, что даже без разницы, свою промокшую обувь.       Высокий, не уютный, грязный вокзал. Серый, душный, пыльный. Вновь толпы людей стоят у окон: кто с сумками, кто с чемоданами, а у кого-то большие, всем мешающие, походные сумки. Фотоаппараты на шеях, кучи документов на руках, кошельки.       Чонгук, собравшись с мыслями, которые и так разбредаются по разным углам, высматривает свободное окошко. Кажется, находит только к десятой минуте своих поисков и ожидания в самой длинной очереди. Идёт туда, спотыкается обо всё, что оставлено людьми на полу: пачка сигарет, пачка журналов, сумка, что-то ещё…       Но встречается взглядами с молодой девушкой за стеклом. — Здравствуйте! — Здравствуйте, можно билет на поезд… — Чон называет малоизвестный пункт, протягивая паспорт и купюру. Он сам едва вспомнил это богом забытое место, так что вряд ли кто-то ещё, кроме него и его идей изменить свою жизнь, слышал бы об этом маленьком городке.       Ожидание. Время идёт против желания, как назло течёт медленнее. Холод пронизывает насквозь, сутулит мокрые плечи. Слабое отопление вокзала еле греет. Оглядываясь по сторонам, Чонгук замечает, что одна тусклая лампа перегорела, а кучи людишек начинают расходиться. Сильно пахнет сигаретами, минуты тянутся одна за другой. Вдруг окликают, отдают билет и документ, называют рейс и желают удачной поездки.       «Спасибо», — выдавливает юноша и разворачивается на пятках. Невзначай на вопрос про «Когда обратно?» хотелось сказать: «Никогда». Но он промолчал, и след его простыл. Завтра наступит, его все забудут. Уедет далеко-далеко, оставляя прошлое позади.       Дома невозможно холодно, что парень даже не раздевается. Настежь раскрывает шкаф и вытаскивает небольшой чемодан. В него летят несколько маек и рубашек, брюки, сланцы. Бельё. С полки скидывает ручки и блокнот, книгу. Из ванной — бритву и расчёску.       Приземляется на стул, закидывая голову назад, и казалось, что кадык распорет кожу и выпрыгнет наружу. Брови сводит к переносице и щурится. Пальцами цепляется за пальто и съезжает со спинки…       Завтра наступает слишком быстро. Чонгук тащит чемодан за собой. Погода не самая лучшая: дождь поливает город с раннего утра, не собираясь останавливаться. Серое и низкое небо давит на мозги. Но он привык.       Скоро посадка, Чон в руках мнёт свой билет. Ожидание. Начинает считать до ста: — Один, два, три, — с выдохом закрывает глаза, голос становится тише и тише, — восемь… двадцать… — дальше и дальше.       Поезд. Заходит в вагон. Один. Сумку кладет на верхнюю полку, сам робко оседает на нижнюю, ложится, поддаётся поглощающему его сну. Ничего не слышит, не чувствует запаха алкоголя из соседних рядов. Время летит.       И казалось, что нет ничего лучше, чем проснуться ясным, свежим утром под стук колес. Встать, пройтись вдоль спальных мест, мерно покачиваясь в такт движению поезда. В такие минуты, когда он предоставлен сам себе, мысли особенно заполняют разум. Глядя на мгновенно сменяющиеся пейзажи за окном, хочется верить только в лучшее. Поезд стучит.       Так же быстро мчится жизнь, ведь она тоже сродни путешествию в поезде, и хочется верить, что все же в конце пути можно унестись в лучшее время. Время, где запах от печек поезда будоражит ум и сердце. Поезд мерно покачивается.

***

      Идёт по дороге. Перебирает ногами небыстро, тащит чемодан за собой. Интересная местность. Тихо, свежо, казалось бы, ещё и края не видать. Но мало оттенков на палитре. Ему всё мерещится серым. Нет голубого, жёлтого, малинового…       Задумывается. Но всё ещё видит все камешки под ногами. — Эй, молодой человек! — тормозит грузовик у обочины. — Да? — парень дернулся. — Куда путь держишь? — Куда занесёт, нездешний, сами видите… — Боксу, открой дверь, — женщина свела взгляд с сына, как понятно, — а ты, юноша, залезай-ка.       Чонгук залезает на заднее сидение. Не один. Кроме него сидят сзади двое ребят. Один же и есть Боксу — младший, другой «аноним» — старше их, возможно. Не смотрит на постороннего. Апатичен с первого взгляда. Вздох срывается с уст Гука.       Скалистая местность, но не вся. Пляж длинный и ровный, казалось, что вместо песка мелкие камушки. Были какие-то подходящие поясу растения, деревья. Виднеется борт, пара рыбацких домиков, гостиница с яркой вывеской в виде тунца. Дорога поднимается вверх, жёлтая, но серая полоса, если посмотреть назад, уходит в бесконечность. Спокойное море до сих пор видно…       Дома у семьи, которая его подобрала, очень даже хорошо. Дом большой, светлый, сразу видно — на большую семью. Чонгук сначала мешкается, а потом, беря свою грусть на поводок, располагается поудобнее с Боксу, пока женщина готовит еду.       А потом она всех зовёт отужинать. — Так, ты говоришь, для чего так далеко уехал? — женщина ставит перед юношей тарелку с ужином: картофель и рыба, запечённая под майонезом. — Вы?.. — Чонгук поднимает брови, указывая на кусок трески. — Оу, да, самодельный соус, магазинов как таковых нет, все своё, да только пресную воду завозят, — смеётся. — Ясно. А я… приехал искать себя. Думаю, что у вас я на одну ночь, дальше — как повезёт, — на полном серьёзе говорит парень, принимая прибор из рук удивленной женщины.       Они поели в тишине, не полным составом, но вскоре Чона отправляют в одну свободную комнатушку, где он немного копается в вещах…       Сидит у камина, будто не начало августа, а зима какая. Недавно ему протянули плед. В чемодане юноша нарыл роман, который сейчас читает, перечитывает. Внимательно плывет глазами по каждой строчке, не бежит вперёд, но возвращается назад. Находит более удобное положение в кресле, ставит ноги так, чтобы тепло настигало и замёрзшие пальцы. Единственная комната, где освещение — затопленный камин да окно. Свет от печи тусклый. Окно зашторено плотной тюлью. Но не мешает.       Парень вскоре чувствует, как его одиночество рушится. Тишину нарушают чьи-то шаги, затем — скрип второго кресла. Кажется, Чонгук ловит короткие взгляды на себе. Больше не улавливает суть главы. Останавливается, не читает — перебили. Поднимает голову, выравнивает осанку и смотрит на, как казалось, погодку. Язычки пламени, извивающиеся, как змеи, наполовину освещают лицо: прямые густые брови, смолянистые вьющиеся волосы, острый подбородок, строгие губы, аккуратный прямой нос с родинкой на маковке. На еле очерченной скуле и виске множество родинок напоминают созвездия. Невозможно понять цвет кожи: то он фарфоровый, то бронзой отливается. Красиво.       Зачем он сюда пришёл? — думает горожанин.       Зачем он смотрит на меня? — друг за другом.       Кто он, зачем он? — всё подряд.       Только утыкается обратно в книгу, снова сгорбившись.       А время всё течёт. Стрелки переходят за границы десяти после полудня, но человек из рыбацкой семьи так и не покидает Чона. Всё сидит и словно охраняет, контролирует. А может, что он пришёл по другому поводу, но молчит. Камин догорает, очертания букв еле видны. Ещё можно было соображать, но копошение сбоку отвлекает, что приходится загнуть уголок и закрыть издание. — Тэхён! Где тебя носит, чёрт подери? — звонкий отцовский голос позади дверей. — Прошу прощения, — на одной волне, без эмоций, так же апатично произносит человек. Чонгук замирает на мгновение. Давно не слышал столь интересного баритона. Вдруг что-то хлопает за спиной, мысли пропадают, их унесли. Снова один, что радует и напрягает в один момент.       Затапливает камин. Аккуратно кладет дрова, находит щепки, бересту, спички. Поджигает, кидает туда, наблюдает, разгорится ли? Поджигает вторую щепку — туда же. Отвлекается. Красиво сложена печь, ровные кирпичи, нисколько не обколотые. Железная узорчатая оправа, что ли, да ограда. Может, только что замечает полку справа, где искусственное маленькое дерево, рядом и статуэтку Будды. Семейные фотографии висят полочкой, привлекая к себе внимание. Рассмотрев каждую, Чонгук качает головой, даже не удосуживаясь почтить и свою семью. Её уже давно не стало.       Камин разгорается.       Парень трёт глаза, пытаясь смахнуть скорый сон, но не тут-то было. Поднимается с теплого пола и усаживается на старое место, заворачиваясь в такой же теплый плед. Как обычно погружается в царство снов.       Утро. Доброе оно или нет, непонятно. Гук открывает глаза с трудом, будто ресницы склеили. За стеной слышно, как свистит чайник, а в раковине тарелка бьётся о другую, но не разбивается — лишь звук. Женщина мелодично напевает ненавязчивую песню. Смотрит на камин, который все ещё горит. Или его затопили ещё раз. Окно закрыто. — Позови Тэхена, дорогой. — «Он с отцом ушёл» — Как ушёл? Боже ты на! — негодует мать.       Чон ступает на пол, по пальцам снова пробирается холодок. Складывает аккуратно плед и кладет его на спинку кресла, забирает книгу и покидает комнату. В коридоре его встречает Боксу, посланный мамашей будить гостя. Проводит на кухню и выдвигает стул, как для барышни. Приветствует хозяйку и садится за стол. Рядом садится младший сын, матерь ставит тарелки с рисовой кашей перед ними, кувшин с водой и два стакана, ложки. Начинают трапезу. — Дорогой, может, ты останешься у нас? — женщина садится напротив и смотрит с сожалением. Ребёнок поворачивается к Чонгуку и задаёт тот же вопрос. — Простите, не знаю вашего имени… — «Лона». — Миссис Иоланта, но я буду теснить вас…       Женщина охает, кладя руку на сердце. — Не смеши меня, куда ты, мальчик, пойдёшь? Скоро холод такой упадёт, представишься на первый день! — Но… — Мама, там на берегу есть небольшой домик, там никто не живёт, может?.. — Боксу встает и наливает себе питья.       Чонгук оторопевает: столько опеки! Сроду не чувствовал себя так, как часть семьи. — Дорогая Иоланта, не пекитесь обо мне так, как о своих детях, пожалуйста. — Да ты сам ещё неокрепшее дитя, Боже ты мой! — миссис взмахивает руками. — Если тебе не хочется здесь оставаться, хотя бы на обед и на ночь приходи! — Боксу поддерживает мать. — Нет, простите, — продолжает есть, стуча ложкой о дно посудины. — Детка… — Лона уходит.

***

— Вон тот домик, — парень указывает на маленькое строение в один этаж, — там есть печка, тахта и стол. И вот, возьми, — Чонгуку протягивают пакет, который он принимает. — Спасибо. — Приходи к нам, удачи! — мальчик кивает головой и убегает.       Дом. Чонгук томно вздыхает и проходит внутрь, прикрывая дверь. Руки уже не держат, и чемодан с врученным пакетом пали на пол с характерным стуком. Он проходит в середину помещения и оглядывается. Не очень пыльно, даже можно выветрить. Но тут еще холоднее, чем в поселении. Но то, что есть печь, уже хорошо. Небольшая, но и для такого домика очень даже солидно. Поэтому, найдя поленья, Гук затапливает ее и по-тихому наслаждается треском бересты. Никогда бы не подумал, что придется в августе так умирать от холода.       А потом долгое и утомительное занятие — обживаться, пока тепло не окутывает парня с ног до головы, избавляя стены прибрежного домишки от промозглого холода.       Время — вечер, в окно видно, как небо окрашивается в красивый нежный персиковый цвет. Парень жмурится от полосы, проходящей по его лицу и плечам.       «Ну же, улыбнись», — думает Чон, вставая с тахты.       Его тянет наружу. Что-то вытаскивает его к берегу моря. Снова думает: наконец-то. Чонгук садится на берег, совсем рядом с водой. Опирается сзади руками, поворачивает голову и видит очень хороший пейзаж. Здесь довольно тепло, потому что душа расцветает, избавляясь от серости, но параллельно прохладно — бриз превращается в предупреждение тайфуна, приносит с собой летние морозы, встречающиеся только в разгар осени.       Тихое, спокойное, будто большое зеркало, холодное и прозрачное. Только тревожишь его — и создаешь маленькие волны, ступая ногами по мягкому песку.       Разное, каждую минуту меняется. Таинственное, непостоянное, необъятное — волнует душу, не оставляет сердце равнодушным, даже уносит с собой неприятный барьер. Море.

Раз.

      Океан — прекрасная стихия. Непредсказуемая. Лёгкий ветерок создает еле заметные, переливающиеся разными блестками, оттенками под низким солнцем волны. Море необыкновенно прозрачное, с голубоватыми, бирюзовыми, изумрудными, зеленоватыми, тёмно-синими мазками, как с палитры. Некоторая схожесть с расписанным стеклом. Но все цвета не сосчитать: что-то то пропадет, то сольется с другим.       Смотришь на песчаное дно — маленькие, разноцветные камушки самой чудной формы, вьющиеся водоросли, редкие ракушки. Где-то там плавают стайками рыбёшки, водят свои хороводы вокруг морских растений. Где-то там, где редко увидишь морскую звезду или завораживающую медузу.       Это несравнимая красота, бескрайнее чудо. Лучшее место, можно понять истину и успокоиться. Найти желание творить, жить, отгородившись от шума мегаполиса, сумасброда людского, интернета. Не искать в каждом действии подоплеку. Шум моря ласкает слух, «вымывает» ужасные, тревожные мысли.       Чонгук наблюдает за гладью. Мальки, как капельки, создают кольца вблизи, как солнце играет с цветом. Не хочет двигаться. Может быть, думает, что больше не увидит такой красоты, как в последний раз он видит эти краски. Пальцы на ногах уже давно онемели, невозможная ледяная вода, но парень поправляет спавшую с плеч шелковую рубашку и приобнимает себя за плечо.       Скоро прилетают чайки, их крик немного режущий, но такой тёплый, что ли… Они полосят носом гладь вдали, ловят свою добычу. Некоторые вовсе слетают на коряги, берег или перила плотов, мостов, вертят своими головами.       Чонгук шелохается. Смотрит в бок. Находит знакомые фигуры на одном из причалов. Поворачивается обратно и наблюдает за лодками, плывущими обратно… Но одна всё еще в воде, так близко, но так далеко. Кажется, что-то вроде акулы, караулящей свою добычу, что наблюдает, прячется, но скоро окажется вплотную к тому и поглотит. Нужно возвращаться.       Но и красоте, как и аффекту, суждено рассыпаться на маленькие кусочки недоверия. Вспышка счастья — всего лишь вспышка, маленькое мгновение, которое вот тут же и закончится. Апатия подбирается так же неожиданно, как и та частичка радости. Также добивает депрессия и тот самый серый цвет, который везде ему мерещится. Даже непогода не такая мрачная и бесцветная, как его взгляд на мир — совершенно лишенный оттенков, которые он, казалось, увидел за столько короткое время.       Пора уходить. Иначе его спасение окажется его пороком.

Два.

      И так проходят его целые дни, поглощенные туманными отголосками, укутанные дождем, чайками, запахом рыбы. Утром — светло, ночью — ни единой звездочки на небе. Холодно. Кажется, что мороз пробирается до костей, превращая всё в ад.       Может, и настанет тот день, когда будет теплее, чем вчера, чем сегодня. Чем в тот день, когда у него напополам раскололась жизнь.       Море шумит. Белесые волны редко ударяются о крутые скалы. Парень наблюдает за этим событием, сидя рядом с окном, отдернув тюль. По ногам пробегает табун мурашек — холодный пол, холодный воздух. Постукивает пальцами по тонкому стеклу, иногда задерживает, оставляя на нем запотевшие участки. Здесь слишком хорошо, но и угнетающе, думает Гук, поднимаясь с сиденья и тащась к выходу.       Спускаясь по старенькой каменистой лестнице, дабы оказаться на поверхности пляжа, парень осматривает диковинные для его разума травы, оплетающие скалистую неровную «стену». Шлепанцы целуют голые пятки, песок щекочет пальцы.       Идёт к тому излюбленному месту, что так запало в сердце, через некоторый месяц. На улице, на удивление, стало тепло. Влажный воздух, отчего волосы вьются, одежда тяжелее, чем обычно. Будто он пробирается сквозь воду, погруженный в нее с головой.       Чаек не видно. Почти тихо. Сбоку слышны крики рыбаков, как причаливают лодки, и наоборот. Гук садится на камушки, смешанные с песком. Обнимает колени и наблюдает за водой, иногда глядит на горизонт. Устало поворачивает голову, редко, но продолжительно моргает. Он видит ту лодку, что заставляет изо дня в день сходить в настороженное состояние.       Но отбрасывает на второй план. Он опрокидывается на лопатки, вытягивая одну ногу так, что ту настигает прибывшая волна. Закрывает крепко глаза, сдерживая непрошеные слезы. Юноша просит, чтобы они, волны, всё забрали, все воспоминания и горе, чтобы всё то, что у него на душе, как камень упало. Но всегда можно оплошать и достичь небывалых для себя результатов: сойти с ума. Всё кажется таким несуразным, несуществующим. Ему так плохо, что сил нет больше просить и надеяться, что станет лучше. Жизни больше нет, есть только потерянный в долине кошмаров рассудок и также неисчезающее желание сгинуть с этой земли, забыть, что существует такая вещь, как жизнь.       Лодка, качающаяся на волнах, приближается.

Три.

      Морское побережье — его дом.       Каждое следующее утро Чонгук просыпается от настойчивых голосов чаек, кричащих над пенистыми волнами моря. Они низко кружатся над сине-зелёной водой, высматривая блестящие спинки мелкой рыбы.       Море тянет ещё больше. Тянет чем-то необъяснимым, загадочным. Юношу завораживает постоянно меняющаяся изумрудно-малахитовая гамма, в которую вливаются бирюза и синева. Это море часто бывает тихим, безмятежным, еле волнуясь под лёгким, изящным бризом.       Наставало время, когда далёкие белые корабли гордо проплывали вдоль морской акватории, дымя высокими трубами и сигналя протяжными гудками. Но потом неожиданно скрывались за линией горизонта. И только белые облака дыма ещё долго плыли по чистому небу.       Чон заходит в воду: его не волнует температура, от которой сводит пальцы. Джинсы невысоко закатаны. Он знал, что сейчас не должно быть волн. Но не в этот раз: его брюки оказались замочены практически до колена.       Будто не видит, смотрит прямо, пустыми глазами. Наблюдает за отражением солнца в воде. Не хочет видеть никого. Но чувствует, что не так, и оглядывается. Та самая лодка, которую парень сравнивал с акулой, совсем рядом — какие-то никчёмные два метра. Гук поздно замечает юношу, того самого, из рыбацкой семьи с матерью-иностранкой. Тэхён, крутится в голове, но язык не выговаривает, к слову, ничего. Ни «привет», ни «что такое?». А тот стоит в лодке и пронзительно смотрит в глаза молодому отшельнику. У него фамилия, вроде как, Ким, и Чонгук в принципе не знает, что ему делать.       Того парня будто настигает робость: он настолько аккуратно вылезает из лодки, что кольца на водной глади даже не доходят до худых ног Чонгука. Он медленно настигает юношу. Скованно смотрят друг на друга, будто притираются, думают, как подступиться. Пока Ким Тэхен, старший сын семьи Ким, принявшей Чона у себя, не цепляется пальцами за ткань его рубашки. В серых глазах вспыхивает испуг, который очень быстро перерастает в некое спокойствие. Чужие руки приносят много тепла. Нет дискомфорта, плохих мыслей. Просто тепло. Оказывается, это всё, что ему нужно.       Шагая вперёд, придерживая парня за талию, Тэхен отводит Чона к берегу, аккуратно, боясь оступиться. Дальше от воды. Чонгук запинается за свои ноги, невольно роняя их тела в песок, намоченный прибоем. Лодка так и остается покачиваться за их спинами, норовя уплыть по течению и затесаться куда-то к гавани.       Их лица так близко. Тэхен безмолвно смотрит в недоумевающие глаза парня, а потом хмыкает, убирая несколько прядей со лба. Холодные руки опускаются на его шею тотчас и выглядят так красиво, словно там их место. Чонгуку хотелось прикоснуться к произведению искусства, почувствовать мощную руку скульптора, умело высекшего из фарфора такое лицо. Они ничего не говорят друг другу еще очень долго, наблюдая друг за другом, невзначай прижимаясь телами, укутанными высокими волнами, бьющимися о берег и их спины.       Чонгук не может отделаться от ощущения, что пойман в лапы хитреца. Это его обезоруживает и не дает сбежать — у него нет сил. Даже на то, чтобы отказаться от близости. Всё, что уму непостижимо, застывает в этой немой комедии сломленной души. Это не детский поцелуй. Тэ аккуратно сминает алые губы, выписывая на них гору чувств, но не безразличие. Просто игра губ, ничего более. Хоть и не так, как прежде. Чонгук чувствует себя перезаряженным пистолетом и в одно мгновение обманутым неудачником, но хватается за теплоту, которая вытягивает его из мазута, застелившего собственное душевное море, нуждающееся в чистом небе.       Рубашка липнет к телу, как и одежда Тэхёна к его спине. Взмокшие до нитки, заинтригованные неизвестностью будущего, они так и остаются лежать на побережье, испачканные в песке, смешанном с галькой. — Издеваешься? — шепчет Чон, смотря на беспристрастное лицо Кима. Тот лишь сжимает губы и поднимается, усаживаясь рядом и кидая взгляд вдаль. — Полюби меня, если и правда хочешь избавиться от боли и обрести смысл жизни, — невзначай говорит тот, словно это легко. Но Чонгук проглатывает его слова и делает несколько вдохов, приходя в себя. Кажется, что это действительно сумасшествие.       Но это не власть.

Я снова испытываю одно странное донельзя чувство, но на этот раз меня прожигает насквозь.

***

      Шторм. Подумаете: какой? А тот и другой. Шторм внутри его, шторм на бесконечном море. Так внезапно.       Парень стоит по щиколотки в прозрачной теплой воде. Сильный ветер задувает рубашку, оголяя живот, ключицы, плечи. Волосы развеваются в разные стороны. Думает о том, что так и тянет в удушающие смертоносные объятия. Опасно. Но не опаснее той встречи, где податливость сыграла свою композицию, где подыгрывали и более лучшие чувства… Чувства.       В этом мире должны существовать чувства.       Шторм близко. Вдали виднеются огромные волны, и казалось, что одной хватит, чтобы унесло с собой, поглотило. Небо всё темнее. Многие рыбаки возвращаются домой. Но он стоит и смотрит на пропавшую линию вдали. Всё, что хочет жить, — уходит. Но он стоит и смотрит, как волны бьются о скалы, выступающие камни, разлетаясь на миллионы маленьких частичек. Другие волны проходят мимо, огибая препятствия. Они закручиваются в высокие спирали. Несутся к берегу. Ярость блестит в этих волнах. Чонгук замечает, как одна из таких ярых волн выплескивает всю свою мощь. Забирает с собой остатки одного из плотов.       Надеется, что его заберут так же.       Сам идёт навстречу. Что его толкает туда — непонятно. Просто идёт вперёд, поддаётся ужасному чувству. Сильный он или слабый, сказать трудно: он решается на смерть, но не выдерживает жизни. Колени, бёдра, таз… Ужасный холод. Головокружение. В глазах начинает плыть, будто перепил алкоголя. Но не успевает прийти в чувства. Волна захлёстывает.       Юноша опускается на дно. Казалось, видит подводный мир. Видит бушующие волны сверху. Где-то там, вдалеке, плавают те самые рыбёшки с серебристыми спинками. Не видит одну, что полосит по шее, словно ножом по коже. В мифологии есть такая рыба, что лечит болезни, но она принадлежит царству мёртвых… Только воздуха в лёгких совсем нет, а в голове и на сердце тот же противный осадок.

Четыре.

      Не страшный сон, вполне реальность. Но, оказываясь на берегу, он разочаровывается. Хочется биться в конвульсиях, отмотать время и пойти за существом. Но он вынесен на полупесчаное побережье. Сырые, вьющиеся волосы липнут ко лбу, песок осыпается с линии подбородка. Одежда неприятно липнет к телу. Губы не алые, а синюшные, пальцы на руках, ногах, локти, ключица, нос, уши — белесые, прозрачные.       Чонгук вздыхает. Он поворачивает тяжёлую голову в сторону странного звука. Обнимает себя за плечо, поджимая практически недвижную ногу. Что-то идёт. Кто-то идёт. Нет чётких границ, ничего нет. Едва слышен подавленный крик, едва чувствуется, что его тело в чьих-то крепких руках, что его куда-то несут…       Ветер завывает за стенами хижины. Топится печь, греется вода. На тахте лежит тело, живое тело. На нем сухая одежда. Юноша бережно укутан в одеяло и плед. Может быть, всё обойдётся, стоит так думать.       Рядом на полу сидит Тэхён, читает роман с тёмно-зелёным переплетом. На его лице написано художником угрюмое произведение, наполненное разочарованием, волнением и трепетом. Он морщит нос от покалывания в области сердца. Но терпит, всё ещё здесь. — Зачем? — внезапно, хныча на грани слышимости. — Люблю тебя. — Ты меня не знаешь… — Не важно, знаю я тебя или нет. Я тебя вижу. И ты полюби меня.       Слушайся старших…       Приходит время уходить. Уходить отсюда — бросить домишко, отпустить волны. Тэхен вытягивает лодку к берегу, бросая железную бандуру внутрь, которая не давала ей уплыть по течению и затонуть в неизвестности. Чонгук стоит и морщится от яркого солнца, чувствует, что не хочет перемен. Что-то держит его здесь, в сырости, холоде. — Я не залезу в твою лодку, — парень укутывается в тёплую кофту, поношенную временем. Он неохотно смотрит на лодку и Тэ, вышедшего из воды. Ему не холодно: он годами напролёт ходит по этой воде. — Да что ты говоришь? Садись давай, не стой, ноги побереги. — Я не… — он осекается, когда Ким хватает его за руку и головой указывает на лодку, давая понять, что это будет продолжаться до тех пор, пока один из них не сдастся. Чонгуку это дастся проще, чем юноше напротив, так что он делает несколько шагов ближе и забирается на нос лодки, а потом ступает на борт, опускаясь на лавку. — Не будь таким недотрогой, мальчик.       Тэхен вытирает руки и, поднапрягшись, отталкивает лодку от берега, после запрыгивая в неё. Начинает грести веслом, заставляя лодку плыть навстречу линии горизонта. Может быть, этот некороткий путь они проведут в полном молчании, но это куда лучше, чем препираться. Он невзначай ему говорит напоследок: — Долго будем плыть. Если наскучит — скажи.       Чон сжимает бортик лодки пальцами, кутаясь в кофту. Закрывает глаза и хочет представить хоть что-то. Что-то в пределах разумного. Но Тэ не даёт ему погружаться во тьму: короткие фразы, вопросы создаются сами по себе.       «Из какого ты города?» — «Сеул».       «Зачем ты приехал сюда?» — «Депрессия». — «Оно и видно».       «Обычно на берегах моря делают больницы с лечением туберкулеза…» — «Я не болею этим!» — «И слава Богу».       «Любишь полевые цветы?» — «Чего тебе хочется?»       «У тебя красивые глаза, когда ты чем-то восхищен». — «Перестань!..»       Тэхен все никак не умолкает — ему все равно, хочет Чонгук говорить или нет. Видимо, знает, что таким людям, как он, стоит всегда быть растормошенными. Хоть и разговор совсем ни о чём: факты и информация о друг друге, точнее только о Чонгуке. Тэхен слишком загадочен и слова о себе не промолвил. Казалось, что становится теплее. Чон больше не сжимается от холодного ветра или от еще чего. Его взор направлен на губы парня из рыбацкой семьи. Ровный контур, немного сухие, строгие кончики. Две трещинки на нижней губе. Красивые, темно-розовые. Чонгук задумывается и не может отвернуться, не может поднять глаза, спрятанные волосами, повыше. — Мы на месте, — говорит Ким.       Чонгук повернул голову в сторону и увидел точно такой же закат, как в первый день на побережье: снова много оттенков, вода как расписанное стекло, все до мельчайшей точности так. Но, не замечая того, что зачесал челку набок, он смотрит на более интересный объект. Только не воспринимает это всерьёз.       Тэхён лишь только усмехается поступкам горожанина и удивлённо спрашивает: — Эй, ты что, на мои губы смотришь? — А?.. Нет, нет, не смотрю, — закрывает лицо ладонью. — Хочешь поцеловать меня? — неудобный вопрос, но настолько верный. — Хочу, но не буду. — «Почему?» — Потому что…       Его перебивают действием во второй раз. Его руку убрали от лица и подарили невесомый поцелуй. Прикоснись, прикоснись — твердил себе Чон. Льнет ближе и сминает чужие уста. Не понимает, нужно ли все это, но в данный момент — необходимо, чтобы жить.

пять

      Настолько легко, что, кажется, ещё немного — и ты взлетишь. А может, Чонгук уже летает. Он видит Тэхена всего восьмой раз. Но этих восьми раз стало достаточно, чтобы «восстановиться». А дальше пойдёт привыкание. Или оно уже потихоньку влилось с чувством привязанности.       В этот день погода необычайно тёплая. Юношу предупреждали об изменчивом климате. Сейчас его ведут по большому полю, где растут маки самой разной расцветки: алые, лиловые, желтоватые, белые, в крапинку, с резными краями… Будто какой-то сумасбродный деревенщина рассыпал множество семян, перемешанных в пакете, по полю, даже не зная, что вырастет такая поляна разноцветных лепестков.       Чонгук крепко вцепился в рукав водолазки спутника. Его лицо было довольно напряжённым. Немного боялся.       Скоро встречается с горизонтом солнце — они опять долго шли. Но, заходя в высокие колосья и цветы, это было настолько тепло!.. — Я слышал, что мак ассоциируется с царством Снов и цветком смерти, цветком суда… — Чонгук прикасается к пёстрым лепесткам. — Ты перечислил все ассоциации, которые нашёл на просторах Интернета. А еще это наркотик… Мог бы ты составить свою ассоциацию? — А назови свою, только кроме наркотиков, — вроде бы задаёт вопрос, трепетно охватывая ладонью весь бутон, попавшийся под руку, а вроде и утверждает так, что это все предопределено. — Для меня маки — это добро… Легкость…       Скоро Тэхен сорвал несколько цветов и подошел к горожанину, положив руку ему на талию. Тот вздрогнул от неожиданности, но сдержал себя. Аккуратно повернувшись, он внимательно посмотрел на парня из рыбацкой семьи. И тогда решил: «Я хочу сказать то же самое».       Вопросов, наверное, у них обоих очень много. — Что теперь с твоим домом? — тихо, аккуратно. — Поеду обратно, меня снова накроет… останусь на побережье в той хижине — замерзну… — Зима здесь правда суровая. А почему бы тебе не остановиться у нас в доме? — Я буду видеть тебя, — заявление взвинчивает Кима так, словно Чонгук сказал что-то очень обидное. А разве он понимает, что такое — обидное, когда на душе вьюга холоднее этой зимы у моря? — Тебе не нравится моё присутствие? — Да. — Но сейчас ты хочешь, чтобы я находился рядом. — Именно. — Боишься застрять? — Да…

шесть

      Сидит в объятиях. Чувствует чужое дыхание на своей бледной и длинной шее. Как холодные губы мажут по изгибам сонной артерии, ключиц. Как тёмные вьющиеся волосы щекочут.       Ему здесь лучше. Ему лучше с Тэ. Намного лучше. Невыносимо хорошо. Его полюбили просто за душу. Его изорванную на клочки душу приняли и почти собрали в то, чем она была ранее.       Они видят друг друга, что так замечательно. Чонгук почти что умер в своих закромах поломанной души, израненный, изрезанный и застреленный, полностью поглощенный шумом города и злостью своих прошлых связей, которые могли изменить жизнь совершенно в другую сторону…       В той самой комнате растопился камин. Парень в руках снова держит книгу, поджимает пальцы на ногах, удивительно, что они движутся после ледяной морской воды. Наконец Чонгук успокаивается и устраивает свой подбородок на плече Кима. Пытается прочесть хоть немного, успеть, пока не перелистнули. Но тот отвлекается на голос парня. — Дорогой Тэхен, думаешь, это конец?.. — Думаю, что мы пережили его, — тихо, едва слышно. — А сейчас что?.. — Начало той жизни, которая предназначена нам.       Парень роняет чтиво на пол. Меняет своё положение, заставляя обмякшего юношу выпрямиться в спине. Опрокидывая голову на грудину Чонгука, он начал «исследовать» пальцами оголенную кожу. — Не испорти меня, как человек может испортить книгу. — Ни за что…       Обвивает чужое запястье, как лоза, своими пальцами. Успокаивается. Усыпает.       И лишь за стеной слышен разговор родителей.