Кровь

— Ладно, — сказал Джеймс. — Всё, что хочешь. Он остался на месте и позволил мне выговориться, а я говорил и говорил, и не мог заткнуться. Мои слова превращались в путаницу, соответствуя путанице моих мыслей и чувств, но Джеймс каким-то образом понимал меня. — У меня такое чувство, что, если бы я только тебя поймал, я бы мог тебя раздавить. Боже мой, что я нёс! Это, должно быть, походило на бред сумасшедшего, но Джеймс снова меня понял. У него сделалось невыносимо раненое лицо, и какой-то внутренний инстинкт попытался затолкать подальше мою собственную боль, будто бы я должен был немедленно броситься Джеймсу на помощь, защитить его от того, что делает ему больно. Я подошёл к нему — резко и неуклюже, задыхаясь и подрагивая всем телом. — Я так смертельно хочу на тебя настолько разозлиться, чтобы у меня получилось это сделать, но не могу, поэтому злюсь на себя. Ты вообще понимаешь, насколько это несправедливо? Я вскинул руку, схватил его за воротник рубашки. Джеймс вздрогнул от неожиданности, но не отбросил моей руки, только заглянул мне в лицо, смиренно ожидая того, что я сделаю дальше, и, чёрт возьми, он просто не имел права быть таким беззащитным в тот момент. Мне было бы легче, натяни он вновь на себя маску Эдмунда — он расхохотался бы мне в лицо высоким, зловещим смехом, оттолкнул бы меня. Но он не смеялся, не отталкивал. Ждал своей участи, тихо, без страха, как раскаявшийся преступник ожидает судебного приговора. Хотел бы я сказать, что не знаю, что нашло на меня в тот момент. Но тогда мне пришлось бы солгать, а лгать себе — непростительное преступление для актёра. Спустя столько лет, столько мыслей, столько сожалений, столько ночных разговоров с самим собой в темноте тюремной камеры я способен объяснить, почему я тогда поступил именно так, как поступил. В тот момент я впервые за четыре года так остро почувствовал одиночество, и я ненавидел Джеймса за то, насколько чужим он выглядел. Я ненавидел его за то, что даже сейчас, усталый и осунувшийся, он был прекрасен. Я ненавидел его за то, что до сих пор видел на его лице вызывающую, презрительную улыбку Эдмунда. Я ненавидел его за то, как он смотрел на Рен на рождественском спектакле. Я ненавидел себя за то, как сильно я желал его ненавидеть. »…Я смотрю на тебя и никак не решу, чего хочу: поцеловать или убить». Я рывком потянул его на себя, он вскрикнул, и я ощутил, как смутное, жестокое удовлетворение огромной коброй разворачивается в моем солнечном сплетении. Мы столкнулись, у меня мучительно свело зубы, голова тут же зазвенела от дикой боли в переносице, и я заорал прямо Джеймсу в рот, чувствуя, как на глазах выступают рефлекторные слёзы. Я не замечал, как сильно сжимаю кулак на вороте его рубашки, пока мои собственные ногти не впились мне в ладонь, оцарапав до крови даже через ткань. Кровь была, кажется, везде. Моя — блестела на ладони, расцветала маком на белой шёлковой рубашке Джеймса, собиралась в носоглотке металлическими каплями, текла из носа тонкой струйкой. И Ричарда — разъедала руки нам обоим, и смыть её было никак нельзя, словно мы попали в страшную сказку про Синюю Бороду. Почему Джеймс не оттолкнул меня сразу же? Может быть, он пытался таким образом искупить вину, или же я просто застал его врасплох, но я не встретил никакого сопротивления, когда притянул его ещё ближе — он только машинально приоткрыл рот, и сквозь звон в ушах я едва сумел уловить его резкий выдох. Его тело казалось расслабленным, и от того, с каким отчаянным, противоречащим любой логике доверием оно было мне предложено, у меня сжалось сердце. Я гадал, как далеко он позволил бы мне зайти. «Всё, что хочешь». Я, не думая, сомкнул все еще гудящие зубы на его губе, и он впервые, кажется, за вечность подал признаки жизни — дёрнулся, тихонько вскрикнул. Не попытался вырваться, хотя я уже почти его не держал. Я знал, что делаю ему больно, но не мог себя заставить остановиться, сжимая зубы всё сильнее, словно бешеная собака, пока не почувствовал сладковатый вкус его крови, смешивающейся с моей. Перед глазами, издевательски улыбаясь, встала тёмная, угрожающая фигура Ричарда, и я в ужасе оторвался от Джеймса, словно обжёгшись. Мы пялились друг на друга несколько секунд, тяжело дыша и не двигаясь. В глазах Джеймса тоже стояли слёзы — мне так и не довелось узнать, отчего он плакал тогда на самом деле, да впрочем, думаю, он и сам не смог бы дать ответ. Спустя десять лет, я всё ещё предпочитаю думать, что то были слёзы мимолётной физической боли — так спокойнее, проще уживаться с самим собой. На его губе, в том месте, где я её прикусил, медленно налилась бордовая капелька. Он моргнул, всё еще глядя мне в глаза, потом закусил губу, зажал её во рту, между зубами, высасывая свою же кровь, как какой-то вампир-мазохист. Я в который раз усилием воли удержал тот истерический смех, который поселился в моей груди в день смерти Ричарда и с тех пор то и дело рвался наружу. Молчание было мучительно, и я бы молил богов о том, чтобы Джеймс сказал хоть что-нибудь, если бы не боялся так сильно того, что могу услышать. Джеймс оставил свою губу в покое, искривил рот в неестественной, защитной улыбке. Он всё ещё стоял слишком близко, и, склонившись, я мог бы поцеловать его ещё раз. Словно очнувшись от бредового сна, я, наконец, ощутил укол вины. — Прости, — выдавил. Джеймс едва заметно покачал головой. — Ничего. «Ничего». Пятеро человек сбившихся в кучку на мостках, словно выводок беззащитных котят. Неестественно вывернутое тело в воде. «Ничего». — Это я должен просить прощения. Я промолчал. Что я мог на это ответить? Джеймс прочистил горло. — Тебе легче? — Не знаю. Наверное. — Хорошо. Джеймс не двигался. Я не знал, чего он ждал от меня, но чувствовал, что ход был за мной. Вечно игравший главные роли, Джеймс с поразительной лёгкостью оставил мне право сделать главный выбор этой сцены, а я что угодно отдал бы за то, чтобы кто-нибудь принял решение за меня. Моё внимание вновь привлекла красная капелька на его губе, и мне захотелось ударить — то ли себя, то ли Джеймса. Я поднял взгляд — его глаза уже высохли, а кудри лежали почти идеально —только у правого уха нелепо, не к месту торчал крупный завиток. На втором курсе Александр ляпнул что-то о том, что Джеймс похож на «влажную мечту древнего грека», за что немедленно схлопотал подзатыльник и долго ещё не мог перестать хихикать, поразительно точно изображая смех тролля из табакерки. Сейчас я смотрел в усталое лицо Джеймса и думал, что не так уж и неправ был Александр. У меня скрутило внутренности одновременно восхищением и горечью — оглядываясь назад, я понимал, что так происходило всегда, когда я смотрел на Джеймса, но в тот момент я ощутил это в сто раз сильнее. Должно быть, то же самое испытывали древние люди, когда придумывали своих богов и вдруг понимали, что никогда не смогут коснуться их. Только вот Джеймс стоял прямо передо мной и выглядел настолько досягаемым, что я готов был рассмеяться в лицо своим почтенным предкам, истекавшим слюной при мысли о красоте и юности Ганимеда. «Всё, что хочешь», — прошептал ядовитый, насмешливый голос. — «Он позволит тебе». Я медленно, как во сне, поднял руку и большим пальцем стёр раздражавшую капельку с губы Джеймса — он задержал дыхание, когда я коснулся ранки, но вновь не двинулся с места. — Прости, — снова сказал я. — Ничего. Я провёл рукой ниже, по его шее, чувствуя на ладони короткие волоски — пёрышки Гамлетовского воробья, которого я никак не мог выкинуть из головы. Джеймс, наконец, шевельнулся — поднял руку, накрыл ладонью мою, будто давая молчаливое разрешение продолжать, и всё это движение было пропитано каким-то трогательным, самоотверженным благородством. Мне снова стало стыдно, а Джеймс вдруг подался вперёд, положил голову мне на плечо. Я почувствовал на шее его тёплые, сухие губы, неловко положил свои ладони ему на спину, и меня накрыла ещё одна волна стыда за то, как резок я был с ним минуту назад, потому что в моих руках Джеймс казался слишком маленьким, слишком беззащитным, отчаянно ищущим ласки. Что ему было в этом? Было ли дело лишь в чувстве вины? Надеялся ли он, что после этого своеобразного искупления всё между нами вернётся на круги своя? Или он был, как и я, отравлен и очарован пронзительным, истинно шекспировским трагизмом всего нашего разговора? Чувствовал ли он тоже эту странную связь между нами — связь, неизбежно возникающую между трагическим героем и его верным спутником? Возможно, всё дело в том, что моя очарованность Джеймсом была настолько очевидной, что не могла не найти отражения, хотя бы самого тёмного и неясного, в его душе. Нет, он никогда не был тщеславен — у него был на душе грех потяжелее, но я поклялся бы на чём угодно, что не видел в своей жизни существа чище, чем был Джеймс Фэрроу. Однако в этом и состоит особенность обожания — тот, на кого оно направлено, будь он хоть святым, не может не наслаждаться им и невольно превращается в своеобразное зеркало чужих чувств. Я прижал Джеймса к себе чуть крепче, и мы какое-то время стояли неподвижно. Со стороны могло показаться, что он рыдал, а я утешал его. Но Джеймс никогда не прятал своих слёз. Он плакал всегда с поднятой головой, показывая всему миру свою обнажённую душу, и в этом было особенное, хрупкое достоинство. Я осторожно отстранил его от себя, чувствуя неприятный холодок потери в том месте, где только что были его губы. Поняв меня без слов, он шагнул назад и снова сел на краешек моей кровати. Я шагнул вместе с ним, сел рядом — боком и как-то неудобно — и, поддерживая под спину, опустил его на мягкий матрас с такой осторожностью, как будто укладывал его на голые камни. Он протянул ко мне руку, я взял её в свою и невольно залюбовался его длинными, артистическими пальцами. Словно во сне, я поднёс её к губам, и Джеймс тут же потянул к себе уже мою ладонь, возвращая поцелуй, словно подобный обмен был чем-то совершенно естественным. Я залез на кровать с ногами, нависая над ним, любуясь тем, как его золотые кудри разметались по покрывалу, и Джеймс, отпустив мою руку, потянулся к моему свитеру. Настал мой черёд понимать без слов, и мы в четыре руки неуклюже стянули с меня свитер — я зашипел сквозь зубы, когда воротник зацепился за шину на носу, на глазах снова выступили слёзы. — Прости. Почему-то из уст Джеймса это слово звучало в тысячу раз честнее, чем когда его говорил я. — Ничего. Джеймс протянул руку, взял меня за подбородок почти невесомо — я затаил дыхание — и провёл большим пальцем над верхней губой. В ответ на мой вопросительный взгляд он продемонстрировал мне палец, измазанный кровью. Потом вдруг усмехнулся, словно ему в голову пришла какая-то забавная идея, и размазал кровь по губам. Я ахнул. В полутьме, с алым, похожим на рваную рану ртом, распростёртый на постели, Джеймс выглядел соблазнительно и опасно, словно само олицетворение эпохи декаданса. — Ну что? Похож я на Крессиду? Моя же шутка из далёкого первого семестра отозвалась ядовито-сладким уколом прошлого. В груди снова забурлил смех, грозя подняться к горлу, но я зажал его, придавил, не позволяя ему вырваться наружу. — Покажись так Фредерику с Гвендолин — они поменяют распределение, будешь Реганой. Пип не впервой играть мужские роли. Джеймс прыснул, и смех в моей груди, заурчав недовольно, успокоился. Я потянулся к пуговицам его рубашки. Джеймс тут же кинулся мне помогать, но вместо этого мы скорее мешали друг другу, путаясь пальцами и сталкиваясь, пока он, наконец, не отбросил совсем мои руки и не расстегнул сам несколько верхних пуговиц — ровно настолько, чтобы рубашку можно было стянуть через голову. Я помог ему приподняться. На то, чтобы снять один предмет одежды не могло уйти больше пары секунд, но они показались мне вечностью — и эту вечность я использовал для того, чтобы касаться каждого оголявшегося участка кожи с дотоле неизвестным мне трепетом. Джеймс отбросил рубашку куда-то к изголовью кровати и рухнул обратно на спину, вновь доверчиво открываясь мне. Я хотел сделать ему приятно, но на деле просто шарил ладонями по его телу, словно слепой, пытаясь запомнить наощупь его всего. Водил губами по его ключицам, дышал ему в шею тепло и влажно, а Джеймс гладил меня по волосам, по щекам, по шее и всё тянул наверх, к своим губам. Я подчинился, и мы разделили уже второй поцелуй за сегодня — в этот раз нежный и почти что невесомый. Я коснулся языком по его губ, собирая свою же кровь — она была горьковато-солёной, липкой, и мне захотелось немедленно очистить от неё губы Джеймса, так что я провёл языком ещё раз, и ещё, пока Джеймс не всхлипнул тихонько, не справившись с дыханием. От этого звука меня обдало жаром, и я проник языком дальше, между его приоткрытых губ. Пальцы Джеймса прикоснулись к моему горлу, слегка подрагивая, и я громко выдохнул. Он завозился, пытаясь расстегнуть теперь уже мою рубашку наощупь. Я хотел отстраниться и помочь ему, но, когда я двинулся, Джеймс подался наверх вместе со мной, и я сдался. Когда, наконец, с моей рубашкой было покончено, Джеймс притянул меня к себе, заставляя улечься на него сверху, и я вздрогнул от соприкосновения его тёплой кожи с моей. Я перекатился вместе с ним на бок и вновь принялся пальцами исследовать его тело, но в этот раз уже с целью. Когда, справившись с ремнём его брюк, я, наконец, коснулся его, мы ахнули в унисон. Джеймс распахнул глаза и схватил меня за запястье, а потом отпустил, будто бы опомнившись, и потянулся ко мне. Некоторое время мы довольствовались лишь этим — делили вздохи, в равной степени беря и возвращая наслаждение. В ушах у меня звенело, но сквозь звон и слишком громкий звук собственного дыхания я мог слышать, как Джеймс всхлипывал и тихонько стонал. Я понял, что лежу зажмурившись, и открыл глаза только для того, чтобы встретить взгляд Джеймса — пронзительный, отчаянный, открытый. У меня в очередной раз сжалось сердце — только Джеймс мог вот так, без капли стыда, не пытаясь ни прятать, ни приукрашивать, раскрывать все свои чувства. Я попытался прочитать его — желание, вина и, почему-то, страх, но не меня, а чего-то гораздо большего, жуткого, нависшего над ним неумолимой статуей командора. Мне тоже был знаком этот страх. Нам всем он был знаком. Я снова перекатился — так, чтобы своим телом закрывать его от всевидящих глаз покойника, — откинул его руку и прижался ближе. Соприкоснувшись, мы синхронно застонали, и Джеймс обвил меня руками, как будто хотел впечатать в себя полностью. Я тонул в нём — в его взгляде, в том, как размазались на его губах остатки моей крови, в звуках, которые он издавал. Покойник за моей спиной отвёл взгляд — я почувствовал это, и Джеймс, кажется, тоже, потому что нас обоих будто бы отпустила какая-то неведомая сила. Джеймс выгнулся и задрожал, распахивая глаза ещё шире, и через миг я последовал за ним, отчаянно вглядываясь в глубину его зрачков. Пару минут мы молчали, лёжа рядом и тяжело дыша, потому что говорить не было сил. После этого — потому что не знали, что сказать. Я повернул голову и увидел, что Джеймс тоже смотрит на меня. Мой взгляд опустился ниже и остановился на белом потёке на его джинсах. Я снова поднял взгляд. — Прости. Джеймс странно улыбнулся и покачал головой. Поднялся, стянул джинсы полностью, отошёл к своему шкафу, достал другие, натянул. — Ничего.