Ты не пишешь мне письма

      На ужин к Суворовым Нина все-таки пришла. Сидя за большим круглым столом, время от времени она ловила на себе взгляд Володи. Она старалась не показывать свою неуверенность, боясь сказать лишнего. Но Кирилл Иванович все расспрашивал как она живет, как учится, как мама и нравится ли ей московский темп жизни.       Её родители познакомились здесь, в Казани. Отец был шахтером, что позволяло их семье жить в достатке. Мама же Нины была воспитательницей в садике, но при этом была очень свободолюбивой женщиной. Наверное, сыграло то, что замуж рано вышла. Путешествовать хотела. Москву покорить хотела, куда и отправилась, когда Нине исполнилось пять. Нина тогда с отцом осталась. Причиной этому послужило финансовое положение. Мама, Ирина Львовна или, как её называл муж, Ирочка, не могла тянуть одна девочку. Про дочь она никогда не забывала, звонила всегда, письма писала. А когда дипломата себе какого-то нашла, то забрать Нинку к себе хотела. Правда Нина отказалась. Не хотела отца одного оставлять.       А вот отцу приходилось сложно с девчонкой. Покладистой она не была, характером в маму, но с душою доброй и верной. Отец так и не женился больше. Всё Ирочку свою любил. А как дочь уехала, так пить начал, горевал сильно.       К Москве Нина не сразу привыкла. Тяжело было и морально, и физически. Первые пол года Нину кошмары мучили. Мать тогда её к врачу повела, но Нина молчала как партизан, не желая рассказывать что с ней случилась. Отмахивалась, говорила, что в Москве просто климат другой. Хоть Ирина Львовна и знала, что Нина с Вовкой Суворовым из соседнего подъезда дружила, но всегда говорила: «Первая любовь часто оказывается всего лишь иллюзией, которую женщины бережно хранят и проносят сквозь годы».       Когда Нина узнала о смерти отца, то долго винила себя, что бросила его одного. Даже на похороны приехать не смогла, с учебы не отпустили, да и желания возвращаться в родной город не было. Мать заставила. Сказала, что пора посмотреть своему страху в глаза. Только Нина все равно надеялась и каждую ночь молилась, чтобы никогда его больше не увидеть.       Пока грелся чайник, и Диляра убирала со стола, наотрез отказываясь от помощи, Нина рассматривала квартиру Суворовых. В отличие от квартирки её отца, здесь был свеженький ремонт, и чувствовалось присутствие хозяйки в доме. Так Нина дошла до комнаты братьев. Ей стало неловко, поэтому она поспешила отсюда убраться. Но прямо на пороге столкнулась с Вовой, который все это время за ней наблюдал.       — Малой, ну-ка сдрысни отсюда, — обращаясь к Марату, попросил Вова. Брат хмыкнул носом, но, ничего не имея против, ретировался. — А ты проходи, не стесняйся.       Он почти заталкивал Нину в свою комнату, закрывая дверь от лишних глаз. Нина, обняв себя руками, стала осматривать комнату, избегая контакта глазами с Суворовым. Его веселило то, как вела себя девушка, отчего он не переставал улыбаться.       Нина прошла к серванту, где стояли старые фотографии. Её внимание привлекла небольшая железная коробочка, до боли знакомая ей. Это была «коробочка воспоминаний». Она сама дала ей такое название. Там должны были лежать всякие записки, билеты, вкладыши, что они собирали вместе с Вовой будучи ещё детьми. Бережно, не спрашивая разрешения, девушка взяла коробку в руки и потрясла её. Не пустая. Сев на кровать, рядом с Володей, она открыла её.       — Тут больше. Ты тогда уехала, а я так и продолжил их собирать, — сказал Суворов и принялся в ней копаться до тех пор, пока не отрыл что-то нужное. — Эту помнишь?       — Да, я её еще хотела у ребят со школы обменять, а ты сказал, чтобы дел с ними не имела, и отобрал её у них за просто так, — смеется Нина, присматриваясь на картинку.       — Ты еще со мной неделю из-за этого не разговаривала. Говорила, чтобы вернул, а я себе оставил. А эту?       — Ты еще в тот день окно нам снежком разбил, отец после этого меня на улицу выпускать не хотел! А ты сладости тогда принес. И жвачку эту, с вкладышем, — улыбалась Нина.       А помнила она всё. За четыре года в Москве, она десятки, а может и сотни раз прокручивала в своей голове счастливые воспоминания. Не связанные с группой, разбоями и ссадинами на лицах пацанов. Она вспоминала, как, еще будучи маленьким мальчиком, Володя таскал из дома конфеты, чтобы подарить Нине. Как дергал её за косички в школе, смеялся над ней и тыкал пальцем, чтобы пацаны вдруг не подумали, что он влюблен в девчонку из параллели. Но после уроков все равно нес её портфель до дома. Она даже злилась на него за то, что он задирал её перед другими мальчишками. Считала, что он обижал её. Но знала, что он никому другому не позволит обидеть её. Помнит, как Володя первый раз позвал её в кино. Помнит, как гуляли в парке. Помнит, как он первый раз решился поцеловать её. Это было первый поцелуй для обоих. Помнит, как он пришился. Помнит, как ругались. Помнит, как он стоял у неё под окнами и признавался ей в любви. Всё помнит.       Нине казалось, что прошла целая вечность с тех пор. Или, может, это было в другой жизни. Сейчас было ощущение, что они вспоминают какой-то фильм, а не их совместное прошлое. Они выросли вместе. В одном дворе. И, казалось, проведя почти пол жизни вместе, такое сложно забыть. Но в какой-то момент воспоминания стали заменяться другими, что-то и вовсе стало забываться. Но эти… Эти Нина бережно хранила на подкорках своей памяти.       Они знали друг друга от и до. Но сейчас между ними была пропасть.       — А помнишь, как мы с кино возвращались? Ты мне тогда еще снежком прямо в глаз зарядила. Откуда такая меткость — непонятно, — смеется Вова, разводя руками в стороны. Нина кивает и широко улыбается, мол заслужил.       Зрительный контакт не разрывался несколько минут. До тех пор, пока лицо Суворова не оказалось слишком близко к лицу девушки. Тогда уже было сложно смотреть в глаза, ощущая на коже чужое дыхание. Сердцебиение учащалось, а взгляд девушки соскользнул к губам молодого человека. Но он не торопился. Володя размышлял. Он, вероятнее всего, сам не понимал, чего он желает. Его будто природой тянуло к ней, сердцем. А вот разум сопротивлялся. Было очень много невыясненных вещей, куча вопросов, на которые Суворов хотел бы получить ответ. Но это было невозможно.       Тогда Володя чуть напрягся, но отстраняться от девушки не стал. Лишь слегка прикоснулся губами к щеке Нины, чуть кольнув её своими усами. Нина чуть задрожала. Она заметила, как Суворов расплывается в широкой, но по-своему нежной улыбке.       — В кино пойдем?       — А ты приглашаешь? — Уже более расслаблено спрашивает Нина, а Володя почему-то хмыкнул.       — Если в этот раз ты придешь, то да, приглашаю.       Где-то внутри кольнуло. Нине стало стыдно. Она опустила свои глаза и до боли прикусила нижнюю губу. Казалось, что вот-вот и это снова начнется. Поэтому Нина громко втягивала носом воздух, до тех пор, пока легкие не стали греть. Суворов уже не был таким веселым. И они оба поняли, что задели друг друга за живое.       — Пойдем за стол, — тихо проговорила Нина, так больше и не взглянув на хозяина комнаты. — Думаю, пора пить чай.       И вышла, давая Суворову еще раз понять, что никогда на эту тему разговоров не будет. А Володя очень хотел понять «почему?». Почему она тогда не пришла? Он прождал её час, а потом поспешил к ней домой, переживая, вдруг случилось что. Почему решила уехать, толком ничего не объяснив, лишь кинув на прощения не очень ласковые слова? Вопросов было много, а ответов не было совсем.       Но вечер продолжался.       — Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд. Любимый город в синей дымке тает, — пели за столом, когда в дверь раздался звонок, и старший Суворов пошел открывать.       — Здрасте, — на пороге появились молодые люди, у одного из которых была пробита голова. Нина не видела, но сразу узнала этот картавый голос, поэтому очень напряглась. Пацаны редко приходили к друг другу домой при родителях, поэтому можно было сделать вывод, что что-то случилось. — Можно Вову?       — Володя, — окликнул Кирилл Иванович сына. — Что случилось? Проходите. Диляра аптечку, быстро, перекись. Надо понять есть рассечение или нет… Надо оказать первую помощь, Володь.       Нина подорвалась с места по мышечной памяти, увидев как Володя тащит подбитого Турбо в ванную. Все, включая даже бабушку, поднялись изо стола. Нина же схватилась за край стола, чувствуя как сердце пропускает удар. Она будто снова оказалась в прошлом, вдруг понимая, что ничего не закончилось, а только усугубилось. Ведь Вова теперь не просто пацан с улицы. Он стал старшим.       — Пап, нормально все. Не надо аптечку, я справлюсь, — вторит старшему Суворову сын. — Всё нормально, не волнуйся. Оставь нас на минутку, пап, все в порядке.       Зима переступает с ноги на ногу, замечает Нину и кивает ей в знак приветствия, от чего та лишь поджимает губы. Кирилл Иванович всучивает аптечку Диляре, пытаясь разузнать, что произошло, ведь надо в милицию обращаться. Вахит отмахивается, мол «хулиганы». Марат отчего-то сильно напрягается, что тоже замечает Нина.       — Диляр, — вдруг дверь в ванную открывается и выходит Вова, — помоги ему.       — Я помогу, — тихо произносит Нина, аккуратно забирая аптечку из рук женщины.       Турбо, он же Валера, смывает кровь с рук и пытается промыть рану на голове. Нина молча достает из аптечки перекись, вату и бинт. Торбо отмахивается, не хочет помощи. Но Нина не спрашивает. Она вообще ничего не спрашивает. Молчит. Только чувствует, как руки дрожат, когда она аккуратно убирает запекшуюся кровь. Отчего-то ей хочется плакать, но она сжимает плотно сжимает зубы. А в горле встает ком от неприятного запаха крови. Запаха прошлого.       Валера долго не терпит. Торопится к ребятам, которые закрылись в комнате для разговора. Нина только и успевает всучить ему кусок бинта, которым он зажал рану, и рванул из ванной. Нина же смотрит себе под ноги, глубоко вздыхает и принимается мыть руки под горячей водой.       Нина чувствует огромный груз на душе, когда Володя уходит вместе с ребятами «провожать Валерку до милиции». Знает, что врет. Марата с собой не взяли, и он смотрит на Нину каким-то грустными глазами. Они будто понимают друг друга без слов — случилось что-то серьезное.       Старший Суворов вновь усаживает всех за стол, пытаясь как-то поправить оставшийся вечер. Но Нина чувствует в комнате напряжение. Её и Марата.       Нина все еще чувствует запах кровь, от чего её начинает подташнивать. Она тихонько встает изо стола и направляется в ванную комнату. Присаживается на край в ванне, сильно жмурится и часто дышит. Умывается и старается восстановить дыхание. Ей хотелось на свежий воздух и курить.       Выходя из ванной комнаты, в коридоре она видит Марата, который старается проскользнуть мимо родителей. Он прижимает указательный палец к губам, а в глазах читается мольба. Немного подумав, Нина кивает. Но боится. Боится отпускать его. Боится, что жалеть будет. Она возвращается к столу, уже когда послушался хлопок входной двери. Кирилл Иванович соскочил с места.       — Вот засранец, ключи от машины стащил, — возмущается старший Суворов, а Нина почему-то чувствует себя очень виноватой.       — Вы извините меня, но я тоже пойду, — Нина торопится к выходу.       — Ниночка, посиди еще с нами, сколько не виделись-то…       Нина только извиняется, наспех надевая свою шубу. Натягивает улыбку, еще раз поздравляет Кирилла Ивановича, обнимает его и вылетает из квартиры. Когда она выходит, то на горизонте уже не было ни Марата, ни машины. Нина домой идти не могла, ноги её сами куда-то вели. Туда, где пацаны часто обитали. Туда, куда она клялась себе больше никогда не заходить — в качалку.       Она нервно курила, стоя перед входом в помещение. Не решалась зайти. Нину сильно трясло, но не от холода. Это место стало для неё настоящим адом. Ведь однажды именно здесь её жизнь разделилась на «до» и «после». Она помнит, как сломя голову, бежала отсюда; как горячие слезы обжигали ей щеки. Все это было в её жутких кошмарах и повторялось снова и снова.       Она долго не решалась зайти. Села на скамеечку рядом, сильнее укутавшись в пуховый платок, и неизвестно сколько времени так просидела. Пока не замерзла.       Всё там осталось как прежде. Кто-то занимался, кто-то дурака валял. Девочки там тоже были. Когда Нина зашла, все сразу оглянулись на неё. Большое количество глаз уставилось на девушку, желая получить объяснений кто она такая и что тут делает. Почти всех Нина видела впервые. Только за исключением Турбо, который, по всей видимости, очень быстро восстанавливался. Конечно, на нем всегда, как на собаке…       — Все нормально, пацаны, своя, — сказал Валера, и ряд скучающих глаз быстро отвернулись от Нины.       — Ребята не вернулись? — С некой надеждой в голосе спросила Нина. Турбо лишь отрицательно мотнул головой.       — Ты проходи. Чай могу предложить, будешь? Лиль, сделай.       Нина обернулась на выход. Конечно, хотелось уйти. Но больше всего ей хотелось знать, все ли нормально с ребятами. С Володей.       — Бинты, — все подорвались, услышав голос Вовы все подорвались к нему. С аптечкой к младшему Суворову подбежала девочка, кажется, та самая Лиля. Видимо, теперь она у них главная по аптечкам…       Но Нина больше не слышала ничего. Только смотрела, как Марат держится на ухо. С руки стекала кровь. Чувство вины подступило к горлу. Не нужно было его отпускать.       — Мне вообще-то перед родаками за тебя еще отвечать, — сквозь какую-то пелену слышит Нина голос Вовы.       — А если бы это фашисты были, ты перед ними тоже на коленях стоял бы извинялся? — Кричит Марат.       В глазах Нины стоят слезы. Когда она слышит слова Марата, то невольно переводит свой взгляд на Володю. Одна слезинка непроизвольно стекает по щеке. Нина быстро моргает и протирает тыльной стороной ладони свои щеки, чтобы никто не увидел. Адидас лишь украдкой взглянул на Нину и быстро отвернулся. Приказал держать Марата и обработать ему рану, после чего пошел в коморку, хлопнув железной дверью так, что Нина вздрогнула.       Лиля неумело перебирала что-то в аптечке. Её ручки тоже дрожали, хотя по внешнему виду девушки не скажешь, что она робкая. Наоборот, сильная. Но вся ситуация выбила из колеи абсолютно всех. Турбо вопросительно смотрел на Зиму, пытаясь выяснить кто извинялся и что там вообще было. Еще несколько пацанов связывали руки Марату.       Нина как-то бессильно вздохнула и, с неким опустошением, шагнула в сторону младшего Суворого. Или сейчас лучше назвать его младшим Адидасом? Ведь здесь не дети. Здесь пацаны.       Девушка аккуратно забрала бинты и перекись из рук Лили, а та в ответ ей благодарно улыбнулась, словно спасаясь от этой участи, и побежала за водой. Нина же подняла голову Марата, чтобы заглянуть ему в глаза. Она и правда чувствовала себя виноватой за то, что дала ему спокойно уйти из дома. Маратик только жмурился от боли и издавал всхлипы. Нине хотелось обнять парня, пожалеть. Она его любила очень. Как младшего брата. Но не здесь. Не при пацанах. Поэтому Нина только аккуратно провела рукой по его щеке, выражая таким образом свою поддержку.       Когда Вова покинул качалку, бросив напоследок, что скоро будет, пацаны загудели. Накинулись на Вахита с вопросами. Тот отмалчивался, говорил что не видел ничего, мордой в асфальте лежал. Когда Нина и Зима пересеклись взглядами, девушка что-то заметила в его глазах. В груди кольнуло.

…Улица — часть тебя. И я всегда принимала в тебе это. Но законы улицы оказались слишком жестоки для нас обоих…