Ты не пишешь мне письма

      — Ниночка, здравствуй.       — Здравствуйте, Кирилл Иванович.       Столкнувшись в дверях магазина с самым старшим из Суворовых, Нина вновь почувствовала себя неловко. Несмотря на то, что к ней всегда хорошо относились соседи со всего дома, смотреть в глаза Кириллу Ивановичу, отцу Вовы, после четырехлетнего отсутствия было как-то не по себе. Хотя она сама понимала, что вряд ли Владимир рассказывал что-то отцу, тем более об их конфликте с Ниной прямо перед её отъездом.       Кирилл Иванович был досточно в близких отношениях с отцом Нины. Кажется, они были знакомы еще с детства, но подробностей девушка не знала. Она вообще мало с отцом разговаривала, хоть и прожила с ним почти до пятнадцати лет. Отец только всегда наказывал ей, чтобы к уличной шпане близко не подходила. А к Вове относился с осторожностью, будто знал чем молодняк промышлял уже тогда.       — А я, было дело, подумал, что брешут. В гости чего не заглядываешь? Не чужие люди все-таки, — проговаривал старший Суворов, отряхивая дубленку от мокрого снега. — Отца-то жалко. Соболезнование наши прими. На похороны не удалось попасть, на работе я был. Жена ходила, во-от. Ты как насовсем или дела какие?       — Дела, Кирилл Иванович, дела. Ненадолго я, уеду скоро. Спасибо большое за слова теплые!       Нина улыбалась. Хорошо было почему-то. Тепло отчего-то.       — Ниночка, ты заходи к нам, — Кирилл Иванович задумался. — В субботу! День рождения у меня. Ужин семейный будет. Ты к шести приходи, договорились?       Девушка как-то засомневалась. Отказывать было некорректно, а приходить… Там его увидит. Опять прогонит, чего хуже скажет что-то при родителях.       — Ты давай обязательно приходи. Мы ждать будем.       — Я постараюсь, — тихо пролепетала Нина. — Спасибо большое. Всего Вам доброго!       Нина постаралась убраться из магазинчика быстрее, чтобы не пришлось придумывать повод или причину, по которым она не сможет прийти к Суворовым. Врать не хотелось, стоять краснеть — тоже.       Когда-то дорога в дом Суворовых всегда была открыта. Она даже помнит, как впервые попала к ним в квартиру вместе со своим отцом. Под Новый год это было. Мелкая совсем была. Сейчас она и представить не могла, как снова будет сидеть с ними за одним столом.       Домой Нина добралась быстро. Торопилась, чтобы снова ни с кем случайно не столкнуться. За то время, которое она провела на родине, Нина изрядно подустала. Ей казалось, будто она попала в прошлую жизнь, о которой стремительно пыталась забыть. По факту так и было. И как бы она не пыталась не сталкиваться с прошлым — не получалось. Только раньше такая жизнь её устраивала. Ей было хорошо, комфортно. Она счастливой была. Лишь до одного злополучного вечера.       Уже дома, сидя на кухне за чашкой чая, Нина зажмурилась, не желая вспоминать тот день. Ей оставалось только отсчитывать дни до отъезда в Москву, чтобы, наконец, она смогла избавиться от всех своих навязчивых мыслей.       О Володе она старалась не думать. И у неё это даже получалось. Ровно до тех пор, пока он не появился на пороге её квартиры спустя пару дней.       Он как всегда красивый, только немного лохматый. От шапки, наверное, которую в руках теребил, когда Нина дверь открыла. Она совершенно не ожидала его увидеть. Точнее, не ожидала, что он придет к ней сам. Еще и в хорошем настроении. Володя смотрел на Нину и улыбался. Отчего-то по телу растекалось тепло. Нина сжимала пояс своего белого шелкового длинного халата, потому что вовсе никого не ждала. И так торопилась открыть, что мысли не было о том, что она престанет перед ним в неподходящем виде.       — Мне бы шов снять, — даже не поздоровавшись, произносит парень. Он будто не знал, что ещё сказать и какие слова подобрать. Хотя, Вова был человеком смышленым, и ранее за ним такое не наблюдалось. Он выкручивался из любой ситуации, придумывая что-то на ходу. А здесь потерялся.       — Проходи, — Нина отошла, впуская Суворова внутрь квартиры.       Он по-свойски разулся и прошел в гостинную. Нина еще минуту стояла возле двери, пытаясь избавиться от напряжения и страха снова взглянуть ему в глаза.       — Штаны спускай, — заходя в гостинную произносит девушка, отчего Вова удивленно захлопал глазами. Нина не без смеха, уточнила: — Ну шов снимать будем.       Ей было неловко. Ему тоже. Тонкие пальцы почти невесомо прикасались к мужской грубой коже. Она будто боялась что-то сделать не так, хотя опыт у неё имелся. Нина постоянно обрабатывала раны пацанам, еще до своего отъезда, когда много времени проводила с универсамовскими. Редко, но приходилось даже зашивать. Но это, в основном, старшакам. Скорлупе тогда меньше прилетало.       Нина старалась избегать встречи с группировками, но Вова уже тогда говорил, что это часть его. И либо она принимает его таким, либо никак. Она принимала. И, время от времени, ей приходилось сталкиваться с другими членами «Универсама». Часто ходила с ними на дискотеку в Дом Культуры, реже — сидела у них на базе в обнимку с аптечкой. Она знала Турбо и Зиму (они были погодками), Кащея (он был автором), Марата (он постоянно таскался везде за братом) и еще пару человек. Тех, кто моложе, она не знала. В основном они подтянулись уже после её отъезда в Москву.       — Готово, — сообщает Нина, прекращая свою работу, — может, чаю?       — Нет, спасибо. А тут, я смотрю, почти ничего не изменилось, — он пробегает глазами по комнате, вальяжно проходит по ней, рассматривая какие-то детали, трогает рукой пыльный магнитофон, с которого когда-то они слушали музыку. Позже возвращает свой взгляд на Нину, которая молча стоит, лишь улыбается кончиками губ, опустив глаза. — Ты красивая.       Нина налилась краской и была, разве что, на помидор похожа. А Вова сам не понял, как ляпнул такое. Но здесь, в кругу всех их воспоминаний, ему было хорошо. Да и пришел он не из-за несчастного шва. А просто. Хотел потому что. Вину чувствовал за то, что послал её. Тем более при пацанах. Она ведь помочь хотела, а он со злости нагрубил.       — Там некрасиво получилось, не по пацански, — вспомнив зачем он пришел, пытается объяснить Вова, осторожно, маленькими шагами, уменьшая расстояние между ними. — Не нужно было мне так говорить.       Он не извиняется. Но глазами будто прощения просит, углы загладить хочет. А Нина и не злилась. Сама виновата была. Она думала, что он всю жизнь ненавидеть её будет и что не простит никогда.       — Ты правильно все сказал, — тихо произносит девушка, заглядывая в его глаза, пытаясь там найти хоть какую-то надежду, что до сих пор небезразлична ему. — Я сама виновата.       — Ты все также думаешь, что я тебе не ровня? — Все-таки с некой обидой в голосе проговаривает Вова. Он смотрит на неё, не отрывается. Тоже ответы ищет, но на свои вопросы. Например, почему она уехала? Почему поступила так? Хорошо же все было, и планы были. А в один момент: «Не ровня ты мне, Володь. Я в Москву поеду к матери, а с тобой будущего нет…».       А Нина молчала. Она хотела объяснить, хотела правду рассказать, но не могла. Не нужно было ему это знать. Пусть лучше так думает, как сейчас. Поэтому она так и не ответила на его вопрос. Просто, молча, смотрела в его глаза, с огромным страхом, что больше его никогда не увидит. Ей насладиться хотелось. Почувствовать его.       Резко и слишком неожиданно для обоих, она сделала шаг вперед, молниеносно сокращая расстояния между ними, и прошептала ему прямо в губы:       — Поцелуй меня.       Ему бы уйти. Желательно, подальше от неё. Желательно, чтобы она снова уехала и больше не возвращалась. Но он не может. Или не хочет. С одной стороны, она обидела его, пацана уличного оскорбила! Для них это неприемлемо. С другой, его всегда тянуло к ней какой-то необъяснимой силой. Как-то по особенному, трепетно, он относился к Нине. К той девчонке, что пожар в нем разожгла. К которой он бегал каждый день, учебники со школы таскал, в кино водил. Он любил её, да так сильно, что ему казалось, что жизни без неё не будет. Что она только его и точка. А он с ней и в огонь, и в воду. Тогда она о поцелуях не просила, стеснялась, краснела всегда. Только обнимала, крепко, отпускать не хотела. И он не хотел.       Он вдруг вспомнил запах её волос, когда первый раз в жизни она сама его обняла. Тогда он рассказал, что в группе состоит, что с пацанами теперь. А она испугалась и отпускать не хотела. А он смеялся, говорил, что заживут они лучше прежнего.       Как-то слишком нерешительно он провел пальцами по её щеке, убирая волосы с лица. Она прикрыла глаза, ждала. Суворов поддался вперед, слегка касаясь её губ своими. Она шумно выдохнула, но все ждала, не торопила. Это была её просьба. Он мог не выполнять, мог уйти и больше не вернуться. Но выполнил.       Его губы были потресканные от уличных морозов, но сладкими от жвачки. Уже более настойчиво он проникал языком внутрь. Чувствует, как Нина тянется к нему, желая стать ближе, поэтому кладет свою руку на её талию, жадно притягивая к себе. Ему тоже хочется быть ближе. Ему хочется навсегда оставить её в своих руках. Он гладит большим пальцем еще щеку, вслед запускает руку в её черные, как смола, волосы. Она совсем не сопротивляется, такая податливая.       Нина чувствует, как внизу живота завязывается плотный узел. Всё её тело трепещет. Знает, что находится в его руках. Таких нужных, горячих, желанных. Но он отпускает её. Останавливается, слишком шумно дышит, а она теряется. Не хочет, чтобы он прекращал.       — Мне лучше уйти, — бормочет Суворов, освобождая Нину от своих объятий. Она молчит, медленно опускает глаза и тянется ручками к поясу от халата. Стаскивает его с плеч, роняет возле своих ног, оставаясь стоять в одной, такой же шелковой, белой сорочке.       — Останься, — Нина касается мужской руки и чуть тянет на себя. — Пожалуйста.       Вова не понимает. Смотрит на неё, взглядом проходится по тонкой ткани ночной рубашки, задержавшись на минутку на её груди. Он чувствует, как его тело напрягается, как ему хочется взять её сейчас, зацеловать её везде, трогать, гладить, ласкать. Нина сама целует его, гладит по волосам, прижимается к нему всем телом. Он отвечает ей чуть настойчивей, будто учит. Хватает края сорочки, на секунду оторвавшись от горячих губ, и снимает её с Нины, а после и свитер с себя. Нежно, по-свойски рассматривает её. Она не стесняется. Просто стоит, смотрит на него, будто это все, чего она хотела.       Он аккуратно укладывает Нину на диван, нависая сверху. На мгновение он заглядывает ей в глаза с немым вопросом и, получив ответ, горячо целует её. Так, что все тело сводит.       Они оба знают, что это неправильно. Возможно, она пожалеет об этом. Но не сейчас. Сейчас ей хочется чувствовать его рядом. Чувствовать, как его грубые пальцы вырисовывают на её теле узоры, как жадно сжимают её ягодицы, отчего после останутся следы. Он снимает с неё нижнее белье, параллельно расстегивая ширинку своих штанов. Избавясь от последних элементов одежды, пальцами проникает внутрь. С её губ срывается тихий стон, а его мозг окончательно отключается.       Чувствует, будто Эверест покорил.       Ощущение великой победы. Когда то, чего ты так долго хотел и ждал, вдруг случается. А он ждал. Он всегда ждал её согласия, не настаивал. Он понимал и даже ценил. И только сейчас, когда, казалось бы, мосты были сожжены, он вдруг получил её. Её всю, от и до. У Суворова крышу срывало от того, как она стонала под ним, когда он полностью входил в неё. Как прижималась к нему всем телом, как руками перебирала его волосы, когда он целовал её грудь. Она позволяла ему все.       В какой-то момент, Нина осознала, что он — единственный, кого она по-настоящему любила и хотела. Что он тот, в чьи объятия хочется возвращаться даже спустя годы. Тот, о ком грезила четыре года, просила, чтобы он хоть раз приснился ей. Тот, после поцелуев которого, тело горит и просит ещё. Сейчас для них не существовало времени, будто тех четырех лет и вовсе не было. Будто она не уезжала, а он не служил. Вообще ничего, кроме них самих, не было. Она хотела насладиться им, а он — ею.       Потом они долго молчали, лежа на не очень удобном, узком диване. Казалось, что это молчание было слишком громким для обоих. Что делать дальше — никто из них не понимал. Понимали только то, что это останется исключительно между ними. Их маленьким, единственным общим секретом.       — Отец твой пригласил меня к вам на ужин в субботу, — вдруг вспоминает Нина, когда провожает Володю. Она наблюдает за тем, как он обувается, а внутри кипит всё. Если сейчас он скажет ей не приходить, значит это последний раз, когда она его видит. Сердце бешено застучало.       Вова смотрел на нее и молчал. Молчал не потому, что сказать нечего. А потому что не хотел лишнего сморозить.       — С нетерпением буду ждать субботы, — он улыбается и выходит из квартиры, быстро преодолевая лестничный пролет.       И если бы её окна выходили на сторону двора, то она бы смогла увидеть, как Суворов, выходя из подъезда, хватает ртом морозный воздух, поднимает голову к небу и улыбается. Как ребенок, которому купили желанную игрушку. Или как пацан, после первого поцелуя.

…Такую любовь обычно называют больной…