и звезды нам укажут путь

      О том, что у Люмин когда-то были крылья, Странник узнал совершенно случайно.       С момента начала их совместного путешествия минул почти месяц. Наконец они добрались до Фонтейна, и с самого момента, как ноги их переступили границу, они позабыли о том, что такое солнце и сухая одежда — не прекращающийся, пробирающий до поледеней нитки дождь осточертел уже к исходу второго дня. От ощущения острого дежавю зубы скрежетали у обоих путешественников, но они молчали, не став озвучивать то, что так сильно напомнила им здешняя погода, хотя это было очевидно — одного взгляда друг на друга хватало, чтобы понять: оба подумали об одном и том же.       Тем не менее, они справлялись.       Странник хоть и был куклой, но далеко не хлипкой деревянной марионеткой, чтобы развалиться от сырости на запчасти, да и Люмин отнюдь не сахарная, так что долгое время, слушая нытье одной лишь Паймон, он и подумать не мог, какую боль спутнице причиняла эта погода. И в Инадзуме, где до определенного времени денно и нощно бушевала гроза, и во время скитаний под проливными дождями сумерских тропик, и здесь… Но, ожидаемо, путешественница никогда не жаловалась.       Ни во взгляде, ни в движениях ее нельзя было проследить свойственной даже самым сильным смертным неловкости и топорности, вызванной болью — лишь очередное доказательство ее нечеловеческой природы и стойкости. И оттого узнать, что в одиночестве она рвет кожу на спине ногтями от судорог, для Странника стало еще большим шоком.       Он застал эту картину нечаянно, когда к концу недели они таки достигли столичного города Гидро региона и сняли номер в скромной гостинице южнее от здания Верховного суда. Это был тихий район с достаточно приличным ценником, чтобы вся их скромная компания не осталась совсем уж без гроша за душой, и все же на два номера им не хватило. «Мне и не нужно!» — отмахнулась кукла, — «У меня здесь свои дела, так что не жди!» — и был таков.       Люмин же с Паймон оставалось лишь пожать плечами. А ливень, между тем, не прекращался… Хозяин гостиницы заверял, что в Фонтейне не всегда такая погода, нет, просто дорогие гости приехали в столицу Гидро региона не в лучшее время! Люмин все понимала, но какое это имел значение, если от разрывающей боли в спине выть ей хотелось здесь и сейчас?..       Когда Странник вернулся в гостиницу через балкон их комнаты, было уже далеко за полночь. Где он был и что делал столько времени в сыром дождливом Фонтейне?.. Люмин часто задавалась подобными вопросами, но никогда не задавала их вслух. Он и раньше так делал: мог уйти, иной раз не сказав ни слова, пропасть на многие часы без предупреждения, но, в конце концов, точно нагулявшийся пес, рано или поздно возвращался «домой». Находил их, где бы они ни были, и в большинстве случаев даже приносил с собой что-то полезное: карты сокровищ, провизию или просто интересные слухи. Со временем у Люмин исчезли причины подозревать его в чем-либо и переживать. Она взяла за правило: не сомневаться в нем и не задавать вопросов.       Возвещаясь, Странник не ждал, что его встретят. И время позднее, и Люмин в последние дни выглядела особенно уставшей, так что, проникая в маленькую комнатушку на втором этаже и прижимая к груди небольшой белый сверток, он рассчитывал застать Путешественницу безмятежно спящей в их общей кровати. Вместо этого, едва вступив на деревянные полы, он встретился глазами с двумя золотыми лунами, чей мутный, поддернутый пеленой боли и блестящий от собравшихся в уголках слез взгляд вперился в него, заставляя мелко вздрогнуть. В этот же миг ему показалось, что он увидел то, чего не должен был. Пересек черту, заглянул куда не следовало, хотя и поневоле, и впервые ощутил чуждую ему… как будто бы неловкость.       И, видимо, это слишком легко читалось на его лице, потому что Путешественница тут же завозилась в ворохе скомканного постельного белья, чуть тряхнув головой:       — Все в порядке… Это пройдет… Сейчас.       Дождь за окном вдруг смолкает — надолго ли? — и из-за плотных свинцовых туч осторожно выглядывает остроконечный месяц. В его холодном серебряном свете Люмин кажется особенно бледной. На обнаженных печах и лице блестит легкая испарина, на щеках — лихорадочный румянец. Ее волосы растрепаны, искусанные в кровь губы приоткрыты, и с них слетает тяжелое хриплое дыхание. В ином случае Странник нашел бы все это до безобразия привлекательным, если бы не одно «но» — боль и слезы, плотным туманом застелившие золото глаз, которое ему так нравилось.       Первое желание — возмутиться. Прикрикнуть, как он делал это обычно, завалить вопросами, за всем этим стремясь скрыть собственное смущение и замешательство, вызванные бессилием перед ТАКОЙ Люмин. Однако прежде, чем что-то громкое и колючее срывается с его языка, он слышит тихий, едва различимый в тишине болезненный стон. Путешественница жмурится, до крови вцепляясь ногтями в свои плечи и спину, и шумно валится обратно на кровать.       — Черт!..       Ему хватает секунды на то, чтобы отбросить на стоящий у окна стол белый сверток и приблизиться к ней. На языке вертятся десятки вопросов… Но он не задает ни одного.       Странник — не фонтейнский джентльмен, он даже просто не «хороший парень», который подаст платок, утрет слезы, утешит. Нежность? Забота? Все это чуждо кукле без сердца и души. И все же, он деликатно накидывает на дрожащие обнаженные плечи плед, без слов помогает подняться и провожает до ванны, за дверью которой Люмин скрывается от него на долгих пятнадцать минут. Проблем с терпением у Странника тоже отродясь не наблюдалось — как хищник он умел выжидать часами и днями ради достижения цели… Но сейчас, как ни странно, его с трудом хватило даже на чертовых пятнадцать минут, четырнадцать из которых он нервно рассекал их маленькую комнатку широкими шагами. Даже звон подвесок любимой шляпы вдруг стал раздражать настолько, что в конце концов он просто отбросил ее в угол. В этот же момент ручка двери в ванную щелкнула, опустившись.       Он дернулся, как от щелчка затвора застрельщиков Фатуи.       Их глаза снова встретились. Теперь взгляд Путешественницы был куда более осознанный, но все еще мягкий, чуть надломленный. Его — вопросительный, возмущено-пытливый, впился в нее, но острый язык не торопил. Словно зверь носом землю роет, но ждёт, не смеет наброситься.       — Спасибо… — его имя на ее губах действует почти как успокоительное, но даже этого недостаточно, это не даст ответа на главный вопрос, — Я сейчас всё объясню.       Так, мрачной фонтейнской ночью, когда впервые за долгие недели над регионом ненадолго стихла безумная гроза, Странник узнал о том, что у его луны когда-то были крылья.       Сидя в кресле напротив, поджав колени к груди и обняв себя, Люмин впервые выглядела перед ним настолько открыто и беззащитно. Она всегда была сильной. Смелой, яркой… Холодной или гневливой, веселой или задумчиво-спокойной, но никогда — совершенно беззащитной. Уязвимой, слабой, измученной. Рассказывая ему о столкновении с Неизвестной богиней и о безжалостно вырванных крыльях, она словно выворачивала свою душу наизнанку.       Он, хмурый, сидел в противоположном углу в тени и слушал не перебивая.       Когда же монолог кончился, повисла тишина.       Она молчала, вперив взгляд в пол и чуть раскачиваясь в глубоком кресле; Странник молчал, задумчиво глядя куда-то в стену и постукивая пальцами по мягким подлокотникам. Тишину прерывало лишь тяжело дыхание единственной из них двоих, кто дышал, и тихие таки часов на стене. Тик-так… Тик-так… Он не знал, как долго длилось это молчание, но прервать его, словно разбив вставшую в ушах плотную стену из толстого льда, сумел лишь дикий ветер, внезапно распахнувший хлипкие балконные двери. Взметнулись занавески, упала, разбившись, ваза.       Люмин вздрогнула, едва было подорвавшись с места, но Странник не позволил ей сделать и шагу — рукой надавил на плечи, толкая обратно в мягкие объятия кресла, а сам подошел к застекленным дверям, закрывая их. Опять мелко зарядил дождь.       Кап-кап, кап-кап…       Коротким был перерыв. Заслышав это, Люмин снова поежилась, вся сжалась, и это не укрылось от внимательных темных глаз. Он поджал губы.       — Я никогда не замечал на спине шрамов.       — Их нет. Крылья не росли прямо из спины… Но они были соединены с нами на нервном уровне… Это трудно объяснить.       Было заметно, как тяжело ей даются разговоры об этом. Вот, оказывается, где ее больное место, запрещенная тема. Она словно птица, что больше не может взлететь, и физическая боль здесь — лишь малая часть, самая крохотная доля причины ее слез. Это — не боль, лишь напоминание об истинной боли, что жила внутри нее. Утрата важной части себя.       — Я понял. — обрывает это хождение по мукам Странник. Он не склонен к состраданию и заботе, нет… Но видеть это сил больше тоже не хватает, — В любом случае… Аргх, тебе следовало просто сказать об этом! Я придумаю, как унять судороги — делов-то! В этом мире не настолько отсталая медицина! На кой черт нужно было мучить себя?! Нет, правда, я все чаще сомневаюсь в твоей разумности!       — Не думаю, что это возможно.       — Не спорь! — отрезает он, нервно дергая уголком губ. Кукла замирает напротив кресла, и Люмин смотрит на него снизу вверх, усталая, сонная, едва заметно дрожащая, — Женщина… От тебя одни проблемы.       — Жалеешь, что согласился пойти со мной?       — Да! Будь проклята та ночь, когда я с тобой связался! А теперь иди спать, пока боль не вернулась, потом опять не сможешь заснуть! Не могу больше видеть эту постную рожу.       Он ворчит, ругается, плюется ядом налево и направо — теперь это снова Странник, которого она знает. С его помощью она поднимается с кресла и ложится в перестеленную кровать.       — Ты не останешься? — слабо удивятся она, когда, бросив на нее одеяло, он не ложится рядом, а снова отходит к балкону.       — Нет. Мне не нужен сон. Ради всего святого, просто усни уже и всё!       Он уходит. Опять.       А на следующее утро Люмин обнаруживает на столе белый походный плащ и склянку с какой-то терпко пахнущей мазью. Незадолго до этого, помнится, бывший предвестник ворчал на ее не по погоде открытое платье… Как только же Путешественница заворожено развернула вещь, не требующую от нее расстаться с любимой одеждой, но способную сберечь от дождей и ветров, из складок капюшона выпала записка:       — Что это? — удивленно вскинула брови Паймон, — Хм… «Сегодня в час дня возле здания суда. Я нашел способ связаться с Фокалорс». Ой, это он сделал? И когда только успел?! А это что? Похоже на какую-то мазь… Странно, зачем она?       Но Люмин не отвечает.       Она сжимает в руках мягкую белую ткань с голубым узором по краям, вдыхает прохладный травянистый запах средства, которое непонятно когда и как достал Странник, как и встречу с Фокалорс, и не задает вопросов. Вместо этого ее переполняет такое тепло, что хочется расплакаться. С тех пор, как исчез брат, никто не заботился о ней так, как это несносная кукла.       — Эй, Люмин! Люмин, ты чего молчишь? Всё в порядке? У тебя странное выражение лица…       — Да… Да, все чудесно. Паймон, поможешь нанести это на спину? А потом пойдем к зданию суда. По дороге я, кажется, видела чайную лавку. Надо будет зайти.       — А? Ты захотела чай?       — Ну, можно и так сказать.       Люмин не задавала вопросов — в них не было нужды. Их доверие друг другу, вопреки всему, вечно. А все остальное…       А все стальное неважно.