в начале был огонь
6 декабря 2023 г., 14:24
Их пути пересеклись на широком тракте, что пыльной лентой пролегал меж зеленых сумерских холмов и витой линией уходил за горизонт, туда, где кончались владения Дендро архонта и вступили в силу законы Фокалорс. После перерождения бывшего предвестника Фатуи как Странника и прихода к какому-никакому консенсусу, пожалуй, никто из них не ожидал, что новая встреча произойдет настолько скоро.
Однако, вопреки человеческим домыслам, надеждам и ожиданиям, полные загадок и опасностей дороги Тейвата всегда всё решают единолично, и Странник с Путешественницей столкнулись вновь посреди тракта, где в тени холма притаились потерявшие страх хиличурлы.
Он появился внезапно, как и в каждую из их встреч — к этому невозможно подготовиться или привыкнуть.
Порывом беспокойного ветра он ворвался на поле боя и своим появлением переменил всё в раз, спутал все карты и ей и врагам. Когда он в деле — всюду хаос, анемо рассекает воздух и пространство, раздувает огонь в пылающие шторма… В этом хаосе легко кружится голова, но Люмин не позволяют потерять контроль над ситуацией — неужто после того случая с Сёки но Ками спасать ее вошло у него в привычку?.. Воздушный клинок вспарывает землю позади нее, этим оттесняя нападающего со спины митачурла, и этого хватает, чтобы она, не мешкая, успела взмахнуть своим клинком, в ответ прикрывая спину куклы.
В конце посреди дороги — лишь они вдвоем, и новый порыв ветра приносит из леса запах сладких тропических цветов и фруктов, смешивающийся с запахом крови поверженных врагов.
— Выглядишь дерьмово, Путешественница. — предсказуемо до смешного, так в его стиле.
Без задней мысли, намека на целенаправленное оскорбление… Просто что на уме — то на языке. Ей в пору оскорбиться, ощутить укол раздражения, но отчего-то его непосредственное чистосердечие в этот раз лишь забавит Люмин. Она улыбается, убирая меч.
— И я рада тебя видеть, Странник.
Эта искренность, хоть и грубая… в мире, полном лжи и тайн, как-то по-особенному теперь влияет на Люмин.
***
По мере того, как они приближались к лагерю пустынников, раскинувшемуся за холмом, спутники Люмин становились все мрачнее и напряженнее. Паймон удовольствия от появления в их скромной компании Странника в принципе не получала, а доводы о том, что он спас ее подругу парой минут ранее маленькое создание не сильно успокаивали, и в этом ее вполне можно понять, учитывая то, сколько до этого раз кукла пыталась Путешественницу убить. Однако и новый попутчик от времяпрепровождения со странным летающим существом воодушевления не испытывал. Всю дорогу они грызлись и припирались на все лады, как кошка с собакой, но в итоге чем ближе и громче становились звуки уд и думбек, тем тише делались и споры этих двоих. В конце концов, Паймон застыла в воздухе, сжавшись в пугливый комок, и громким шепотом закричала: — Они могут напасть на нас! Люмин, они обязательно нападут! — Заткнись и не шуми! — рыкнул на нее в ответ Странник, — Я разберусь с ними за пару секунд. — Замолчите оба, пожалуйста… — в конце концов не выдержала Путешественница. Она устало потерла лоб рукой, искоса поглядывая в ту сторону, где уже виднелись всполохи лагерного костра, — Пустынники пустынникам рознь. К тому же, после примирения Пустыни с Академией многие из них перестали представлять угрозу. Если они не разбойники, а простые наемники, то они ничего нам не сделают, а может даже разрешат остаться на ночь возле их костра… На Паймон, предсказуемо, слова Люми все же подействовали — малышка немного присмирела, глубоко задумавшись, поле чего активно закивала в знак согласия. Ей оптимизма не занимать, да и словам подруги она привыкла верить, а вот Странник… Он, ожидаемо, не преминул выразить свой скептицизм и несогласие: — Ну конечно, а ещё поздним ужином угостят и в лобик поцелуют! — он скрестил на груди руки, — Ты бы сама позволила остаться в своем лагере какому-то бродяге? — Да. — не долго думая, дала утвердительный ответ Путешественница, — Ночи здесь холодные. Едва открывший снова рот Странник так и сомкнул тонкие губы. Ничего и не нужно было говорить — его презрительно-насмешливый взгляд всё говорил за него. Однако позволять кому-то оставлять за собой последнее слово все же было явно не в его характере, и лишь потому, в конце концов прогнав скептицизм и замешательство прочь, он бросил, брезгливо скривившись: — Так поступают только наивные идиоты. Но раз не верите мне — вперед! Я немало отморозков повидал, и они — едва ли исключение. Они нападут, Путешественница. И я окажусь прав, спасая тебя в третий раз. — Ну… Боги ведь любят троицу, верно? Иронично, учитывая, что сейчас их как раз трое, и двое из них — сами почти Боги. Он усмехнулся, оценив шутку, хотя и был убежден, что вот-вот посмеется снова — с минуты на минуту, когда они в две пары рук все же зачистят лагерь песчаных ублюдков. Вот только… правда в этот раз осталась за Люмин. Пораженный до глубины души пустынным гостеприимством, уже через пару минут Странник сидел возле приветливо потрескивающего сухими ветками костра, а в руках у него была миска, полная ароматного пилава. Рядом с ним — самозабвенно уплетающая свою щедро наваленную порцию Паймон, теперь, похоже, и позабывшая о своих недавних страхах, а с другой стороны — странно улыбающаяся при взгляде на него Путешественница. В ее глазах отражается огонь и чудные танцы местных девиц. В них жесткость и решительность смешиваются с нежностью, там теплятся переживания, горести и радости, удачи и поражения. По ту сторону двух золотых лун — космос, целый мир, нет — сотни миров!.. Но из всего того множества, что можно было обнаружить в них, Странник нашел именно то, что заставило его раздраженно поморщиться: — Я вижу победный блеск в твоих глазах. И насмешку… — проворчала кукла, — Хочешь, чтобы я признал неправоту?! — Ну что ты, нет, конечно нет!.. — тут же поспешила отвернуться и примирительно поднять в воздух раскрытые ладони Люмин, но только Странник не дурак, и улыбка на ее губах, едва сдерживающая рвущийся наружу смех, не укрылись от колючих глаз. — Да как же! Лжешь из рук вон плохо. Мир вокруг был наполнен духом пустыни. Треск сухих веток в огне, на нем — жаркое пряное варево, бурлит в стареньком медном котле. Музыкальные инструменты в грубых руках крепких загорелых наемников поют, да так ладно и мелодично, что и верится с трудом: как могут такие здоровые неотесанные бугаи вроде пустынников создавать нечто настолько прекрасное?.. Они играют увлеченно, не хуже музыкантов лучших фонтейнских оркестров, и смуглотелые наемницы в вызывающе открытых одеждах вьются под эти ритмы вокруг высокого костра, пленительно и опасно, как смертоносные кобры. Они изящно заламывают тонкие руки, выгибают спины плавно, в так музыке, и описывают восьмерки пышными бедрами, ими гипнотизируя, вводя в транс. Люмин невольно залюбовалась этим зрелищем — настолько аутентичной и головокружительной казалась ей эта странная пляска, сама атмосфера, наполнявшая воздух… И, как видно, этот восторженный взгляд, с которым она наблюдала развлечение пустынников, не остался незамеченным. Одна из танцующих девушек вдруг покинула круг сестер и подруг, плавно, точно кошка, направившись в сторону гостей. Странник ту же напрягся, готовый в любой момент отражать атаку, но девушки, ни одна, ни другая, не обратили на это никакого внимания. С широкой улыбкой наемница протянула Путешественнице руку, как бы приглашая ее присоединиться к ним, на что Люмин, удивляясь самой себе, вдруг смущенно затрясла головой: — Что вы, не стоит, правда… Я совершенно не умею танцевать! «Ложь!» — ее тело знает, и потому, вопреки словам, Путешественница все же медленно но верно поддается зовущей ее красавицы, манящим ее рукам, которые с радостью принимают гостью в свой круг. Сначала движения ее неловки. Люмин смущена и в обществе смуглотелых гибких красавиц чувствует себя чем-то инородным, неправильным, совсем как бледная поганка. Движения скованные, шаг — неестественный… На мгновение она жалеет, что вообще согласилась на эту авантюру, но потом ей вдруг вспоминаются иные танцы пустынников — с оружием. В этом танце тонкие воинственные девушки соединяют нежность шелка и остроту стали, а мужчины кружат в руках обнаженный сверкающий хопеш, угрожающе и прекрасно. Эта техника Люмин самой знакома не понаслышке, ясна как день. И вот, движения становятся увереннее, плавне… Она вспоминает свою поступь во время боя, все свои движения, выпады, переходы, а за ними из памяти пыльной нитью тянутся воспоминания из других миров — как из других далеких жизней, где ей нет-нет, а приходилось танцевать. Воспоминания эти поблекли, картинки выцвели, но тело в их подсказках и не нуждается — его память куда долговечнее и надежнее. Люмин чувствует каждую свою мышцу, контролирует безошибочно каждый вдох. Она вторит движениям пустынниц, втягивается в круговорот из бедер и рук, позволяя себе сегодня больше, чем когда-либо. Она это заслужила. Она так устала и, похоже, давно нуждалась в чем-то подобном… Танец помогает забыться. Кружит, уносит вдаль под звуки уд и думбек. Она прикрывает глаза: видит звезды, видит десятки и сотни миров, своего брата, их дом… Открывает — и видит тех, кто с ней сейчас: восторженную, радующуюся как ребенок Паймон, что глаз не может оторвать от непохожей на саму себя подруги, и какого-то потерянного, поблекшего Странника. Он ощущает себя чужим на этом празднике жизни, чужим во всем этом мире. Люмин понимает это так внезапно, на контрасте с тенью и светом, музыкой и тишиной, в которой кукла предпочла остаться по привычке. О, как же ей знакомо это чувство… Когда Паймон долго нет рядом, ей тоже становится не по себе, а Странник и вовсе один всегда. Всегда одинокий пилигрим на дорогах Тейвата. Без близких, без друзей… Потерянная душа, начавшая с чистого листа по собственной воле. Люмин не уверена в том, что движет ей, но в какой-то момент она вырывается из сумасшедшего круга и подплывает к нему, протягивая бледную, пахнущую маслами сумерских мастеров парфюмерии руку. Он смотрит удивленно с пару секунд, но тут же возмущенно трясет головой: — С ума сошла? Я не стану этого делать! Бесполезная трата времени! — Ты даже не пробовал. — терпеливо улыбается Люмин и без спроса подхватывает чужие ладони. Она сжимает его тонкие пальцы в своих и чуть тянет на себя, призывая подняться, поддаться ее уговорам; смотрит из-под ресниц призывно, как будто даже почти умоляюще, зовет с собой. Путешественница растрепанная перед ним, но в этот раз не из-за боя, а взбудоражена безудержными пустынными танцами, и грудь ее вздымается прерывисто от тяжелого звучного дыхания, — Ну же! Доверься мне! Вдруг… она наклоняется к нему. Близко-близко, настолько, что ее горячее человеческое дыхание опаляет его ухо, шепча одно единственное слово — имя, что дала ему тогда, в их последнюю встречу. Которое ОН позволил ей ему дать. То, которое знают лишь несколько человек во всем мире, то, что связывает их двоих незримой нитью. Знак того, как он однажды уже доверился ей больше, чем кому-либо. Так же внезапно Люмин разгибается, отдаляясь так опасно, все дальше от него… Странник сам себя понять не успевает, когда по инерции вдруг вцепляется в ее хрупкое запястье, дергает на себя и рывком поднимается сам, так что Путешественница вся оказывается в его руках. Хитрая лисица. — У Мико понабралась?.. — шипит он ей в лицо, — Решила поиграть со мной?! Но Люмин лишь улыбается лукаво, щурится, сжимая в ответ его руки, и тянет на себя, обратно туда, куда зовет музыка. — У нее есть чему поучиться. — Путешественница!.. — Ты можешь звать меня просто Люмин. Он на мгновение теряется, но тут же расплывается в ухмылке: — Манипуляторша. — Возможно, но до тебя мне в этом еще далеко. Она мило улыбается в ответ, он — смеется, открывая для себя все новые и новые грани своей луны. — Учишься острить, Люмин? — выделяет имя, дразня, будто пробует на вкус. — Демонстрирую когти. Тебе ведь так больше по душе, не правда? — склоняет голову так очаровательно, что можно умереть. Странник сдается, ему нечего ей возразить. Да и в этом жестоком мире, где для всех они лишь Странник и Путешественница, знать имена друг друга и произносить их уже кажется чем-то особенным, значимым, во всяком случае для куклы. В особенности для него, имя которому и дала сама Люмин. Его луна зовет его танцевать, и он, отродясь этого не делавший, отчего-то поддается, вверяя себя ее рукам. Он никогда не танцевал, не знает, как делать это правильно, потому поначалу повторяет за ней, неловко и осторожно учится у Путешественницы. Но вот она снова отдаляется от него, словно убегая, кружится белой лилией вокруг костра, отчего все внутри Странника переворачивается. Он поддается ни то инстинктам, ни то музыке — не разобрать, но дальше он танцует сам по себе, так, как велит ему тело, и словно бросается в погоню за кружащейся луной. Они движутся нога в ногу, переплетают руки, сближаются так, что их лица оказываются в миллиметре друг от друга, и вновь отдаляются, не разрывая зрительного контакта, страстно желая воссоединиться вновь. Их тянет друг к другу, их захватывают эмоции, они кружат вокруг друг друга как спутники вокруг своих планет, как лебеди на воде: черный и белый. Странник поддерживает Люмин, с восторгом и удивлением смотря на то, как она доверяется ему, откидываясь на чужие руки и закрывая глаза. Он позволяет ей касаться себя, она — держать ее за талию, они то близко, то далеко, ими владеют эмоции и музыка, так что оба уже не замечают ничего вокруг, только глаза оппонента и ритм, отдающийся стуком сердца где-то внутри них самих. У Странника его нет, но в эти минуты кажется, что оно готово выскочить из груди. В конце концов, Люмин падает, выдыхаясь, и он ловит ее без раздумий. В ее глазах теперь ни огонь, ни танцующие пустынницы — только он сам. Ее взгляд блуждает по его лицу, утомленный, но такой счастливый. — Ты доверился мне… — пространственно подмечает Путешественница, так и не стремясь покинуть чужие руки. Она смотрит на него снизу вверх, а он не спешит отталкивать ее, всматриваясь в золотые луны глаз. — Ты не оставила мне выбора… — в коне концов тихо шепчет в ответ кукла. Едва накатившая эйфория отступает, возвращаются страхи и сомнения, отчего он делает шаг назад — пытается отвернуться, спрятаться от проницательного взгляда, что душу из него вытаскивает, смотрит в самую глубину, но Люмин не позволяет ему ускользнуть снова. Только не сейчас, когда она увидела его настоящего! Того, кто сможет понять ее одиночество в этом мире, с кем боль можно разделить на двоих как лучшее вино, кому, быть может, сумеет довериться… Ее ладони опускаются на холодные щеки, поглаживают острые скулы, вынуждают вновь смотреть в глаза, — Что ты… — Пойдем со мной? Он и впрямь слишком похож на нее саму, на ее брата… Такая же одинокая душа. Как и у нее, у куклы нет дома, и цель его призрачна и далека. Найти сердце, найти себя, искупить грехи — на это могут уйти годы, десятки и сотни, если не тысячелетия! Пройти этот путь совсем одному… немыслимо. Это слишком жестокая, горькая судьба, даже для кого-то вроде него. Странник не святой, но Люмин не желает ему такой участи. Она чувствует в нем что-то такое родное, схожее… Они — два безымянных пилигрима этого мира, и желание ухватиться за схожую душу в этой бесконечной тьме чужого становится невыносимым теперь, когда ей удалось разглядеть в черном пепле алмазно чистое и сильное сердце. Многогранное, неоднозначное. — Давай попробуем еще раз? Этот мир… слишком велик, чтобы быть в нем совсем одному.
