Пластилиновая ёлочка

Я опять затерялся в себе, Потерял себя и теперь не могу найти. Да, я думаю, я могу сломаться, Я опять затерялся в себе и я чувствую себя незащищённым....

Полночь. Сэнд ненавидит это время суток. Потому что понимает: очередной день прожит зря. Никаких выводов не сделано. Он разрушен. Снова пойман в ловушку собственной наивности. Рэй — непрошенный гость в тёмном царстве покоя. Медленно проникает тонкими лучами взбалмошности, заставляя кровь воспламеняться от невыносимо жаркой ухмылки и пронзительно страстного взгляда. Поглощая безумной нуждой и беззвучной мольбой:

«Спаси меня. Согрей меня. Подари смысл цепляться за жизнь»

Каждый раз Сан убеждает себя, что последний раз отвезёт пьянчугу домой, накормит утром простецкой яичницей с колбасками, поможет с вечеринкой, составит компанию, внимательно слушая тихое бормотание полусонного богатенького мальчика или храня уютное молчание, изучая, кажется, незамечаемые им движения в такт струящейся из винилового проигрывателя музыки. Но, вопреки обещаниям, всё глубже проваливается в Рэя, позволяя жалобно просящему голосу овладеть сердцем, идти за ним хоть в пустоту Небес, хоть в подземелье Ада.

Только не молчи, Рэй.

Рэй пахнет отчаянием. Отчаянно хочет стать для кого-то всем миром. Ищет понимания в безучастных лицах толпы. Пытается выкарабкаться из собственноручно вырытой ямы, отводя чёрный взор от надгробия, на котором вот-вот проявится дата его смерти. Старается научиться любить. Сэнд видит эту кровавую борьбу в прикосновениях, когда Рэй тянется к нему, чувствует вкус огня в поцелуе, пронизывающем болью, ощущает слепую ярость в объятиях, сковавших всё тело, обвивших змеиным захватом. Друзья думают, что знают Рэя, как облупленного. Сан же считает иначе: пьяный, весёлый, несносный, бросающийся деньгами налево и направо Рэй — лишь маска. Как бы они его не любили, не поддерживали, для них он — ракушка. Невероятно красивая, ранящая неосторожные пальцы и сокрытая в тёмных глубинах всегда неспокойного океана. И только Сан дрожащими пальцами дотрагивается сквозь холодную толщу до колючей брони. Ранит кончики, шипит от боли, но крепче обхватывает твёрдые корявые стенки, приоткрывая. — Сэнд. Рэй шумно сглатывает. — Прости меня. Рэй плачет. В ладонях Сана ракушка рассыпается, обращаясь в песок. Голубая жемчужина блестит, отражаясь в капельках слёз. Сэнд сильнее сжимает Рэя, утыкаясь носом в смоляную макушку. Шепчет: — Я здесь. Никогда не покину тебя, — и чувствует, как Рэй цепляется, вжимает в себя до невозможности глубоко вздохнуть. Царапает спину через тонкую ткань майки. И кричит, кричит, кричит в поцелуй, задыхаясь во рваных вздохах Сана. Сэнд думает, что допускает ошибку. Боится, что полночь унесёт мираж, и сердце Рэя опять обрастёт шершавым панцирем, закрывая от него чуткого, светлого, но надломленного мальчика. Детские шрамы вечно болят, и каждый избавляется от боли по-своему. — Я люблю тебя, Сэнд. Люблю…,— на Сана смотрит туманная ночь, сыплющая звездами на щёки, краснеющие бледным рассветом. Рэй трепещет от волнения, всматривается в родное лицо, страшась узреть на нём насмешливое неверие. И слепнет от яркой счастливой улыбки, отныне и навеки греющей каждую секунду в сутках. И глохнет от голоса, произносящего еле слышно: — Я тоже люблю тебя.

Будь моим другом, Держи меня, укутай меня, Разверни меня. Я маленький И нуждаюсь в тебе... Согрей меня и Дыши мной...